Глава 5 · Волчьи бега

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДОРОГА. ВОСТОЧНЕЕ БЕРЛИНА. 8 января 1742 года.

Утром рысцой ехали по окраинам Берлина — не впечатляющая уже «экзотика» вокруг меня. Повидал.

Отобедали в Мальхове, у озера.

Вновь скучна дорога.

Размеренно.

Своим чередом.

Ну, и слава Богу. Бранденбургская столица осталась позади. Бешенной погони вроде нет. Даст Бог — вырвемся.

Едем на восток.

Лениво.

Поездка в возке удовольствие ещё то, но я уже привык. Хорошо хоть снега намело в ночь, а то бы мы намучались на берлинских мостовых. Скептически посматриваю на стонущего Брюммера. Уж, кто бы жаловался. Если бы не я, то помер бы он тут давно. Утренний энтузиазм его угас, клюёт носом. Похоже жар начинается. Плохо, что я забыл осмотреть его повязку в Потсдаме. Суетно было с утра, не до этого. А в дороге осмотреть его негде. Вот пересел к нему в возок, а то представится ещё до ночёвки.

Я делаю, что могу. А, что я могу?

Плохо тут с медициной. Совсем плохо. Практически обхохочешься. Не так давно тут доктора во время чумы с клювами ходили. Такими. Мощными. С полметра длиной. Почти шучу. Травами клювы набивали. Ароматическими. Чтоб гекатомбы гниющих тел во время эпидемий не так портили чувствительные рецепторы медикусов. Впрочем, в середине восемнадцатого века ситуация немногим лучше. Я окончил Кильский университет по части медицины, я знаю. Не буду живописать, но, поверьте мне на слово.

Никогда не подозревал, что я великий медик. Теперь главное, чтобы остальные об этом не заподозрили. Могут возникнуть вопросы.

На самом деле с медициной плохо даже в Европе, в России же, вряд ли за пару-тройку тысяч лет что-то принципиально изменилось. Народная медицина, ворожба, поверья, примочки, заговоры. Что-то работало, что-то нет. Впрочем, я тут грешу на родное Отечество. Дипломированные иноземные медики и у нас наличествуют. В столицах. Тот же Лесток. А в Европах, в глубинке их, ничем не лучше Руси-матушки, новомодные медикусы, большей частью коновалы и шарлатаны. Генделя с Бахом вот здешние офтальмолУХи уморили или уморят скоро. Медикусов здесь больше, чем в России, и доступны они не только аристократии или очень богатым хворящим. Но, для простого люда они дорого выходят, простолюдин больше к знахарям да цирюльникам ходит. Цирюльникам разрешено кровь спускать, а тут половину болячек этим лечат. Поэтому, хочу заметить, народные травницы и костоправы, и даже ворожеи с заговорами, эффективнее медикусов.

В целом же, народ помирает массово. И аристократия, и местный вариант будущих буржуа, и крестьяне с горожанами. Огромна детская смертность. Просто чудовищна. Когда вам кто-то говорит «в таком-то веке средняя продолжительность жизни составляла всего…» плюньте ему в морду. Прямо с носака плюньте. Это неправда. Даже при плохой медицине люди вполне живут сейчас до семидесяти и дольше лет. Если, конечно, выживают в первые пять-десять годков своей Богом отпущенной жизни. А с этим как раз проблема. Даже в России крепостная девочка девяти лет от роду, как ликвидный товар, стоит целых шесть рублей, а полугодовалая всего пятьдесят копеек. Утка стоит три копейки. Это для сравнения. Вот и считайте ценность человеческой жизни в середине XVIII века. Особенно сызмальства.

Антропологи утверждают, что естественный отбор и всё такое — это хорошо. Мол, в третьем тысячелетии люди разучились выживать, а медицина научилась спасать кого надо, и тех, кого, с точки зрения естественного отбора, и не следовало бы. Нужна выбраковка популяции. Не знаю. Я не в этой области специалист. Знаю только одно — в России самым катастрофическим образом сейчас не хватает людей. Это просто катастрофа.

Где-то я читал, что в середине XVIII века численность населения Земли всего-то была на уровне 600 миллионов человек. А население России — 16 миллионов. Меньше Москвы моего времени. Правда или нет — я не знаю. И никто не знает. Бескрайние территории. И даже в центральной части никого нет.

Мимо проносились заснеженные поля. Пруссия. Противник, сосед и друг России на века. Как тут обернётся — я не знаю. Могут ли Россия и Германия дружить или, хотя бы, понимать друг друга? Да, могут. Германия — она разная. Знаю это и по этой жизни, и по той. Может удастся к лучшему и её историю повернуть.

Посмотрим.

Насколько я помню, Россия едва не оттяпала в ходе войны с Пруссией себе Восточную Пруссию. И лишь воцарение моей тушки спасло будущую Германию от потери целого огромного края. Ну, я постараюсь таких подарков Фридриху не делать.

Самим пригодится.

А, с медициной, да. Вот, Брюммер пример. Повезло ему. И я рядом оказался, и рана не слишком серьезная, да, и, вообще. А на войнах смертность жуткая. Большей частью санитарные потери от ран и дизентерии.

И это при том, что людей остро не хватает. Никаким перенаселением пока не пахнет. Особенно в России. Горстка людей пытается освоить гигантские просторы. И защитить их вдруг что. А ведь у тётки в державе ни Кавказа, ни Новороссии, ни Крыма и Кубани, не говоря уже о Приморье, нет! Для их завоевания и освоения живые люди нужны, много, а у нас и половины нет! Можно ли поднять уровень медицины и снизить смертность, включая детскую? Можно. Не вдруг. И не за двадцать лет. Но, можно.

Грядёт, так или иначе, Великая Французская революция и прочие наполеоновские войны. Огромные потери и разорения. Крымская война ещё. Но, там не столько и не только медицина, но и транспорт. Дороги нужны… Железные… И связь. Без неё железке никак… Негоже лошадьми-то…

С этими мыслями, я задремал. И снился мне летящий сквозь зиму паровоз…

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. БРАНДЕНБУРГ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 8 января 1742 года.

Капитан шведской гвардии Бартель уже третий час пил пиво. Неплохое, как и само заведение, в котором он сидел. Он бы должен был приехать ещё с утра, но смерть русского посла задержала его до полудня в Берлине. Густав Бартель был уверен, что Серж будет недоволен, и первый час здесь даже думал, что тот просто не спешит выйти, мстя за такое некоролевское опоздание. Но этот час затянулся. Капитан ломал голову в догадках. Беда что ему нельзя было самому заявится к де Брилли или послать за ним. Встретится за столом они должны были как-бы случайно.

И вот полчаса как он услышал о чём шепчутся служки:

— И что хозяин будет делать с французом? — спросил молодой.

— Да пока в чулан снёс, что б не портился, — ответил высокий.

— Кого ждёт? Родственников или падре?

— Да послал Курта в Берлин во французское посольство, их человек был — пусть они и разбираются.

Какой-то француз похоже здесь преставился. Если это де Брилли, то пора переходить с пива на горилку или польскую водку.

— Эй, любезный, — позвал «швед» подавальщика

— Долить пива, герр капитан или окорока подать? — материализовался рядом долговязый служка.

— Лучше шнапса плесни, — Густав поднял градус.

— Будет исполнено, чего-нибудь ещё? — служка старался угодить щедрому гостю.

— И горячего. Я вот думаю остановиться на ночь. Номера у Вас есть? — непринуждённо спросил Бартель.

Служка замялся.

— Даже не знаю, господин капитан, как и сказать.

— Ну так у управляющего, дурень, спроси, — изобразил нетерпение Густав.

— Господин капитан, у нас номер только один, но там вещи покойника, — затараторил служка

— Хм, удивил, — Густав Бартель сделал «покровительствующее лицо» — я не из брезгливых.

— Так номер проплачен и из посольства приехать должны, боимся пропадёт что, — слушка сомлел. — Никак невозможно.

— Соберите вещи усопшего в мешок, опечатайте, если хотите я даже подтвержу, что вы ничего, когда складывали не взяли. Мне номер нужен, — «начал заводиться» Бартель.

— Так там не топлено, — сдался трактирный

— Пока будете убирать — протопите, — отрезал «швед», — что там с французом случилось то?

— Так, это, дуэль была.

— Убили значит, — по мнению казачьего сына Григория Орлика, служившего лично французскому королю, Серж де Брилли всегда был для его ремесла не сдержан, вот и поплатился. Швед Густав Бартель, кем Григорий Филиппович был согласно имеющимся документам, считал так же.

— Нет, сам помер! — служка стал приходить в себя.

— Ну, упокой Господь его душу. Неси горячее, хлеб и шнапса. Окорок ещё.

«Шведский капитан» «потерял интерес» к покойному.

— И сам мигом ко мне, дам тебе гутергрош — расскажешь, что было. И как. А то скучно у вас.

— Три! — воспрянул подавальщик.

— Не наглей, я за три тебя самого продам. — Орлик знал цену информации.

— Так история интересная, да, и, Мартину пока он за меня будет работать заплатить надо, — упорствовал служка.

— ДВА мариенгроша, а там посмотрим, что расскажешь, — отрубил «швед».

Немец кивнул и побежал за заказом.

Еда была дрянь, а вот рассказ интересный. «Бартель» узнал и несчастном Серже, поцеловавшим лошадь в репицу, и о раненом самим Сержем фон Брюммере, и юном враче из Киля. Узнал даже и то, что слуга этих господ вынес какую-то шкатулку от покойного, за что, сообщившего об этом хозяину уже после отъезда кильцев, «в Дрезден кажется», Мартина побил хозяин. И где теперь их искать? Проскочившая фамилия «фон Корф» особенно напрягла Орлика. Такую же фамилию слышал он в числе последних видевших вчера русского посланника. Говорили, что он доверенный человек при новой русской императрице.

По итогу Григорий Филиппович отдал запрошенную подавальщиком цену. Вернувшийся хозяин, извиняясь, отказал «господину капитану гвардии» в комнате. Но это скорее радовало. Теперь у сотрудника Secret du roi («Секрета короля») голова болела только о трёх вещах: кому досталась пропавшая шкатулка, можно ли её найти, и стоит ли сообщать в Санкт-Петербург или только в Париж о пропавшей шкатулке. Ему казалось, что что-то он ещё упустил. Он решил подумать об этом позже — дорога в Берлин длинная.

Убираясь с видимой обидой «за сорванный постой» Григорий Филиппович, всё же решил, что о гибели курьера и причастности к этому фон Корфа и некого фон Брюммера из Киля маркизу де Шетарди в Санкт-Петербурге знать надобно. У Орлика были старые семейные счёты с проклятой Россией.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПЕРЕДНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ПЕНКУН. 09 января 1742 года.

Мы танцевали вальс. Я и моя Ирина. Молодые и красивые. Боже мой, как мне хотелось крикнуть: «Остановись мгновение!». Нет, не это!!! Не останавливайся никогда!!!

Мы кружили в вальсе. Вокруг нас возникали образы, сады, дворцы, рощи, розовые кусты, прекрасные люди, райские облака в божественном небе

Я старался сказать Ирине: «Я тебя люблю». Кричать, целовать, нести её на руках, но губы не слушались, а руки и ноги просто двигались в такт мелодии.

Вот мы почему-то на каком-то перроне. Любимая целует меня в губы и шепчет: «Будь счастлив».

Гудок паровоза и она остаётся на вокзале, а мой путь куда-то. Мы никогда больше не увидимся…

— Граф, хорош дрыхнуть. Дел полно. Приехали.

Хмуро смотрю на разбудившего.

— Корф, ты — скотина. Такой сон…

Кивок.

— Прости, мне не было видно отсюда. Ваша шпага, сударь!

Ловлю на лету шпагу. Видимо я барона так достал, что он решил меня научить полезному в нынешнее время делу поединка и фехтования в целом. Нет, Брюммер меня тоже учил. И он хороший мастер. Но, учил без души, по принципу «отвяжись». Бастиан как учитель лучше, но его стезя — это скрипка и штуцер, так что в фехтовании я пока усвоит только основы. Корф же взялся за дело вполне всерьез. Так что звон шпаг сопровождал каждую нашу остановку в пути после Эберсвальде. Беглый осмотр Отто и «к барьеру!». Через час — по пять минут, ноги размять и согреться. Сейчас вот на фоне местного мини-замка вытанцовываем, пока Крамер пошёл выяснять, где в этой глуши остановиться.

Финт — туше, выпад — парирование… Я новичок, но не отступлю.

Барон замечает:

— Если бы я не знал, что ты — внук Петра, я мог бы догадаться.

— Похож?

Звон металла.

— Внешне? Не так чтобы слишком.

— Тогда что?

Звон. Вольт, рипост…

— Туше!

Я его достал! Продолжим.

— Ангард!

Блеск металла в свете заходящего солнца.

— Взгляд. У деда твоего взгляд был примерно таким же. Яростным… Но… У тебя он более… глубокий… страшный… а у Великого он часто… был на грани яростного безумия… Он не видел препятствий… Не получилось сразу? Попробуем ещё десять раз… Ты… Не знаю… Может жизнь в Киле наложила отпечаток… Петер… не верь никому… И мне не верь. Будь собой… Всё у тебя получится… Туше!

Острие его шпаги у моего горла.

— Петер, не верь никому. И мне не верь. Я тебе не друг. Лишь шпаге своей верь. Ангард!

Солнце почти зашло, но, мы вновь сошлись в сверкающем поединке.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГАТЧИНА. 10 января 1742 года.

— И где же волки?

— В лесу, Ваше Императорское Величество. Не извольте беспокоиться. Охота — всегда в распоряжении Вашего Величества. Леса дикие. Тут всякой живности полно. А изволить соизволите, так и на Дворцовую площадь доставим к вашему удовольствию, Государыня.

Князь Куракин демонстрировал полное почтение и глубочайшую лояльность. Ещё бы, с его-то чередой пожалований, следствий, помилований, и, вновь, следствий. Уж, точно он предпочитает роль самого радушного подданного, который досточтимо принимает свою Властительницу, чем беседы в «келье» графа Ушакова.

Он служил разным Государям и Государыням. Жаловали и владеньями, и поместьями, и опалой, и каторгами.

Он служил всем. И обоим Петрам. И Анне Иоанновне. И малолетнему Ивану Третьему. И теперь вот служит Елисавете Петровне, которая пожаловала ему должность сенатора. Хотя, казалось бы, он не был другом новой Императрице. Но, она сочла полезным приблизить его к себе. И даже почтила благосклонностью его приглашение устроить охоту на пожалованных ему землях.

И, она, Высочайше соизволила.

— Волков на Дворцовую площадь не надобно. Нам тут и своих некуда девать. А к вам, что ж, извольте! После Новогодия и Приеду!

Приезд в дикую Гатчину — то ещё испытание. Ужасная зимняя дорога сквозь лес. Целая вереница саней, каких-то кибиток, навьюченных лошадей, солдат и офицеров гвардии, слуг, конюхов и прочих. И, конечно же, огромное количество тех, кто не мог не принять участие в охоте. Государыня пожелали, значит, так тому и быть. И озаботится всем нужно заранее.

Князь спешил, снаряжая в Гатчину целые вереницы распорядителей, егерей, обслуги, припасов, зарядов для фейерверков, еды, питья, прочего веселья. Что есть Гатчина? Деревня в лесу на дороге. Господский дом. Постройки. Трактир.

Скоро в эту дремучую благодать ворвутся тысячи шумных людей, лошадей, подвод, живности, солдат, кутерьмы, свирелей, храпа коней, звона металла, глухого топанья копыт и ног, хохота и женского смеющегося визга, бравых уханий, парадных команд, бульканья, звуков тех, кто едва успел (или не успел) отбежать от основной колонны, перекличек, смеха, капризов, невозможности или желания — всего того, что наполняет роскошь Императорской Охоты.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПЕРЕДНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ДАММ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 10 января 1742 года.

Мы пили пиво. Просто и без затей. Барон выглядел очень озабоченным:

— Ну, что скажешь, злодей?

— А чего это я злодей?

Корф криво усмехнулся:

— Всю дорогу ты твердил, что спляшешь на могилке Брюммера. Вот и сглазил.

Я лишь скривился.

— Говорил. И спляшу. Когда-нибудь. Но, тащить его дальше с собой — ему верная смерть. Рана вскрывается в дороге. Отто много крови потерял, пока я не прижег и не перешил. Теперь ему нужен покой, уход и хорошее питание, а не дорога, сквозняки и морозы. Доктор Шмидт со мной согласен. Больному нужна хотя бы неделя отдыха.

Но, офицер по особым поручениям Её Величества лишь недовольно покачал головой.

— Это очень некстати, Петер. Очень. Мы не можем задерживаться. По условиям игры, мы находимся во вражеском стане. Нас ищут. Денег у нас немного. Да и Брюммер в хорошем госпитале сразу наведёт на нас.

— Местные госпиталя — дрянь. Но, везти его с собой тоже невозможно.

Кивок.

— Согласен. Это не выход. Как вариант — дать твоему этому местному эскулапу денег, чтобы он его придержал у себя частным образом хотя бы пару-тройку дней. А потом уж госпиталь. Мы будем уже далеко отсюда.

— Николай Андреевич, — перешел я на русский, — всё так, но Русские своих не бросают!

— Хм, — фон Корф чуть задумался, но быстро ожил, — и ты думаешь, что Отто — свой?

— Да, хоть и гад, но свой, — твёрдо ответил я.

— И что прикажете, Ваше Королевское Высочество, нам делать в связи с этим?

— Есть у меня одна идея…

…

Вы спросите, как мы дошли до жизни такой? Поторопились мы в Потсдаме, повязку я с утра у Брюммера не осмотрел. Да и бодрый он был тогда, даже чрезмерно. Слишком даже. В дороге стало ему хуже, начал мёрзнуть и носом клевать. Только встав на ночлег в Эберсвальде увидели, что рана вскрылась. Я планировал вначале осмотреть этот «город первого прусского паровоза». До него ещё далеко, но мастеровые могут отсюда понадобиться. Да и хотелось посмотреть, где будет в девяностых жить мой старший сын, уехав, когда у меня были проблемы с рейдерами. Но, как и с Потсдамом, — не судьба! И всё «спасибо» фон Брюммеру!

Как приехали, разместились, я Брюммера осмотрел и поднял суету. Местный врач был где-то за городом, так что чистить, прижигать и шить рану Отто мне пришлось вместе с Бастианом. Даже убедил Корфа заплатить хозяйке за куриный бульон и шницели. Фарш нынче рубят — мясорубок в корчмах нет, так что «котлетки» дороги. А потерю железа Брюммеру восполнять надо. Еле убедил его выпить смешанную с молоком куриную кровь. Раньше он меня никогда не слушал, делал только то, что ему надо. Комнату пришлось брать на всех. Зато её хорошо протопили. Так что Отто как казалось к утру оклемался и на следующей ночевке в Петкуне даже начал шутить. Да, и, здешний кровяной флёц уплетал «на всю мою зарплату». Но, вот как мы въехали в припортовый Дамм, рана его снова открылась. Он стал «гореть» и забываться. Кетгута у меня осталось мало, вот пришлось приглашать местного эскулапа. С ним вроде привели Отто в чувства, но он очень плох. Доктор Шульц даже сказал, что у меня талант и я делал всё как надо. Ещё бы он не сказал за полтора гульдена, крохобор. Пришлось платить мне из кильских денег. Пользуясь случаем, я их у больного фон Брюммера изъял. Но с такими тратами завязывать надо.

— И чего же ты придумал, Высочество? — с лёгкой иронией и мне показалось надеждой сказал Корф.

— Надо передать его на попечение моим родственникам, в Шттетине.

— И тем рассекретить себя? — Корф был немного насмешлив.

— И да, и нет, — продолжил я излагать заинтересованному слушателю. — Отто дня два не говорун, а отвезёт его Крамер, он человек надёжный и расскажет только то, что мы ему разрешим.

— Муж твоей тётушки троюродной — губернатор, ты думаешь он за нами погоню не пошлёт? — продолжал сопротивляться фон Корф.

— Не пошлёт, Крамер скажет, что мы уже второго дня как свернули в Польшу, да и не особо оно князю Ангальт-Цербстскому надо. Мы, так или иначе, его провинцию завтра покинем.

Корф покачал головой.

— Ну, не знаю, мы потеряли Отто, теперь ты ещё отошлёшь и Густава. А нам, если что, ещё полторы тысячи вёрст по чужим краям ехать. И тебя беречь.

— Всё будет хорошо, господин премьер-майор! — подбодрил я его, — Крамер у нас оборотистый, он Отто сдаст и к нам вернётся.

Корф всё ещё думал.

— К тому же Николай Андреевич, что похороны, что госпиталь обойдутся нам дорого, а родственникам сразу платить не надо, — выложил я последний козырь.

— Ну, пока твой — лучший из вариантов, — согласился наконец барон. — Не будем откладывать. Утром уже дальше ехать надо.