Глава 7 · Охота по-Царски

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДАЛЬНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. АМТ КЁСЛИН. БУБЛИЦ. ЛЕСНАЯ ДОРОГА. 13 января 1742 года.

Анжей остановил своего коня и прислушался к лесу. Где-то там, довольно далеко, раздавался волчий вой.

— Панство, я пас. Я довёл вас до опушки, но, увольте, дальше я не поеду ночью ни за какие деньги! У меня семья, жена и четверо детей, на кого я их оставлю? Нет-нет, увольте!

— Любезный…

«Любезный» проводник решительно замотал головой.

— Даже не уговаривайте! Ехать ночью ТУДА? Матка Боска! Да вы просто сумасшедшие! Я не знаю, что вы натворили, от кого бежите или кого догоняете. И знать не хочу, правду сказать. Но, Христом прошу, вернёмся в постоялый двор! Утром поедете. Ей Богу, вы не знаете мест здешних. Дурная слава об этой дороге. Никто не ездит тут в одиночку даже днём! Гиблое место!

Корф хмуро глядел в чащу.

— И что там? Разбойники?

Местный поляк замотал головой.

— Нет. Они там есть, но, ночью, когда приличные люди спят, они тоже спят в своих лагерях в лесу. Какой смысл караулить дорогу, на которой ночью нет никого? Они ловят тех, кто вечером припозднился или с рассветом спешит пересечь лес от греха подальше. Нет, ночью там не надо бояться разбойников. И, при определённой доле удачи, если не сломать лошади ногу и не свернуть шею себе, то, вполне можно и проскочить.

— Тогда что?

— Господа, я вас предупреждал ещё в Бублице. Волки. Спасу нет от волков!

— Но, любезный, ты подрядился доставить нас до польской границы.

— Днём! Не ночью! Матка Боска, как вы не понимаете⁈ Это верная смерть! Я верну деньги, но я не поеду ночью! Я говорил — нельзя ночью!

Барон поморщился. Ну, говорил, провожатый. Говорил. А какой выбор у них?

Интересуюсь у местного «любезного»:

— А как же разбойники и волки уживаются в одном лесу? Ночью, по твоим словам, в лесу волки хозяева.

Тот кивнул.

— Истинно так, мой пан. Но, волки выходят к их жилищам только когда жрать совсем нечего. Опасаются. Немало голов из их стай перебили разбойнички-то. Да, и дымом крепко пахнет. И не высовываются лиходеи из землянок своих по ночам. Нужду можно и в бадью справить, а вынести уже утром. Прошу простить за мужицкие речи. Волки запоминают опасные места и не ходят туда лишний раз. А вот дорога — это их царство. Дичь в лесу нужно ещё выследить и загнать. А на дороге для них так настоящие охотничьи угодья!

Киваю, оглядываясь по сторонам. Место ночью выглядело даже не жутковато, а откровенно страшно! Чёрный лес. Половинка луны выглядывает иногда между тучами. Всего нашего освещения — факелы, коих может и не хватить. Сколько их там с собой возьмёшь⁇! Вот то-то и оно! Да, и мешают факелы в темноте, ибо не видишь ничего, кроме колышущегося неясного пятна света под ногами лошади. Зато огонь виден в лесу издалека! Тем более волкам, с их-то ночным зрением!

Верно говорили в моё время — плохая примета ехать ночью. В лес. В багажнике. Со связанными за спиной руками. И с заклеенным скотчем ртом. Когда рядом с тобой чёрный пластиковый мешок и пахнущая землей лопата. А из салона автомобиля доносятся азартные голоса тех, кто уже делит между собой твоё добро.

Но, Корф был непреклонен. Нас тут целое отделение. Ну, почти. Зато, у нас есть оружие и факелы. Верно сказано — разбойники промышляют на Большой дороге в сумерках или уже на рассвете. А волки… Шум, крики и выстрелы должны их отпугнуть. Факелы опять же.

На это проводник лишь покачал головой.

— Пан, дорога пользуется дурной славой не ради красного словца. Если волки оголодали, то их не остановит ничего. И если вы твёрдо решили вскоре предстать перед Святым Петром, отвечая за свои прижизненные грехи, то послушайте совет — не подпускайте волков к лошадям упряжки. Особенно к ведущей лошади. Если она упадёт, то конец всем. Разорвут.

Корф подумал и кивнул.

— Хорошо, любезный. Что ещё нам надо знать?

Тот пожал плечами.

— Не знаю, как и сказать, пан. Я не шибко учёный словами говорить. Только вот, если самый матёрый волк, то это не всегда вожак. А вам нужен именно он. А часто вожак стоит позади молодых и смотрит, как-то давая команды. Как — я не знаю, но волки его слушаются. Найдите такого и убейте его. Первым. Там ещё будет волчица. Вот она и ведёт стаю. Без неё и без вожака стая перестанет на вас прыгать. Не всегда так бывает, но, говорят, верный шанс. Сам не знаю. Говорят, так. Уж прошу простить если что не так.

Барон почесал нос. Сунул руку в карман.

— Вот тебе монета сверх оговоренного. Не болтай лишнего в Бублице. Если что — уехали ночью в лес. Ты — отговаривал. Вернулся. А мы поехали к волкам. Понятно?

Проводник даже перекрестился.

— Типун вам на язык, пан! Нельзя так шутить. Тем более ночью, тем более здесь!

— Езжай.

— Тихой и ясной дороги вам, панове. Храни вас Бог. Свечу в храме поставлю. За здравие и спасение ваших душ.

— Спасибо, любезный. Хорошей дороги и тебе.

Мы стояли на дороге и смотрели вслед «любезному». Факел он не зажигал, полагаясь больше, на память лошади, своё чутье дикого человека и призрачный свет луны меж тучами.

— Ну, что, едем?

Корф посмотрел на меня. Как будто от меня тут что-то зависело.

Возможно, это были пустые опасения, но барон считал, что возвращаться нельзя. Нас могли кинуться. Кто угодно мог. От Фридриха до всяких местных лиходеев. Войсковому разъезду из Кёслина до Бублица скакать ночью часа три. Не заночуешь. А уж, если слух о «бесхозном молодом герцоге» пойдёт по округе, то, минимум, что нас (меня) ждёт — ожидание выкупа где-нибудь в амбаре, ведь денег у нас собой почти и не осталось.

Такие вот у нас дела.

Оружия у нас мало. И это не многозарядный дробовик и даже не автомат Калашникова. А шпаги не сильно помогут, если на тебя бросаются сразу с нескольких сторон.

Нет, шанс был. И шанс не столь призрачный, как может показаться. Ехать тут не так далеко. Часа за два должны управиться. А там уже и Польша.

Да. Выбора нет.

— Едем!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГАТЧИНА. 2 (13) января 1742 года.

Большая поляна в лесу наполнилась шумной жизнью. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы маленькая деревня приняла такое огромное количество высокородной и блестящей публики. Это был не первый выезд Двора, так что всё было более-менее привычно. Разжигались костры, ставились большие и малые шатры, чинно ходили вельможи, улыбаясь и ненавидя, бегали и дурачились скоморохи и паяцы, разносили горячее, холодное и горячительное служки, готовились охотничьи команды, лесничие и местные готовились к большой охоте.

На вечер Императрице обещали представление и большой фейерверк.

На глаза появился глава Тайной канцелярии и Лисавета не удержалась от весёлого вопроса:

— И где же волки?

У Царицы было прекрасное настроение. Ушаков поклонился.

— Всему своё время, Ваше Императорское Величество. Зверей сначала нужно загнать, не так ли, Государыня?

Она благосклонно улыбнулась.

— А вы ценитель, Андрей Иванович. И почему вас все не любят?

Вновь куртуазный поклон:

— Лишь бы я их любил, Ваше Императорское Величество. Стоит вам только пожелать.

— Ох, Андрей Иванович! Улыбнитесь хотя бы!

— Как будет угодно, Вашему Императорскому Величеству.

Ушаков улыбнулся. Императрице.

А она ему.

Следствие шло своим чередом. Плаха ждёт своих посетителей. Да, постояльцев там не бывает. Всё там ненадолго совсем. К радости толпы, которая так любит, когда казнят тех, кто ещё вчера был Хозяином Жизни.

Сегодня охота на волков. Факелы. Флажки красные. Охотники на номерах. Загонщики пошли.

Большая Императорская Охота началась.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДАЛЬНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. АМТ КЁСЛИН. БУБЛИЦ. ЛЕСНАЯ ДОРОГА. 13 января 1742 года.

Ночь. Лесная дорога. Чуть стонет ветер в ветвях, да полумесяц светит. И волки воют. Может на луну. А может по нашу душу устроили совет. Идея ехать в ночь нравилась мне всё меньше. И, судя по мрачному выражению Корфа, ему тоже. Но, тут уж ничего не попишешь. Как говорится, назвался… кем я там назвался? Впрочем, какая разница. Волкам даже для меню моё имя не нужно. Читать они всё равно не умеют.

И, честно сказать, наш арсенал вызывал у меня определённые сомнения. По всем позициям. Во-первых, нас было просто мало. Во-вторых, пусть мы по местным хронологическим меркам и обвешены оружием, как Рождественская ёлка, но огнестрельное оружие суть одноразовое. Что толку от того, что я могу выстрелить из ружья, а потом из пистолета? Толку ноль. Даже если я попаду в кого надо и куда надо (что совсем непросто), то, и что дальше? Перезарядить «пушки» я всё равно не успею — никто не даст мне минуты, чтоб возиться с зарядами, порохом и прочими пулями. И полминуты мне не дадут. Что дальше? А ничего. Шпага. Дага. И то ли тесак, то ли бебут. У меня даже пистолета нет. Корф сказал, что мне он без надобности, а ему пригодится.

Меня запихнули в закрытый возок, и барон строго-настрого запретил мне казать нос наружу. Остальным же предписано было меня охранять любой ценой, даже если волков или разбойников придётся загрызать зубами.

Диспозиция у нас такая. Корф верхом на ведущей коняке моего возка. На козлах Крамер и Бастиан. Впереди ещё один возок. Там Йенс и Бергхольц на козлах и Румберг на коренной. Возница немец не сбежал, как лях. Говорит, что ездил пару раз здесь в Польшу. Потому первым возком и правит. Бастиан же с Бергхолцем у нас охотники, потому при огнестреле. Факелы горят только у Корфа и Румберга. Первый со шпагой и пистолетом, у Густава же только шашка какая-то. Возницы вообще при кнуте да кинжале. В возках груда незажжённых факелов, но сейчас это просто палки. В первом возке никого нет, я во втором я в заточении. Как принцесса какая, прости Господи.

Семеро. «Смелых». На всю голову ушибленных. Вот и всё, собственно. Вот и все. Твёрдые орешки из нас так себе. Не получится у нас, как у джентльменов Дикого Запада, лихо и смеясь, палить из винчестеров из окна вагона поезда по бегущей по прерии живности. Пока у нас веселье так себе. Вой всё ближе. Да и поезда у нас нет. Нигде в мире нет сейчас поездов, что уж тут говорить об этих диких краях. Впрочем, и со мной на Царстве железная дорога в этих землях появится очень нескоро. Не нужна мне здесь «железка». Совсем.

Больно щипаю себя за руку. Ау, мечтатель!

А, нервы у мечтателя ни к чёрту. Уже бизоны и поезда в голове.

Из возка плохо видно. Возок, вроде крепкий, но, кто его знает. Пулю стенки точно не выдержат, про волков ничего не скажу. В окна может и прошибут. Знаю, что они больше собачек. Видеть в живой природе приходилось. Неприятные были встречи. Но я тогда был не один, да и огневых средств у нас было побольше.

Выстрел. Второй.

Альфред Веруш-Ковальский (1849–1915)

Кто стрелял и куда — мне не видно. Крик Корфа. Мат. Визг, ругань, рычание. Вновь визг, возок сотрясается. Внезапно распахивается правая дверка и внутрь суется огромная волчья голова с яростными светящимися в свете факелов глазами. Ищу руками свой холодняк.

Бебут.

Рис. «Бебут» крайний справа.

Дверь отворяется шире. Волк прыгает на ходу, открывая мне левый бок. Колю, как получилось. Вроде не в ребро. Визг. Кровь. Бульканье. Вжимаюсь в левую стенку. Бью бебутом с плеча. Места для размаха мало. Шпагой или саблей точно бы не справился. Но у меня клинок короткий, хоть и со шпажной гардой. Возок снова подкидывает. Зверь выпадает.

Вижу, что, перескочив через моего подранка (хотя какой подранок с дыркой у сердца), ко мне готовиться запрыгнуть второй. И этот волк явно крупнее первого.

Кричу «КОРФ!» и отчаянно пытаюсь закрыть дверь.

Полностью не успеваю. Но перед самым влётом в створ что-то сбивает серого в полёте. Он врезается в бок возка. До меня доносится гром, и я закрываю-таки злополучную дверь своей кибитки. Острая боль. Стон. Что-то жжет руку. Кровь. Моя кровь. Возок подкидывает на очередной кочке или на волке. Я, держа дверь, ударяюсь о крышу башкой. Искры из глаз, темнота…

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГАТЧИНА. ГОСПОДСКИЙ ДОМ. 2 (13) января 1742 года.

Елисавета смотрела в огонь камина. Вести из столицы глубоко беспокоили её.

Итак, бумаги не найдены.

Ни вообще, ни ГЛАВНАЯ.

Ситуация. Плохая ситуация. К этому делу нельзя подключать Ушакова и Тайную канцелярию. Её письма — это обоюдоострое оружие. Кто знает ЕЁ ТАЙНУ — становится слишком могущественным человеком. И потом, единственное спасение — убить всех, кто знает о Тайне. Убить, пока они не убили тебя.

Собственной службы, навроде Тайной канцелярии, у Елисаветы нет. Возможности ограничены. Очень бы помог молодой Корф в этой ситуации, но его нет, он занят не менее важным делом — сопровождением Наследника Русского Престола.

Ситуация. Если не приедет Наследник, то её власть сильно пошатнётся. Но, если Наследник приедет, а письма всплывут, то Наследник очень быстро станет именно Императором. Или итого хуже: вернут Ивана III Антоновича. Анна Леопольдовна её точно не пощадит, да и Петра не помилует. Изведёт род петров. Этого нельзя допустить. Никак нельзя!

Где письма, чёрт бы их побрал!

Минутная слабость. Письмо Алексею. Всего записка. «Душа моя, Алёшенька!» И прочее. Она так счастлива была тогда, да и не думала ни о чём. Ведь кто она была? Никто.

Алексей тоже сглупил и не сжёг записку, которая сейчас хуже горящей бомбы.

Императрица собственноручно подбросила дрова в огонь.

Камин слегка притух, приспосабливаясь к новой порции топлива. Минута. И вновь пламя разгорелось, бросая свои языки к каменному жаркому своду.

Сожгла бы она сама сейчас эти письма? Нет. Не сожгла бы ни за что!

Несмотря на всю опасность для её правления, и всю опасность для неё самой. Не сожгла бы.

Эх, Корф, где ты там сейчас? Ты тут так нужен!

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.

Ку-ку-ры-ку, КУ-КУ-РЫ-КУ!

Звук был тихий, но я проснулся словно от вспышки. В голове гремели громы и сверкали молнии.

Правая рука стала искать смартфон с надоедливым картавым будильником. Левая зудит.

Мобильника не было. Что-то кольнуло ладонь, и я разлепил один глаз.

Матерь Божья! Где это я?

Потягиваюсь, тру глаза. Темень страшная.

Та-ак. Больше на ощупь обозреваю что вокруг меня сеновал, накрыт я какими-то овчинами. А рядом со мной что-то холодное. РУКО — ЯТЬ! Бебут это мой! Я же им вчера рубанул волка. Как жив только остался, не понимаю.

Потом гонка через ночь и лес. Прочь! Быстрее! Прочь отсюда!

Лишь когда оторвались от волков, уже в Польше, Корф добрался до меня, явившись демоном в моё тогдашнее полузабытье.

Тройка. Нападение волчьей стаи. Альфред Веруш-Ковальский, 1885 г.

…

— Очнулся? Живой?

— Не дождётесь! — с отбитыми щеками хмуро отвечаю «реаниматору».

— Ну, шутишь, значит, жив, дурака кусок. Зачем дверь открыл?

Мотаю головой.

— Это не я… Сама она…

— Угу. Трогай!

Это он уже возницам кричит. Волки отстали, но могут и передумать. Возок дёрнулся и начал набирать ход.

— Что это у тебя, Петер?

Он поднимает какой-то ошмёток с меня.

— Ухо! Волчье. Хм. Откуда?

Огрызаюсь:

— Бежало мимо.

— И чем?

— Бебутом,- отвечаю

— Чем-чем?

— Ну, тем клинком что мне оставили, — уже злюсь я, — вон валяется в крови.

Полусабля русская пехотная 18 век (1762).

— Полусаблей? Да, дела. Хм. Как он только прорвался, не понимаю. Я ж его ещё на подлёте картечью сбил. Вроде.

Киваю. Спасибо Корфу, а достал бы меня второй. Но, отпуская, страх, как тот автор «жжёт».

— Вот именно, что «вроде». А они живее всех живых, что тот Ленин.

Вопросительный взгляд:

— Лени́н? При чём здесь монастырь?

Киваю, злясь на свой язык. Хорошо хоть под Потсдамом действительно есть этот Лени́н.

— Да закрыть его никак не могут, — отшучиваюсь и перевожу тему, — Николай Андреевич, у меня рука горит. Сильно.

— Прости, Бебут, тебе тоже прилетело дробью. Вскользь. Я не видел тебя в возке. У тебя там ссадины только, я их уже порохом прижег. Ничего страшного. До свадьбы заживёт. Вот если бы он тебе голову откусил, то было бы некрасиво. А так — ерунда. Шрамы украшают мужчину. Спи. Силы понадобятся…

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.

Лежу. Всё болит. Даже приятно. Жив, курилка.

Вчера как отбились от стаи и пересекли границу Польши — влетели сюда. Фон Корф сразу в лучший дом постучал. Войт (староста местный) господ (нас) увидел и в дом позвал. Я тоже зашел. Хоть воды колодезной выпил и себя перевязал чем нашлось. Товарищей осмотрел и к лошадям. Видно, здесь меня и отрубило на сеновале.

Ощупываю «одеяло»: тулуп. Добротный. Кто-то меня укрыл. Да и сопит рядом на сеновале кто-то. Или это лошади сопят? Вряд ли. Явно человек.

Поднимаю корпус. Осматриваюсь.

— Пан’е, для чьего нье спишь? Може чьего потребуешь?

Девичий, почти детский шёпот, вернул меня в мир.

Тушка выражает готовность «потребовать». Интересуюсь:

— Як твое имя, паночка?

— Пан, кашуб? — говорит ночь справа удивлённо.

— По бабушке, — почти не вру я, — так кто ты, эхо?

Легкий смешок.

— Грася, отрочека Войта.

ОТРОЧЕЦА! Дочка значит. Какое хорошее слово. Запомнить надо.

— Как ты тут оказалась?

Лёгкая заминка. Переводит вопрос.

— Вьец отец нас деци на сено послал до лёжка, а тут вы…

Значит мы не одни. Ну может и хорошо, хоть и жаль.

— А шкурой меня кто прикрыл? Ты?

— Не. Отче! — уже с зевком ответила отроковица.

Ну, спи-спи, дитя. Меня тоже клонит спать. В погоне натерпелся…

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 3 (14) января 1742 года.

Власть всесильна, но она никому не даёт о своей бренности забыть. Особенно властителю.

Ушаков склонился в почтительном поклоне.

Императрица была раздражена.

— Это точные сведения?

Глава Тайной канцелярии позволил себе неопределённость.

— В этой жизни можно быть уверенным только во власти Вашего Величества.

Лисавета прикрыла глаза.

Вот что он сейчас хотел сказать? Намекнул, что власть её слаба? Или это скрытая ирония?

Опять заговор. В этот раз против неё самой. Господь искушает её, на верность данного Ему обещания. Трон позволяет быть милостивой, но, когда вокруг волки, то не спасают увещевания.

* * *

Вельц Иван. Зимний пейзаж (1895)

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.

Первый луч солнца пробравшись через какую-то щель снова меня разбудил. Я посмотрел по сторонам. Ни юной девушки, ни её братишек или сестричек (или кто там был послан спать на сеновал) не было. В селе с утра много дел.

Подошел к лошадям. Сказал спасибо ночным спасительницам. Надо будет хорошо накормить, и морковь дать если у местных найдётся. Вчерашнее пиво и страхи просились на волю. Ну, в деревне и в моё время с этим было проще. После и снегом лицо растёр. Сразу стало бодрее.

Красота. Мороз и солнце. День — чудесный!

' Под голубыми небесами

Великолепными коврами

Блестя на солнце, снег лежит…'

Жив. ЖИВ!

Благодать то какая! Свежесть, ширь… Душа радуется.

Пушкин вот ещё не родился, но дело его живёт! Так и хочется начертать на снегу: «ПУШКИН ЖИВ!». Жил, и будет жить! Я уж постараюсь.

Шутка. Почти.

Ах, как пахнет Родиной! Польский Бялы Бур ещё не она. Но, изменилось что-то в воздухе. Россия уже недалеко. Пусть между нами, сотни верст снегов. Но Я — ЖИВ! И теперь ничто не сможет меня остановить!