Глава 8 · Возвращение блудного деда
* * *
РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОДЛЯШСКОЕ. БЕЛЬСКИЙ ПОВЯТ. МЕСТЕЧКО БЕЛОСТОК. 22 января 1742 года.
Дорога через Польшу была довольно пресной. Ни тебе погонь, ни дуэлей, ни глупой пьяной бравады Брюммера, даже волки позорные (шутка) нам как-то больше не попадались.
Мы не особо прятались, хотя и не выпячивались лишний раз.
Нет, я не то чтобы жалуюсь, всё вошло в русло обычного для этого времени вояжа, со всеми его мелкими перипетиями и текущими неприятностями, но после бурных дней в Пруссии, моё ухо виртуально дёргалось на каждый лишний чих или звук. Ну, как у того кота, когда он спит, но уши всё равно шевелятся, оценивая обстановку и возможные угрозы. Или вкусности.
Восемь дней мы летели по Польше. Вислу мы переехали в Хелмно. Там стояли день — сильно мело. Я даже в тамошнюю Кульмскую иезуитскую коллегию успел сходить. Николай Андреевич перестал бояться того, что нас догонят, и меня с Крамером милостиво отпустил гулять. Что сказать — дыра дырой. У нас в советском ПТУ лучше учили. Потом, крупных городов по пути не было. Снега, леса, деревеньки под соломенной крышей. Костёлы, чаще деревянные, да панские усадьбы чуть побогаче.
В Цехануве встретили полнолуние и целые городок евреев, с десятком аптекарей и врачей. Пополнил сильно опустевшие после лечения Брюммера свои запасы. Как он там? Умер? Или жив и Фике развлекает… Лучше бы уж тогда почил. Ну и Бог с ним.
В Ломже иезуитскую школу даже смотреть не стал. Устал сильно, да и не чего время тратить. Они в эти времена все одинаковы. С утра въехали в Белосток. Уже за речкой простирается Литва, хотя, по сути, та же Польша. Речь Посполитая.
На полноценный город, по-здешнему — место, Белосток пока не тянет. Внешне — большая деревня, но уже не село, а местечко, живущее по магдебургскому праву. Католическая базилика, церковь православная, синагога. Нам, лютеранам, идти тут некуда.
Дворец Браницких уже стоит. Ворот правда знаменитых нет, да и половины парка. И зданий. Наверно, как Фридрих в Потсдаме «Прусский Версаль», так и очередной князь Браницкий здесь свой «Подляшский Версаль» ещё не достроили. Ну, Бог весть. Всё одно на окружающем фоне красиво.
Возок, чинённый в Хелмно, снова разладился. Бергхольц нехотя оплачивает ремонты из своей части «Кильской кассы». Я со своей «доли» попутчиков кормлю. Вроде до Риги нам точно денег хватит, пусть и очень-очень скромно. А у фон Корфа на лошадок точно ещё есть.
Гуляем по городку с Бастианом. У каждого по шпаге. У егеря моего заряженный пистоль под пальто стволом вверх. А со мной мой уже верный бебут. Он, конечно, просто тесак армейский или, по-уставному, полусабля, но название уже прижилось в нашей экспедиции. Меня тоже за глаза попутчики «наш Бебут голштинский» зовут или просто «Бебут». «Партийный псевдоним», так сказать. Ну не ухорезом, и на том спасибо. Отрубленное мной волчье ухо у меня через шею на верёвочке скрыто весит. Талисман мой, на пару с бебутом.
Проходим у церкви. Какой-то местный скрипач играет что-то жалостливо. Его узкая дорожная скрипочка-пошетта ладно звучит. Но особого прибытка в его шляпе от того нет.
Достаю мариенгрош. Кидаю в шляпу. Скрипач не преставая играть поклоном благодарит.
— Любезный, — обращаюсь на немецком, потому как вижу по всем чертам что играющий — еврей, а идиш тот же немецкий и есть.
— Слушаю, пана, — остановив игру местечковый талант заинтересовано обращается ко мне.
— Мы с моим наставником тоже играем на скрипке, и уже соскучились по ней в дороге, — начинаю я, — не позволили бы вы нам поиграть.
— Всегда рад встретить маэстро, но простите великодушно, служба скоро закончится, а мне семью кормить, — со всем видимым радушием отвечает скрипач, опасаясь видно больше не за свой заработок, а за скрипку.
— Новые мелодии, любезный, привлекут зрителей, и вы много что будете с того иметь, — продолжаю торг, отмечая, как на мой порядок слов удивлённо поднимается бровь скрипача, — в накладе не останетесь, слово дворянина.
В Польше много дворян из евреев, в Подолии так наверно из них каждый второй шляхтич. Свой я или нет — местный паганини не знает, но уже не может, не оскорбив меня отказать. Он протягивает инструмент.
Беру скрипочку. Нежно. Худа она боками. Но сработана добро. Встаю рядом с музыкантом, открывая подход прихожан к моему мариенгрошу, сиротливому лежащему в поставленной на снег шляпе. С чего начать?
«Аве Мария…»
Вижу интерес у выбравшихся первыми из церкви прихожан. Чувствуют, что мелодия духовная. В шляпу полетел первый медяк.
Так, теперь Бах. Который Иоганн Себастьян. Может «Менуэт». Учил в третьем классе музыкальной школы. Не знаю написал ли уже Бах его, если нет, то не сможет претендовать на авторские. К тому же я сильно импровизирую. Народ собирается. Для здешних мест это удивительная музыка. Даже на пошетте и в моём исполнении. Впрочем, на фоне хозяина инструмента я весьма неплох.
Добавим жару? «Мясковский 'Мазурка» — произношу я про себя, ибо Мясковский ещё даже не родился, но, уверен, живущие здесь мазуры узнают свою мелодию.
Народ оживился. Кто-то в толпе пританцовывает на месте.
Вижу у оградки женщину. То ли попадью, толи монашку. Смотрит сразу и восхищённо, и неодобрительно. Ну так не всё же горевать! На ограду храма садится голубка. Я весь в музыке. Давно так не накрывало. Голубка. Внутри всё как обмерло. Она дирижирует крыльями. Иринушка? Ну, нет, это музыка просто…
«Ланфрен-ланфра, ланта-ти-та…»
Играю и смотрю на голубку. На последних тактах она вспархивает делает надо мной круг, встречает вторую голубку, почти белую.
Птицы вместе снова садятся на ограду и как музыка затихает сизая голубица улетает. У меня течет слеза. Я опускаю руки. Передаю инструмент хозяину. Меня выводят из ступора редкие аплодисменты.
— Спасибо, любезный, — говорю я скрипачу.
— Нет. Вы, вы, — прерывисты выдает он.
Я машу рукой.
— Панич, у меня полная шляпа, — отмирает еврей, — заберите, это ваши деньги.
— Нет, они твои и божьи — уже спокойно говорю я, — по десятой части отдай своим в шул и этой церкви, а я возьму только одну монету.
Крещусь на храм по православному. Нашло что-то. Народ повторяет за мной и меня крестит.
Еврей кивает. Вытаскивает из шляпы наугад один тымпф и отдаёт мне. Я смотрю на зеленоватый кругляш.
На аверсе монеты написано «DAT PRETIVM SERVATA SALVS POTIORQ METALLO EST». С латинского: «Желание спасения Отечества превышает цену металла». Хорошее напутствие. Да и вложения, если считать в серебре, отбились как один к четырём по итогу. Будем жить!
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. 18 (29) января 1742 года.
Как всегда в таких случаях, весть о предстоящей казни разнеслась по столице со скоростью лесного пожара в сухую ветреную погоду. Толпы начали стекаться на площадь задолго до самого действа. Ходили слухи, что даже сама Государыня решила лично присутствовать на колесовании своих врагов. В этом вопросе (как всегда под страхом смертной казни и принудительной прогулки в Тайную канцелярию) мнения разделились. Одни говорили, что этого быть никак не может. Другие же ссылались на то, что она дочь Петра Великого и в неё его кровь. Рубить головы и руки с ногами, она, конечно, не будет, но лично поприсутствовать вполне может пожелать.
Под страхом ещё более лютой казни обсуждали и грехи приговорённых. Нет, собственно сама смертная казнь никого не удивила. Времена обычные. Времена суровые. Сама нынешняя Императрица Елисавета Петровна (Спаси Господи и Сохрани благословенную Помазанницу Твою!) могла при других раскладах оказаться в монастыре, в ссылке или, даже, на плахе. И многие были уверены ещё совсем недавно, что и именно так всё и закончится. Да, о перевороте знала почти каждая бродячая собака, но мало кто верил, что у Цесаревны Елисаветы хватит духу, а за ней вообще кто-то пойдёт против избранного Богом Императора Иоанна Третьего.
О судьбе малолетнего Государя шепталась вся столица и не только она. По крайней мере в тех частях, до куда уже доскакали гонцы или доехали сани. Зима. Реки в эту пору — это просто гладкие дороги. Никаких лодок или судов. До дальних пределов России новость о новой Императрице может идти чуть ли не год. И новость о любом сообщении оттуда будет в столицу добираться ещё столько же.
А пока — Санкт-Петербург. Васильевский остров. Площадь перед зданием Двенадцати Коллегий.
Эшафот.
Толпа.
Каре солдат.
Барабанная дробь.
Толпа замерла.
Кто-то шепнул:
— Государыня не приехала…
На шепнувшего шикнули сразу несколько человек, обеспокоенно поглядывая друг на друга. А вдруг из Тайной канцелярии? Или просто донесёт? Одно успокаивало — правило: «Доносчику первый кнут» по факту никто и не отменял. Могли спросить за ложный донос. Точно так же. На дыбе родимой.
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ДВОРЦОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 18 (29) января 1742 года.
Холодно и сыро. Ветер с Невы и с далёкого залива. Иван Анучин стоял в оцеплении между Зимним и Адмиралтейством. Зачем стоял? А затем, что приказали и поставили. Цепь их оцепления была довольно жидкой, большая часть Лейб-Компанейцев несла стражу внутри дворца или просто там грелась, в ожидании своей смены, ведь стоящих на морозе меняли каждые три четверти часа.
О том, что их выставят на караул вокруг дворца разговоры в их казарме ходили с самого вечера. Конечно, под угрозой смертной казни, как и всё, что связано с Двором, всем, что вокруг него, и самой Государыней. Оскорбление Величества — один из самых страшных законов. Кара и проклятие на поколения вперёд. Поэтому все болтали «по большому секрету».
Да и были перед глазами примеры, как опала сменялась милостью и наоборот. Казнимые сегодня на площади перед Двенадцатью коллегиями тоже были всесильными, пока сам Анчин и его товарищи не вознесли Государыню Елисавету Петровну на Престол Всероссийский.
О том, зачем их ставят вокруг Зимнего, мнения в казарме были разные. Чтоб враги Матушки убоялись. Чтоб разгорячённая казнью толпа не слишком стремилась выразить верноподданнические чувства. Были даже разговоры, что некие пособники казнимых злодеев попробуют отбить приговорённых, а потом пойти прямо на Зимний дворец. Другой сказ был о том, что сначала попробуют свергнуть Государыню, а уж потом идти отбивать Миниха, Остермана и прочих. Были и мнения, что во дворце, или в Адмиралтействе, или в Петропавловской крепости, или ещё где, прячут Ивана Третьего. И заговорщики хотят вернуть ему трон.
Так это или нет, конечно, никто не знал. По крайней мере из тех, кто стоял в оцеплении вокруг Зимнего дворца и Адмиралтейства. Петропавловскую крепость тоже усилили, но там ещё и пушки, а тут просто они стоят.
Холодно и ветер. Скоро ли смена?
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ДВОРЦОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 18 (29) января 1742 года.
Императрица смотрела в окно на Васильевский остров. Смотрела на лёд Невы. Как ей и положено в сие время года, река радовала город. Пусть нет судоходства, но замёрзшая Нева и каналы Санкт-Петербурга стали отличными мостами между частями столицы. Сани, гружённые чем угодно, сновали туда-сюда по ледяной глади. Конечно, река не была ровной, были и торосы, и наледи на пристанях, и обледеневшие суда, и лодки. Были и трещины, и полыньи. В темноте совершенно не стоило ходить по реке. Но, днем, с рассвета и до глубоких сумерек, река жила суетой, гомоном, запахом рыбы, товаров, тухлятины, дров, навоза, в общем, всего.
Временный деревянный мост от Дворцовой набережной до Васильевского острова, опирающийся на большие лодки, возводили с началом каждого сезона, в конце же сезона мост разбирали, или внезапно проснувшаяся ото спячки Зимы река вдруг ломала ледоходом всё, что понастроили люди, и потом снова, после окончания ледохода, возобновлялась переправа лодками и прочими судами, ходили по Неве военные корабли, радуя монарха.
Пока Елисавету не радовало ничего. Вестей от Корфа нет. Дела в Финляндии непростые. Ласси не спешит с известиями. Когда возобновится война? Войска ушли на зимние квартиры. Но, воюют и зимой. Весной начнётся распутица. Армии и лошади будут тонуть в грязи.
Сколько у неё времени?
Может месяц. А может четыре. Пути Господни неисповедимы.
Интересно, что сказал или посоветовал бы Миних? Но, у него уже не спросишь.
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД ДВЕННАДЦАТЬЮ КОЛЛЕГИЯМИ. 18 (29) января 1742 года.
Барабанная дробь.
Появилась вереница закрытых чёрных возков в сопровождении всадников.
Приговорённые.
Толпа зашелестела:
— Всё-таки казнят.
— Типун тебе на язык. Языки вырвут и всё.
— Колесуют, верно говорю. Я слышал от знающих людей.
— Господи, не говори ерунды.
— Сам — дурак.
— Да я тебя щас…
— Православные, рты закройте, не мешайте смотреть…
А смотреть было на что. Казнимых выводили из кибиток и, в сопровождении охраны, двигали в сторону эшафота. Там уже все требуемые лица. И Обер-прокурор, и священник, и протоколист. И, собственно, палач.
Ну, и сама плаха. Есть куда голову приложить. Или колесо. Тоже свободно пока.
Тут, как Государыня пожелает.
Первым шёл Миних. Он был почти весел. Бодр, так уж точно. Свежевыбрит (Государыня повелела разрешить ему бритву, ведь он ей дал Слово дворянина, что не убьет себя до казни), одет в чистый, с иголочки, военный мундир, со всеми орденами. Фельдмаршал шёл спокойно, что-то обсуждая с сопровождающим его на казнь офицером.
— Глянь, Тимофей, Миних-то с орденами!
— Ага. Щас с него их начнут срывать!
— Дурак ты, нашёл чему радоваться. Ему же их не просто так вручали. За дело.
— Это ты — дурак. Болтай меньше.
Оба любопытствующих оглянулись по сторонам и замолчали.
За Минихом вели Остермана. Почти несли. Небрит. Грязен. Безумный взгляд.
— Господи, что с ним сделали…
Никто не рискнул ответить на риторическую фразу.
За Остерманом шли остальные. Не сильно лучше.
Барабанная дробь.
Первого кабинет-министра подвели к плахе. Поставили на ноги.
Обер-прокурор огласил:
— Именем Её Императорского Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны…
Дальше шло перечисление «гостей плахи».
… Остерман приговаривается к смертной казни через колесование!
Пауза.
— Однако, будучи милостивой православной христианкой, Императрица Елисавета Петровна повелела смягчить приговор и заменила колесование «отрублением головы».
Толпа зашумела. Кто-то радовался, предвкушая зрелище, кто-то гневался, но стараясь не показать себя перед людьми Тайной канцелярии или «доброжелателями», коих столько всегда было вокруг полно, кто-то просто обсуждал происходящее.
Остерман покорно дал снять с себя парик, шубу, освободил шею и положил голову на плаху.
Обер-прокурор дал толпе пошуметь и перешёл ко второй части представления.
— Однако, будучи милостивой православной христианкой, Государыня-Матушка повелела смягчить приговор и заменить смертную казнь пожизненной ссылкой, с конфискацией всего имущества, лишением титулов, чинов и званий.
Та же царская милость была оглашена и приговорённому к четвертованию Миниху, и остальным осуждённым. Местом ссылки определить Остерману — Березов, Миниху — Пелым, Левенвольде — Соликамск, Гловкину — Германг.
Народ был изумлён. Ожидаемой кровавой драмы не было. Толпа замерла, прочувствовав глубину представления другого свойства. Женщины молились. Мужчины тоже. Никто не посмел осудить императрицу.
Остерман холодно принял перемену участи, натянув парик и шубу, затем попросил отнести его в сани. Остальные приговорённые и толпа, казалось, не верили такому счастливому итогу.
Когда с Миниха срывали ордена по его щеке текла слеза и он шептал:
— Спасибо, Матушка. Даже языка не лишила. Урал-не глушь. Послужу я ещё России…
* * *
РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. ГЕРЦОГСТВО КУРЛЯНДСКОЕ. У РУССКОЙ ГРАНИЦЫ. 4 февраля 1742 года.
Ну, мы почти приехали. Фон Корф предъявляет подорожные местному офицеру, тот придирчиво их осматривает, сверяется со своими списками, и кивает солдату. Служивый поднимает шлагбаум.
Офицер кивает:
— Счастливой дороги.
Корф касается края треуголки.
— И вам хорошего дня.
— Благодарю.
Мы тронулись. Мы — тронулись. Мы, таки, тронулись! Господи Боже, прости меня грешного и неверующего, но, мы почти уже дома.
Дома!
Мост — и Россия.
Нас уже ждут.
Но, мы ещё не дома. Мы — в безвременье. Полоса между двумя постами. Речь Посполитая позади. Российская Империя впереди.
Как тяжело не гнать лошадей.
Оглядываюсь. Пропустивший нас офицер с кем-то говорит. Тот смотрит нам вслед.
Мы ещё ничьи. Нейтральная полоса.
Корф тоже оглядывается и делает знак встречающим.
Нас ждут. Рискнут ли курляндцы нас задержать? Или это у меня уже нервы?
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. ОЛАЙНЕ. ГРАНИЦА С РЕЧЬЮ ПОСПОЛИТОЙ. ШЛАГБАУМ. 24 января (4 февраля) 1742 года.
— Господа, ваши подорожные бумаги.
Корф протянул русскому офицеру требуемое. Потом обычный опрос — кто из нас, кто. Фотографий в документах как-то нет. Не придумали ещё. Пока пограничник любовался бумагами, барон кивнул мне на стоящую поодаль вереницу возков и офицеров одвуконь. Явно по нашу душу. Прилично так. Не эскадрон, но полтора десятка всадников наберётся.
Рядом с погранцом стоял другой офицер. Явно не из местных служилых, судя по виду. И точно он тут главный.
Главный кивнул и старший по пограничному наряду вернул бумаги.
— Всё в порядке. Можете проезжать.
Корф принял назад документы.
— Хорошего дня, подпоручик.
Кивок.
— И вам не хворать.
Меня он не удостоил даже взглядом. Возможно у него были определённые инструкции на сей счёт. Любопытство губит кота, как говорят англичане.
Мы тронулись. Недалеко. Вот как раз до встречающих.
Старший прикоснулся к треуголке.
— Граф. Барон. Поручик Бенкендорф. Имею предписание относительно сопровождения вашей экспедиции в Ригу. Есть ли в чём необходимость?
Корф покачал головой.
— Нет, поручик. Вверяем себя вам и вашим заботам.
Я промолчал. Тут барону и карты в руки. Тут как раз я чужак. Пока.
В общем, добро пожаловать в Россию, будущий Император.
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. НА ПУТИ В РИГУ . 24 января (4 февраля) 1742 года.
Ну, что? Мы ещё не приехали, но, мы уже приехали. Мы уже не сами. Встретивший нас гвардии поручик Иоганн Бенкендорф имел все средства и полномочия, и когда я говорю «средства» — я имею ввиду не только деньги. Мост над пограничной речушкой Миссой оставил в Курляндии все наши страхи и дорожные стеснения.
Пред нами если не растилась ковровая дорожка, то, уж точно, мы больше не зависели и от прихоти случая.
Главное — мы уже в России.
Закончившееся путешествие по Литве было уже привычно нудным. Местные достопримечательности не радовали, да и пролетали в основном как-то мимо нас.
После Белостока меня стало знобить. Думал простыл, когда играл на скрипке. Но нет, на второй день, в Гродно, покраснения на правой руке дали «угорьков» сыпь — папулы, а уже в Ковно — гнойные везикулы. Оспа. Стало страшно. У меня много в семье кто от неё помер, тот же двоюродный дядя Карл Август-жених Елисаветы Петровны… Но в нашей упряжке и лошадка начала одна хворать. Осмотрел. Узелковые высыпания на слизистой ротовой полости. На фазе розеол как раз особо знобит. По себе знаю. Похоже подхвати ли мы с ней где-то, скорее всего в Бялы-Буре. Там одного коника с такими же оспинами над зубами видел. Успокоил себя, что это лошадиная оспа. Лошадку мы, с доплатой, поменяли. Пришлось в складчину мне трофейный шведский даллер пожертвовать. Но, новый конь — добрый. Сразу прибавили в скорости и реже стали почтовых на усиление в упряжку брать.
Экономили.
Я больше к лошадям не подходил. Ссылаясь на простуду, старался с попутчиками меньше общаться. Хорошо, что хоть рука пострадала левая. Не «рукопожатная». Она и была ранена, через ранку на пальце я видно в себя заразу и запустил. Николай Андреевич волновался, но я держался бодрячком после Гродно, озноб прошел. А мои надежды, слава Богу, оправдались. Уже в Шавли (Шауляе) все струпы у меня отпали, да и не было их дальше запястья…. Так можно сказать, что я иммунизированный. На руках оспины не страшны. Зато не будет к меня морда как в той истории щербатой.
Никто из попутчиков не заболел. Из лошадей больше тоже. Повезло. Спасибо Иринушка: рассказала мне что первые прививки из лошадиных, а не коровьих оспин были. Не зря значит ты на до мной крыльями в Белостоке махала. Надо о том и Лине написать. Будем жить!
А пока, мы едем. Впереди у нас Рига. Говорят, что нас там ждёт какая-то торжественная встреча.
Ну, хоть посплю в местном каком замке. Так надоели эти постоялые дворы…
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИГА. 24 января (4 февраля) 1742 года.
В Ригу въехали споро. Уже под вечер, за полчаса до захода солнца. Дни с нашего отъезда стали заметно длиннее. А вот город встретил меня кучей сюрпризов.
В Рижский замок меня не повезли. Я удивился, но, пока ещё не граф, Бенкендорф ничего не объяснил. Пришлось напрягать память. Она с большим сомнение подсказало что там Брауншвейгское семейство, то есть император Иван III с отцом и матерью. Видится нам точно тётка не позволит. Надо будет как-то её смягчить и иначе решить эту проблему. Надеюсь, что в этом мире не будет у меня рядом Катьки, но тогда по восшествии и выращенного идиотом бывшего Императора придушить придется уже мне… А у меня нет к душегубству никакого желания. Родственники — они не волки. Хотя иногда — хуже волков.
Может и придётся придушить.
Посмотрим.
Меня, того, никто не пожалел.
Размести ли нас в особняке бывшего губернатора Лифляндии — Людольфа Августа фон Бисмарка. Примечательная фамилия! Нежданная. Хозяина правда нет, он в Сибири пока, осужден той же сидящей теперь поблизости от меня Анной Леопольдовной. Родственником он приходился Бирону, которого она самоуверенно свергла два года назад с Регентства. А потом её с сыном свергла уже моя тётка. Такая вот у нас сейчас чехарда у Трона. И это при том, что нас потомков последних царей Романовых всего четверо. Трое сейчас в Риге. Как-то по уму нам бы меж собой жить надо.
Не договоримся.
Никто никому не верит.
Может и правильно.
Но главный сюрприз ждал нас на пороге особняка. Широко разведя руки нас встречал сияющий фон Брюммер. Без серебряной пули видно такое не убиваемо.
— Петер, Фридрих, Николай Андреевич, как же я рад вас видеть!
А уж мы как рады.
Смотрю на Бенкендорфа, тот пожимает плечами, говорит по-русски:
— Представил документы что ваш гофмаршал, у нас в списках был.
Смотрю на фон Корфа, тот на поручика.
— А что не ваш? Впускать было не надобно? — с досадой продолжает Бенкендорф.
Взгляды идут в обратном направлении. Брюммер застыл.
Улыбаюсь.
Перехожу на голштинское наречие, хотя прибалтийским немцам Бенкендорфу и Корфу оно тоже понятно.
— Наш, наш, потеряха, — говорю и иду к Отто.
Снимаю перчатки и радушно обнимаю. Жму обеими руками его руку. Все должны видеть кто тут главный, да и прививку от оспы на ком-то ещё проверить не помешает.
— Как самочувствие, барон? — интересуюсь строго.
— Спасибо, вашими и вашей сестры и тётушки стараниями, почти здоров, — отмирая говорит Брюммер.
— Мне надо будет осмотреть ваши раны, — говорю твёрдо.
— Конечно, конечно! — частит Отто, — княжна Софья Фредерика вам привет передавали.
Вот же напасть цербсткая! Точно теперь мой гофмаршал будет за неё ратовать. Но это мы ещё посмотрим.
— Что, барон, наши апартаменты готовы? — спрашиваю уверенно.
— Конечно, конечно, прошу в дом, — уверяет Отто и чуть отстранившись освобождает проход.
Киваю головой спутникам и вхожу в дверь, открытую лакеем.
Слышу за спиной полушепот Корфа:
— Во Бебут даёт.
Даю. Даю. Я здесь Цесаревич. Ну, почти.
Скоро.
Привыкайте к будущему Императору.
* * *
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. МЫЗА РОПША. 1 (12) февраля 1742 года.
Ропша. Я аж вздрогнул, когда услышал, где нас перед въездом в столицу собираются разместить. Фон Корфу всё равно — мыза как мыза. Месяц как казённая. Господский дом свободен, прежней владелец отбыл с семьёй в ссылку как сторонник прежнего царствования. Уфф. Страшное место.
Ропша. Здесь по приказу супруги моей Екатерины ставший от этого Великой придушит меня её полюбовники Орловы струной от моей же скрипки, или гвардейским шарфом. Не суть. Горло сейчас прямо сдавило. Ещё и Брюммер поёт по эту будущую Катеньку, про Софию Августу Ангальт-Цербскую то есть. Придушил бы. Оспа конская его не взяла. Метод придушить значит более надёжный.
Но, сама мыза хороша. Регулярный парк. Каменный дом. Ещё не дворец. Видно, потом построят. Впрочем, я и в свою время не видел дворца. Дед мой эту Ропшу в 1944-ом освобождал, командиром в морской пехоте. Так потом с Войны и не восстановили. Здесь если и построят, то стоять и будет. Я всё сделаю чтобы освобождать было не надо. Россия от Юкона до Вислы! И буферные Померания с Лужицой и Куявие! Что-то я размечтался.Брежу. Видно сильно жить хочется.
Но, в целом, — дом справный. В порядок себя привел, в баньке попарился. Финской. Здесь население одни савакоты, финны значит. Примерил наряды, присланные Елисаветой Петровной. В Риге меня измерили всего и вперёд курьера послали. У портняжек дворцовых дня четыре всего было, но успели. Справные мне кафтаны с камзолами и кюлотами справили. Даже исподнее пошили. Теплое, и из шёлка! Любит тётка меня значит.
Возможно.
Но, пока не доверяет. И опасается.
Завтра нельзя напортачить. Надо тётку чем-то радовать. Шкатулкой для начала. Деньги то из неё все выну. А письма же ещё расшифровать надо. Да и под сургучом они. Но перед отдачей осмотреть её ещё раз надо. Маршрут хоть доставшуюся от де Брилли переписать. Вдруг сгодятся чужие явки? Да и кажется мне что и сама шкатулка не дообследована. С неё и начнём.
Солнца, конечно, здесь мало. Но, всё же, всего часа два до полудня. Закрываю дверь. Достаю трофей. Подхожу к окну. Осматриваю внимательно шкатулку не открывая. Вот! Спасибо глаза молодые, а не подслеповатые! В паре миллиметров ото дна две выемки такой же высоты. Чем бы их открыть? О! Так вот зачем в шкатулке два су лежали.
Нахожу их. Вставляю в пазы. Жму. Дно выпадает. Датские ассигнации! Пересчитал. Сорок купюр по сто ригсдаллеров. Сколько это по курсу? Минимум пятьдесят кило серебра, а то и сто. Неплохо. Теперь можно жить! На широкую ногу. Пока не укоротили. Шучу. Их ещё поменять суметь надо.
Поднимаю шкатулку осматриваю дно. Письмо! Значит особо ценное. Пытаюсь достать. Поддаётся. Лежало плотно.
Так. Печати нет. Номер «109». Какой-то «Ma Chère Isabelle», «Моей дорогой Изабелле» значит' Может личное? Ну тогда что я теряю? После ригсдаллеров азарт так и прёт.
Вожу по месту приклеивания пальцем смоченным водой. Жду. С некоторыми заминками открываю. Замечаю волосок. Значит всё же был внутри с секретиком. Разворачиваю. На самом конверте ничего. Но внутри листок. На нём….
«Душа моя, Алёшенька! Всё вокруг бурлит. Кольцо сжимается. Сил моих от всей этой кутерьмы нет. Наградили меня бременем Наследницы. Но, изведут. От судьбы не уйдёшь. Как же я люблю тебя. Сбежала бы с тобой хоть за океан. Нет мне здесь без тебя, и Мишеньки нашего, счастья. Береги его. Бог милостив, может хоть ребёнка спасёт. Что делать, на худой случай, ты знаешь. Письмо сожги. Храни вас Господь!»
Подчерк кажется знакомым. Тёткин! Я его на приветственном письме ко мне в Риге видел! Вот же не было печали.
Запаковать? Не отдать? Нет. Не могу я так. Тётка извелась наверно вся. Ценное же для шантажистов письмо. Дело семейное. Отдам завтра. Сниму с неё печали.
Но, как бы с меня потом голову не сняли или в Сибирь не сослали. Много я здесь сделаю без короны то? Остаётся надеется, что у тётки больше нет в наследники никого. Её ребёнок — бастард. Его не признают.
Шум у двери. Стук.
Прячу всё.
— Да!
Кричу по-русски.
Дверь открылась, и Корф усмехнулся.
— Дома, стало быть?
Киваю.
— Дома.
— Отлично. Высочество, нам выдвигаться пора. Санкт-Петербург ждёт. Матушка ждёт.
Что ж, вот я и у финала пути в Россию.
Санкт-Петербург ждёт. Императрица ждёт.
А, уж, как по России блудный дед соскучился. Не передать…
