Глава 11 · Рубикон Петра Третьего

Иллюстративная картинка. Питер Ван Гюйс. «Игра в шахматы».

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. БОЛЬШОЙ ДВОРЕЦ. ШАХМАТНЫЙ ЗАЛ. 13 января 1753 года.

Защита Филидора.

Серьезное начало партии в условиях того, что разыгрывает его Мастер и Автор.

Усмехаюсь. Мы не первый раз играем. Филидор гостит у меня во дворце. Приятно поиграть с опытным шахматистом. По праву лучшим в мире сейчас. Есть ещё Легаль, его учитель, но, всеми признается, что учитель уступил первенство своему ученику, занимая скромное второе место в международной шахматной табели о рангах.

Мне до обоих очень далеко и Филидор явно не щадит меня и моё самолюбие. Но, в конце концов, мы же ради шахмат тут собрались. Хороший вечер, пылает камин, приятные напитки и к напиткам. Двое мужчин собрались скоротать вечерок и поболтать о том о сём.

В том, что он меня обыграет у меня сомнений не было. Не того уровня я гроссмейстер. Он и Людовика XV громил. Никакого тебе пиетета перед Августейшими Особами! Этот парижский Луй даже обиделся. Но, я не сноб, и, всё же, более сильный чем Людовик игрок. Даже выигрываю одну партию из трёх. Мог бы и чаще, но, времени тренироваться нет. Не для того играю. Главное, чтоб было интересно.

– Франсуа, есть ли вести из Парижа?

Тот кивнул.

– Да, Пьер. Сегодня прибыло письмо. И шкатулки с маленькими подарками для вас и прекрасной Екатерины. Я хочу вручить их вам после окончания партии.

Прекрасно, будет чем задобрить Лину, которая открыто намекала мне о том, где она видела шахматы и Филидора в сегодняшний томный вечер. Так что нужно было по-быстрому с честью проиграть, и, соблюдая нормы вежливости, отправляться в спальню на сладенькое.

Но, вечер и партия были оговорены заранее, и я не мог отменить договорённости.

– О, Франсуа, спасибо. Екатерина будет очень благодарна! Что ещё слышно из Парижа?

– Что может быть слышно в столице Мира и Европы? Версаль, балы, приёмы, поэты, художники, блестящий высший свет!

– Скучаете?

– Помилуйте! Как можно не скучать по Парижу и Версалю! Признаюсь вам, Пьер, вашему Петербургу далеко до европейских столиц, уж не обессудьте мою откровенность. Впрочем, ничего удивительного. Россия – молодая держава. И ваш дед основал не только Санкт-Петербург, но, и Россию в нынешнем понимании.

Усмехаюсь.

– А до деда моего что было?

Тот пожимает плечами.

– Трудно сказать, Пьер. В Европе до сих пор верят, что по русским улицам бродят медведи с балалайками, а истории у России нет вовсе. Дикий край.

Ну, эта концепция мне знакома. И в мои будущие времена многие так «в цивилизованном мире» считали.

Словно в подтверждение моих мыслей, Филидор продолжил:

– Другое дело – Франция. Париж и многие наши города основаны ещё две тысячи лет назад древними римлянами. Да, были века упадка после падения Рима, но мы всё же подхватили факел Цивилизации. Впрочем, Пьер, кому я рассказываю, вы же сами владетельный герцог, родились, выросли и получили образование в Европе. И ваша блистательная супруга Екатерина тоже. Увы, не всегда России везёт на просвещённых правителей.

Филидор вступал на тонкий лёд политики, и я насторожился. Формально, он ничего такого не сказал, но настроение беседы обозначил.

– Пьер, в Европе очень надеются на вас с супругой. Вы могли бы многое привнести в Россию и сделать жизнь народа более цивилизованной. Франция открыта для этого и готова помочь вам в этом благородном деле. Европейское образование и гений могут творить чудеса. Я так слышал, что в Петербурге строились корабли на паровой тяге? Почему прекратили работы над ними?

Разговор всё более интересный. Вечер перестает быть томным. Прости, Лина, придётся тебе подождать. Не скучай.

Пожимаю плечами.

– Ну, это был опыт. Неудачный. У нас опыты не всегда удачные. Вот, к примеру, все попытки придать шарам с теплом внутри хоть какое-то подобие управляемости, закончились ничем. Горячий воздух быстро остывает и никакой практический пользы от них не обнаружено. Так и здесь.

– Вы могли запросить помощь научной и технической мысли Франции. Уверен, что мы бы помогли. И не только в этих проектах. И не только деньгами. Очень большими деньгами, поверьте. Ваши проекты на Урале тоже привлекли внимание в Версале. Мы могли бы поучаствовать и там.

Нет, я не крякнул с досады. Шила в мешке не утаишь. Столько опытов и столько лет. По Волге и Каме уже свыше полусотни пароходов шныряют туда-сюда. И в районе Москвы тоже. Было бы странно, если бы буржуи, как я их по старой памяти называю, ничего бы не заметили.

А Филидор не зря был не только лучшим в мире шахматистом, но был и известнейшим известным музыкантом. Отец его тоже был придворным композитором.

Так что, партию, симфонию или оперу он писал и разыгрывал грамотно.

– Умный и проницательный правитель – это счастье для державы и её подданных.

Что ж, лёд всё тоньше. Пока не государственная измена, но, что-то подсказывает…

Плавно ухожу от темы, не прерывая её:

– Ну, я не правитель.

Мой оппонент-искуситель улыбнулся:

– Отчего же?

Понимай как хочешь. В том числе «отчего же не правитель», «отчего же ещё не правитель» и так далее.

Но, он опытный господин и тут же добавляет:

– Вы – Дофин России и очень популярны в Империи. Вы многое можете и имеете влияние. Вашему Малому Двору позавидуют многие небольшие королевства и герцогства Европы. Вы умеете собирать вокруг себя интересных людей.

Ага. Прошлый такой «сбор» закончился моей ссылкой и разгромом Немецкой Партии. Впрочем, Русской Партии, как таковой, тоже больше нет. Матушка зачистила поляну. Теперь есть люди вокруг неё. Не всегда умные, часто нечистоплотные, но, вот такие. Увы, Императрица всё чаще собирала вокруг себя просто приятных и удобных ей людей. Часто в ущерб качеству и делу. И в Париже это знали. И подозревали, что это всё мне не слишком нравится. И многим в России не слишком нравится.

Такие вот у нас шахматы.

Филидор сделал следующий ход (в том числе и на шахматной доске):

– Мне нравятся наши партии, Пьер. Вы сильный Игрок. Ваша Игра основана на планомерном завоевании сильной позиции. Но, вы, Ваше Высочество, молоды, оттого импульсивны и делаете ошибки. Впрочем, лучше Вас в России игрока нет. Да и в Европе сильнее Вас в шахматах разве что я, Легаль, Стамм и граф ди Салабуэ. Над другим Вы бы ваше величество неизменно одерживали победы. Класс игры растёт если играют сильнейшие. Нам нужно чаще играть друг с другом.

Франсуа-Андре Даникан Филидор

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 14 января 1753 года. Ночь.

Лина резко села в постели.

– Что это?

Киваю.

– Ничего хорошего. Чего бы нам стучали в дверь посреди ночи…

– Так открой.

– Накинь на себя что-нибудь.

– От двери постель не видно. Но, ты прав.

Она спешно прикрывала свою наготу ночной рубахи одеждой в виде халата. Я был занят примерно тем же самым.

Стук в дверь продолжался. Условный. Похоже мой кабинет-секретарь. Терпение его видно лопнуло и из-за двери донеслось:

– Государь! Государь!!! Срочно!!!

Да, так не ломятся только лишь для того, чтобы пожелать нам доброго утра.

Вчера было отдание праздника Крещения Господня, так что пришлось немного в церкви постоять, потом была куча дел, а затем мы сыграли традиционную партию в шахматы Филидором. Франсуа Андреевич гостит у меня после Нового года. Сильный игрок. Сильнейший. И рассказчик хороший. Змей-искуситель. В общем за очередными его парижскими байками и вином вечер затянулся, так что разошлись мы почти в полночь. Жена сделала вид, что спала и на моё возвращение не среагировала. Игнор включила, как сказали бы мои внуки. Обиделась.

Темень за окном. Часа то два хоть поспать мне дали?

– Лин, который час?

Жена хмуро наводит лампу на свои часики «от Нартовых».

– Три часа с четвертью.

Встаю. Открываю дверь спальни.

За ней взволнованный мой кабинет секретарь Гудович и дежурный офицер.

– Государь, срочная депеша из Первопрестольной, – говорит поручик.

Беру конверт и распечатываю.

«Убиты Государыня Императрица и Князь-Супруг. В городе волнения.»

– Давно пришла?

– Четверть часа как, Ваше Императорское…

Какие в ночи волнения? Соцсетей ещё нет. Значит мятеж?

– Благодарю, поручик. Ступайте. Я сейчас подойду.

Служивый отдал честь и ушел в темноту.

Поворачиваюсь к Гудовичу.

– Андрей.

– Да ваше Императорское В…еличество.

Меня обжигает титулом. Но если телеграмма верна, то что уж теперь. Король умер – да здравствует Король!

– Тихо подними Берхгольца и обер-гофмаршала, или кто там сегодня вместо него, пусть без паники будят своих, да сам ступай бумаги готовить, на разный случай, и лишнего не шуметь!

Возвращаюсь к жене. Та взволнована.

– Петер… Что стряслось?

Сказано по-немецки. Она прекрасно говорит по-русски, но, когда волнуется, неизбежно переходит на родной язык.

Качаю головой.

– Ничего хорошего точно. Сообщается, что Императрица и Разумовский убиты в Москве. В городе бунт.

– О, Господи… А дети?

Хмуро качаю головой.

– Бог его знает, что с ними…

– Сведения точны?

Пожимаю плечами.

– Не знаю, любовь моя. Мы здесь, а Москва там.

– Может быть ошибка?

Кивок.

– Всё может.

Лина заходила из угла в угол.

– Петер. Теперь ты – Император. Выхода нет.

– А если ошибка?

– А если не ошибка, то нас с тобой убьют, а детей отнимут. Решайся. Иди в комнату связи. Я сейчас тоже подойду туда.

За окном пропел петух. В такую рань? Неважно.

Хотя нет. Надо караулы на усиление перевести. Нажимаю кнопку. Караулка на пару этажей ниже. Рихман по весне туда электро-звонок на своих батареях сделал. Звонит. Ещё и ещё звонок. «Аврал» он же «Свистать всех на верх». Топот пошел. Побеспокоившие петуха нас с семьёй в врасплох застать не успеют. Может опасаюсь зря. Полдома наверно разбудил. А без шума хотел.

Да-а. Хорошее начало хорошего дня, мать его.

Спешно натягиваю штаны и сапоги. Накидываю кафтан и камзол. Застёгиваюсь, уже спеша по коридору. Четвёрка усиленной охраны уже со мной. В «телеграфную» тут недалеко. Я позаботился, чтобы центр связи был рядом со спальней и моим кабинетом. Но, бережёного Бог бережет.

Вхожу. Мой голштинский генерал фон Брокдорф и мой генерал-адъютант Яковлев здесь. Заспанные. Похвально.

– Приветствую, господа офицеры. Какие сведения?

Господа офицеры щёлкнули каблуками и отдали честь.

– Государь!

Ловлю себя на мысли, что обращение «Государь» – самое точное и нейтральное в данной ситуации. Кто я? Государь-Наследник или Государь Император? Поди знай.

– Вы делали повторный запрос?

– Да, Государь, уже подтвердили сведения.

Так быстро? Впрочем, там всего пара слов, летящих со скоростью света.

– Какие ещё сообщения?

– Петербург молчит, спят все.

– Отправьте срочный сигнал разбудить командиров гвардейских полков, и генерал-прокурора Сената, хотя… последний же как раз в Москве, обер-полицмейстера и генерал-губернатора пусть будят, остальных штатских пока не надо.

– Есть, Ваше Императорское Величество!

Уже Величество. Быстро они определились. Мне бы ещё быть в том уверенным.

– Связи с Ново-Преображенским нет?

– Нет, Государь.

Плохо. У меня там конечно солдатская слобода вокруг, но больно ценные гости. Не хотелось бы ещё погореть на милосердии.

– Государь, телеграфируют из Ревеля…

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 14 января 1753 года.

Ветка телеграфа дотянулась до Ревеля в прошлом году. На востоке он уже достал до Тулы. Тянут на Выборг, Ригу и Нижний Новгород. В Ярославле вроде есть уже связь. Дальше пока по старинке – курьеры едут. Они же дублируют важные сообщения. Но, им меж двух столиц три дня скакать.

– Телеграмма из Москвы ушла в Ревель?

– Да, Ваше Императорское Величество, – отвечает инженер-поручик Деколонг.

Для этого сына француза я тоже уже Величество.

– Читайте.

– Э, Го-су-да-рь.

Эх. Похоже чтение на русском не было любимым предметом Иоганна Александровича. Да что уж там.

– Яковлев, зачтите телеграмму.

Мой генерал-адъютант забирает телеграмму и вытягивается во фрунт.

– «Государь, Пётр Фёдорович, в скорбный час испытаний, войска вверенного мне гарнизона, преисполненные любовью к Отечеству единственно на Вас уповают. Готовы немедля по получению Вашего Манифеста и Приказа выступить туда, где наше прибытие, Ваше Императорское Величество, нужным сочтёте. Генерал-фельдмаршал Яков фон Кейт.»

Шотландцы похоже тоже всё для себя решили. Если телеграмма ушла и в Санкт-Петербург, то на полки генералов Фермора и Стюарта я могут твёрдо рассчитывать.

– Деколонг, а эта телеграма не передана дальше? – спрашиваю главного связиста.

– Передана, Ваше Императорское Величество, – реабилитируясь за плохое чтение отвечает Иоганн, – как и было указано в Служебном заголовке телеграмма передана до Санкт-Петербурга.

Так. Сигнал ушел. Во всех смыслах.

– Хвалю за службу, – пытаюсь не обматерить телеграфного начальника, – в следующих моих телеграммах делать ту же пометку, если нет особого распоряжения.

Инженер – поручик отдает честь и вытягивается во фрунт.

Что-то мне подсказывает что в Москву подобные реляции не нужно пока слать.

Снова входят с телеграммой. Из Кронштадта.

Забираю и пробегаю глазами сам.

«Ваше Императорское Величество,» – прямо сразу, четко, по-морскому, – «чины флота, гарнизон и жители крепости к принятию Присяги верности готовы. Главный командир Кронштадтского порта контр-адмирал А. И. Полянский».

Похоже, что армия и флот выбор сделали, отступать мне некуда. Как и вилять. Спят только штатские и те что «под шпицем». Пока столица не проснулась нужно не уехавших с тётушкой членов Сената и Синода тепленькими на присягу поднимать.

Если промедлю всякое может случится. Тот же Эрнст Иоганн Бирон, милостью Матушки, переведённый из Пелыма в Ярославль, может уже о творящимся узнать. А он по завещанию Анны Иоанновны, при пресечении совместного мужского потомства Анны Леопольдовны и принца Антона Брауншвейгского, волен в совете с Сенатом и высшим генералитетом Сукцессора для Нашей Империи определять. Генералов и сенаторов сейчас в Москве много. Так что они быстро выберут на русскую корону Сукцессора-Приемника. Или преемницу. Та же Елизавета Антоновна в Москве была при тетке моей и Разумовском. Ей лишь десятый год идёт. Но, что мешает Бирону с ней одного из своих сыновей обручить? Оба пацана уже совершеннолетние. Младший из них Карл как бы вообще не Анны Иоанновны сын… Да и Савватий наш там. Можно разных сюрпризов ожидать.

Эх, Москва-Москва. Вечно всё не слава Богу с тобой.

– Князь, сделайте приготовления для скорого Нашего с войсками в столицу выхода, – обращаюсь я к своему обер-шталмейстеру Репнину.

– Так темно, Государь, – отвечает сонно Пётр Иванович.

– Потому и ПРИКАЗЫВАЮ заранее, – сдуваю его вялость ледяным голосом, – готовьте и лошадей, и лыжи, и прожекторы, и факелы.

– Будет исполнено Ваше Императорское Величество!

Отпускаю конюшего рукой. Ему там много вошкаться. У меня же тоже дела есть. Хотя бы в Кронштадт и Ревель телеграммы короткие послать. Да и Манифест пора готовить. Двор его уже ждёт, гарнизон тоже. Сегодня и столица должна мне присягу принести. Иначе…

* * *

ОРАНИЕНБАУМ. КАБИНЕТ ЦЕСАРЕВИЧА. 14 январь 1753 год.

Отдаю общие распоряжения загружая делом присутствующих офицеров и царедворцев. Сегодня спать некогда. Мне же нужен сейчас Манифест о восхождении на Престол. Без него тебя никто не будет слушать, а те, кто верен тебе, просто разбегутся. Верить ли Телеграфу я не знаю, а проверочного курьера из Москвы ждать некогда. Три дня ему скакать. Многое за них может случится. Профессорская осторожность во мне вопит что недостаточно взять власть как Цесаревичу. Такой присяги в России ещё не было и заяви я такое – власть из моих рук начнёт убегать. Безвозвратно. Это только в кино бывает «И. о. Царя». И то, очень недолго. Даже пожрать всласть Бунше не дали. А кому поднять клич «Царь ненастоящий!» всегда найдётся. Февраль одна тысяча девятьсот семнадцатого с трусливым непринятием короны Михаилом Александровичем «до решения Учредительного Собрания» не даст соврать.

Прошлые образцы у меня в кабинете есть. По ним выпускник Лейпцигского университета и Кёнигсберской Альбертины мой кабинет-секретарь Гудович с Яриной как раз его пишут. Точнее она пишет, а он старается надиктовать. Слышу это подходя к кабинету. Сбивается, диктует вновь.

Манифест – это бумага, которая не пишется на коленке, типа «БОЖИЕЮ МИЛОСТЬЮ ОТСТАЛИ МЫ ОТ ПОЕЗДА НА ГОЛЬШТИНИЮ, ДОКУМЕНТЫ УКРАЛИ, ПОБИРАЕМСЯ. ПРОЯВИТЕ МИЛОСЕРДИЕ, КТО СКОЛЬКО МОЖЕТ, ПРИНЕСИТЕ ПРИСЯГУ ВЕРНОСТИ И ДА ХРАНИТ ВАС БОГ!»

Каждый знак имеет значение.

Андрей Васильевич старается. Но, уже вижу и слышу, что нужно будет много править. У меня свой варианты есть. В тайнике за секретной панелью шкафа. Но при них я не буду доставать. Всё что надо я прекрасно помню. Пока плыл с Урала и здесь было время посочинять.

Вхожу. Гудович поворачивается ко мне. Ярина порывается встать. Останавливаю Голенищеву-Кутузову рукой и вопросом:

– Готово?

– Ваше Императорское Величество, – частит Андрей Васильевич, – нам только на чистовую переписать.

– Оставляйте большие отступы, – даю я ценные указания, – уже слышу, что буду поправлять.

Прохожу в кабинет.

Сажусь.

Сосредотачиваюсь.

Гудович втекает из Приемной. Отдаёт черновик, ещё пахнущий чернилами, пресс-бюваром отжатыми досуха. Ярина педантична. Нельзя Мне с потёками бумагу отдавать.

Читаю.

Зачеркиваю.

Переписываю.

Добавляю.

Тоже высушиваю здешней горбатой пресс-промокашкой. О шариковых ручках остается пока только мечтать.

Протягиваю Гудовичу.

– Перепишите сразу в двух экземплярах. И мне на стол. Быстро.

Кабинет-секретарь с текстом обратно просачивается в дверь.

Минуты тянутся. Особенно ночью. Астральной лампе при всей её яркости не удается застывшую в углах комнаты вечность освещать.

Входят Гудович и Лина.

Что ж две головы лучше. Если считать за одну влюблённые головки Андрея и Ярины.

Пробегаю взглядом.

– Дорогая, ты прочла? – обращаюсь к жене.

– Да, Государь, мой.

– Как подпишу не исправлять, я – Император, Павел – Цесаревич и Наследник, ты Императрица.

Супруга едва склоняет голову.

Пробегаю глазами всё верно.

Передаю Гудовичу.

Вместе идем в освещённый уже Шахматный зал.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. ШАХМАТНЫЙ ЗАЛ. 14 января 1753 года.

Сажусь за дубовый стол. Огладываю зал.

Все главные служители моего Двора, громе занятого приготовлениями обер-шталмейстера и старшие офицеры стоят двумя шеренгами вдоль стен. Лина с детьми и Берхгольцем по правую руку, Гудович с протоиереем Симеоном и гербовой папкой по левую. Чернильница с пером, государственный герб, флаги на месте. Лампы горят.

Киваю кабинет-секретарю. Он подает папку с Манифестом. Снова пробегаю глазами. Подписываю. Гудович подсушивает подпись пресс-бюваром. Обер-камергер Берхгольц скрепляет Высочайший Манифест своей печатью и росписью. Гудович снова промачивает чернила. Батюшка крестит меня большим крестом.

Андрей Васильевич поднимает папку, набирает воздуха и начинает читать:

«БОЖИЕЮ ПОСПЕШЕСТВУЮЩЕЮ МИЛОСТИЮ, МЫ, ПЕТР ТРЕТИЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ,

МОСКОВСКИЙ, КИЕВСКИЙ, ВЛАДИМИРСКИЙ, НОВГОРОДСКИЙ, ЦАРЬ КАЗАНСКИЙ, ЦАРЬ АСТРАХАНСКИЙ, ЦАРЬ СИБИРСКИЙ, ГОСУДАРЬ ПСКОВСКИЙ И ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ СМОЛЕНСКИЙ, НАСЛЕДНИК НОРВЕЖСКИЙ, ГЕРЦОГ ШЛЕЗВИГ-ГОЛШТИНСКИЙ, СТОРМАРНСКИЙ, И ДИТМАРСЕНСКИЙ, ГРАФ ОЛЬДЕНБУРГСКИЙ И ДЕЛЬМЕНГОРСТСКИЙ, КНЯЗЬ ЭСТЛЯНДСКИЙ, ЛИФЛЯНДСКИЙ, КОРЕЛЬСКИЙ, ТВЕРСКИЙ, ЮГОРСКИЙ, ПЕРМСКИЙ, ВЯТСКИЙ, БОЛГАРСКИЙ И ИНЫХ, ГОСУДАРЬ И ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ НОВАГОРОДА НИЗОВСКИЯ ЗЕМЛИ, ЧЕРНИГОВСКИЙ, РОСТОВСКИЙ, ЯРОСЛАВСКИЙ, БЕЛООЗЕРСКИЙ, УДОРСКИЙ, ОБДОРСКИЙ, КОНДИЙСКИЙ, ОБЕИХ АЛЯСОК, ЗАМОРИЙ И ОГНЕННЫЯ ЗЕМЛИ ВОЛОДЕТЕЛЬ, СВЯТОЙ ЛУКИИ, ТОБАГО, ГАВАЙСКИЯ И ЧЕРЕПАХОВЫЯ ОСТРОВОВ ГОСУДАРЬ, АНТАРКТИДЫ, АВСТРАЛИИ И ВСЕЯ СЕВЕРНЫЯ СТРАНЫ ПОВЕЛИТЕЛЬ, ОРД КИРГИЗСКИХ, ШИРВАНСКОЙ, ДЕРБЕНТСКОЙ И ТАРКИНСКОЕ ЗЕМЛИ ЗАСТУПНИК, ИВЕРСКИЯ ЗЕМЛИ, КАРТАЛИНСКИХ И ГРУЗИНСКИХ ЦАРЕЙ И КАБАРДИНСКИЯ ЗЕМЛИ, ЧЕРКАССКИХ И ГОРСКИХ КНЯЗЕЙ И ИНЫХ НАСЛЕДНЫЙ ГОСУДАРЬ И ОБЛАДАТЕЛЬ.

Объявляем всем верным НАШИМ подданным духовного, военного, гражданского и прочих чинов.

В четырнадцатый день сего января пришло скорбное известие для всех русских подданных, о трагической кончине в Москве ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИЗАВЕТЫ ПЕТРОВНЫ.

Принимая Наследие ЕЁ, не допуская прерывания линии власти, опираясь на МИЛОСТЬ БОЖИЮ, на НАШИ Права, Кровь и волю покойной ГОСУДАРЫНИ, сим объявляем всем верным НАШИМ подданным о восприятии Короны Российской Империи.

Во всех городах и поселениях, в гарнизонах, полках, на кораблях флота и в крепостях, всем дворянам и мещанам принять присягу верности НАМ и НАШЕМУ Государю Цесаревичу-Наследнику Павлу Петровичу, который будет наследовать Корону НАШУ за нами.

Впредь наследование Короны НАШЕЙ идёт по мужеской линии от отца к сыну и далее. В случае, если прервётся мужеской род возлюбленного сына НАШЕГО Павла Петровича, то наследование Короны переходит в род младшего сына НАШЕГО Алексея Петровича, а по его прекращению к другим сынам, рождённым в разнородном браке НАШЕМ. В случае пресечения и в этих родах мужского потомства, наследование переходит по мужской линии потомству дочери НАШЕЙ Натальи Петровны, а ежели она или её потомство не смогут принять Престол, то к потомству других дочерей наших с Царственной Супругою НАШЕЙ.

Всякое наследование, установленное прошлыми Царствованиями, упраздняется. В случае прерывания дней НАШИХ земных до достижения сыном НАШИМ совершеннолетия, опеку за Малолетним ИМПЕРАТОРОМ и Правление Державой НАШЕЙ поручаю возлюбленной супруге НАШЕЙ ИМПЕРАТРИЦЕ ЕКАТЕРИНЕ АЛЕКСЕЕВНЕ.

БЛАГОСЛОВИ БОГ НАС, НАРОД НАШ И ДЕРЖАВУ НАШУ.

Дано в Ораниенбауме. 14 – сего января 1753 года от Рождества Христова.

На подлинном Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою начертано:

ПЁТР»

Лица у всех восторженные. Подходит Лина и напамять начинает читать текст присяги.

– Муж мой, Государь мой, Император мой, клянусь тебе и Государю Наследнику-Цесаревичу Павлу Петровичу в верности. Именем своим, честью своей, родом своим. Не допущу ущерба интересам твоим и Короне Твоей. Всяк, кто измыслит что худое против тебя и интересов твоих, будет мной покаран. Клянусь тебе в том пред Ликом Господа Бога нашего Иисуса Христа. Бог свидетель моей клятвы. Прими её.

Она очень серьёзна. Конечно, это вольное изложение текста присяги Императору, но, что это меняет?

Склоняю голову.

– Я принимаю твою присягу. Встаньте рядом со мной, Ваше Императорское Величество.

Екатерина Алексеевна подводит Павла, другие наши дети выстраиваются рядом.

Берхгольц, Гудович, Брокдорф, Яковлев, Деколонг, отец Симеон… Все по стоящей перед столом на пюпитре папочке старательно и точно зачитывают текст Присяги.

Что ж, пути назад нет.

Рубикон пройден.

Как и Цезарь я не могу идти против своей армии.

Я не знаю, кто стоит за событиями в Москве. Да и каковы эти события я тоже не знаю. Может ли быть сообщение о гибели Лизы поспешно? Может. Могли заговорщики найти Ивана Третьего в Ново-Преображенском? Сомнительно. Савватий сам, кто он есть, не ведает. Мы его хорошо прятали на видном месте и хорошо легендировали. Но, кто знает? Однако, кто мешает появиться ЛжеИвану? Или Бирону назначить для России правопреемника? А там с Елисаветой Петровной была еще и Елизавета Антоновна. Или вот приносящая сейчас Присягу руками и пытающуюся голосом наша умненькая Катя. Тоже Антоновна. Чем она, не настоящая и истинная, хоть и некоронованная Императрица Всероссийская Екатерина Вторая?

Катя, конечно, моя дочь, но, кому это интересно? Она имеет всё права и может стать Знаменем.

Катя ещё мала. Могла бы присяги не приносить. Но это её порыв.

– Я принимаю твою присягу. Произношу я, четко глядя на неё. И повторяю это руками. Она светится от радости.

Если кто-то всё же выкликнет другого на Царство? Что мы получим? Гражданскую войну. К радости всех врагов России. Надо действовать быстро.

Много у нас Императоров и Императриц развелось. Как там в «Горце»? Останется только один!

Да. Идея «Горца» близка мне. Человек, живущий сквозь столетия. Бессмертен ли я? Нет. Мне тоже можно отрубить голову. На плахе.

Who Wants To Live Forever?

…Полчаса спустя на главной дворцовой площади Ораниенбаума гарнизон приносил мне присягу. Пришли сообщение из Стрельни, Елисаветпорта, Ревеля, Кронштадта… Там заняты тем же самым. Сопротивления или волнений нигде не отмечено. После войск присягу принесут дворяне и мещане. Крепостных, понятно, никто ни о чём не спрашивал. Это господские игры.

Мне нужно срочно в Петербург. Если что, то тут, в лавке, останется Лина. Она справится. Её уважают, а решительности у неё больше, чем у меня. Может потому, что она – мать и готова за детей загрызть кого угодно?

Моряки уже сообщили что высылают в Ораниенбаум присягнувший полк морской пехоты на замену уводимым мною с столицу гвардейцам. А второй шлют в столицу. Увожу я отсюда понятно не всех. Если что-то отбиться от полка мятежников Лине солдат хватит.

Вот пришло сообщение, что Преображенцы присягнули, полки Левашова и Стюарта, дивизия Стрешнева. Значит ещё могу роту оставить здесь. Доберу в Стрельне. Мне по столице ещё сенаторов собирать. Может даже пинками. В Санкт-Петербург я должен войти до рассвета с силой которой бы никто бы перечить не посмел. Тогда на Москве могут хоть деда моего здешнего «воскрешать».