Глава 17

Медотсек или, как его иногда по старой памяти называли, корабельный лазарет — место весьма спокойное. Его обитатели не стоят на вахтах и не участвуют в десантах. Во всяком случае, до тех пор, пока доктор не признает своего пациента здоровым. И вот в этом и была загвоздка. Отставной абордажник Вахрамеев себя больным не считал. Правда, и здоровым его было не назвать, но все же хромота — не триппер. Кое на что годился и он. Однако приходится лежать на узкой кушетке и получать… черт его знает, что получать.

Доктор Крылов, когда целительством занимается, сам на себя не похож. Бледный, будто покойник, только глаза горят словно у одержимого. А как взглянет ими — мороз по коже. И крестник рядом сидит, непонятно зачем. Правда, этот хоть спокоен и даже как-то благостен. Ровно святой угодник на иконе…

— Как вы себя чувствуете, Игнатий Васильевич? — срывающимся голосом спросил врач.

— А чего мне сделается, — пожал плечами старый вояка. — Лежи, да и лежи. Хотел было прикорнуть, да…

В этот момент глаза бывшего боцмана сфокусировались на настенных часах, и он понял, что находится здесь уже …

— Это как же? — изумился он. — Выходит, я битых полдня тут бока пролеживаю?!

— Всего три с половиной часа, — поспешил успокоить его Мартемьян.

— Так прежде вы минут двадцать свои эти, как их, сеансы делали, не более…

— Прежде, Игнат Васильевич, — пояснил Крылов, — мы лишь готовились к операции, если, конечно, наше действо можно так назвать. А сегодня мы провели процедуру восстановления.

— И чего восстановили? — хмыкнул Вахрамеев, скептически относившийся ко всем этим процедурам и никогда бы на них не согласившийся, если бы не крестник.

— А вот сейчас и проверим, — улыбнулся Колычев. — Попробуй встать.

— Да я и ранее вроде мог, — пробурчал дядька Игнат и осторожно, чтобы не зацепить больное место, спустил худые, но жилистые ноги на облитый линолеумом пол.

— Смелее, — поощрил его Март.

— А чего бояться-то, — хмыкнул тот, поднимаясь, и вдруг понял, что прежней боли, некогда сводившей с ума, а потом ставшей привычной, уже нет.

— Попробуйте пройтись, — предложил Крылов своему пациенту, благожелательно улыбаясь.

— Почему он прихрамывает? — встревожился Колычев.

— Это как раз нормально, — возразил врач. — Мышечная память. Пройдет еще некоторое время, прежде чем в привычку войдут новые алгоритмы движения. Игнат Васильевич, а попробуйте присесть. А теперь наклонитесь…

— Твою ж дивизию воздушных катеров и якорь мне в глотку! — не смог найти других слов Вахрамеев, чтобы выразить обуревавшие его чувства.

В самом деле, ноги не болели, спина тоже гнулась как у молодого, а главное — на душе появилась такая легкость, что хотелось петь и плясать…

— Простите, а что ваш крестный имеет в виду? — осторожно спросил Крылов, наклонившись к уху Марта.

— Он потрясен вашим целительским искусством и выражает безграничную признательность, — перевел с русского матерного на общепринятый язык бурный спич дядьки Игната Колычев.

— Вы уверены? — на всякий случай переспросил врач, хоть и знавший большинство этих выражений, но никогда не слышавший их прежде в таком количестве и подобном сочетании.

— Спасибо, доктор! — кинулся к нему исцеленный и, не зная, как выразить свои чувства, принялся обнимать. — Ить через вас я будто заново народился! Человеком себя сызнова почувствовал, а не калекой, которого из милости держат…

— Право же, не стоит, — пробормотал сконфуженный врач. — К тому же я это сделал не один. Если бы не Мартемьян Андреевич, вряд ли был достигнут подобный эффект.

— Март, голубчик, — обернулся к юноше Вахрамеев. — Я-то, старый дурак, думал, что будто спас тебя. А на самом деле это ты меня спас! Век мне за то не рассчитаться…

— О чем ты говоришь, дядька Игнат, — смутился молодой человек. — Мы ведь семья. Кроме тебя, да Витьки, ну и Зимина, конечно, у меня и нет никого на всем белом свете.

— Этому горю помочь нетрудно, — ухмыльнулся бывший боцман. — Женись, так и родня появится. А я, может, на старости лет детишек понянчу…

— Ты же вроде себя здоровым почуял?

— Так одно другому не мешает!

— Ладно, — добродушно усмехнулся Март. — Давай лучше собираться. Дел еще много…

Пока все еще не верящий в свое чудесное исцеление Вахрамеев одевался, Крылов молчал, но стоило пациенту выйти, как обуревавшие доктора эмоции вырвались наружу.

— Задержитесь на минутку, Мартемьян Андреевич! — схватил он пилота за руку.

— Что-нибудь случилось? — удивился Колычев.

— О да! Случилось! Но неужели вы не понимаете, что именно?

— Хм. Мы вылечили моего крестного…

— О, Господи, дай мне сил! Не просто вылечили, молодой человек. Я, честно говоря, даже несколько затрудняюсь с формулировкой, но…

— Смелее, док.

— Вы обратили внимание, что сустав, связки и мышцы нашего пациента полностью санировались и обновились? Можно совершенно определенно констатировать, что правое колено господина Вахрамеева теперь гораздо подвижнее и, я бы даже сказал, моложе. Да-с, именно так! Правое колено совершенно омолодилось!

— Но разве не этого мы и добивались?

— Это несомненно так, и, как вы можете убедиться, наши усилия увенчались полным успехом, но…

— Что, но?

— Ну конечно, у вас не так много опыта, вы могли и не заметить…

— Да в чем дело-то?

— Да в том, милостивый государь, что прокачка такого объема энергии некоторым образом вернула организм пациента, так сказать, в исходное состояние…

— Павел Степанович, вы не могли бы выражаться яснее?

— Боже правый, да омолодился ваш крестный, неужели непонятно!

— Хм. И на много?

— Без детального обследования сказать трудно, но, по крайней мере, лет на десять!

— Обалдеть!

— И это только по предварительным прикидкам. На самом деле некоторые органы его теперь соответствуют тридцатилетнему возрасту. А, возможно, и более раннему!

— Поздравляю, доктор. Блестящий результат!

— Ну, если честно, пока не с чем, — вздохнул врач и почти умоляюще посмотрел на Марта. — Нужны еще дополнительные наблюдения и некоторые исследования. Но вот когда они будут закончены, это произведет настоящую революции в целительстве!

— Куда вы клоните? — с немного отстраненным видом поинтересовался Колычев, на самом деле давно сообразивший, о чем идет речь.

— В данный момент нам никак нельзя останавливаться на полпути! — горячо заговорил Крылов. — Это было бы настоящим преступлением по отношению к науке… да что там к науке, ко всему человечеству! Прошу вас, заклинаю всем, что есть святого, убедите господина Вахрамеева оставить службу и отправиться вместе с нами в Москву!

— Вместе с нами?

— Конечно! Давайте прямо, без вас, точнее, без ваших, не побоюсь этого слова, феноменальных способностей и поистине безграничного резерва я не достиг бы десятой доли подобного результата. Подумайте, что вам эта никому не нужная война на задворках цивилизации? Поедемте со мной, и у вас будет слава, положение в обществе, богатство, наконец!

— Прямо так уж богатство?

— Вы что, не понимаете? — едва не подпрыгнул от переполнявших его чувств Крылов. — Сколько в высшем свете богатых стариков и старух, готовых отдать немыслимые богатства за то, чтобы продлить свое жалкое существование. А тут не просто продлить, тут полноценная, слышите меня, полноценная жизнь!

— Да еще и Нобелевская премия в придачу!

— Нашли, о чем вспомнить, — пренебрежительно отмахнулся врач и пытливо взглянул на молодого человека. — Вы согласны?

— Простите, Павел Степанович, — постарался как можно мягче ответить Колычев. — Но сейчас у меня совершенно другие планы.

— Да какие тут могут быть планы! — всплеснул руками доктор. — Ну кем, кем, скажите на милость, вы сможете стать в этом захолустье? Рейдером? Владельцем чиненной-перечиненной летающей калоши, на которой будете доставлять контрабанду, постоянно при этом попадая в разные передряги? Или пойдете в ВВФ, чтобы тянуться на плацу перед каждым ничтожеством, обладающим большим количеством звезд на эполетах?

— Да уж, мрачную картинку вы нарисовали, — засмеялся Март, живо вообразив расписанные Крыловым перспективы.

— Так в чем же дело?

— Я — пилот! — просто ответил он. — Я не могу без неба. Без этого пьянящего чувства, когда огромная стальная птица подчиняется малейшему движению штурвала. Кроме того, у меня есть один долг, и я намерен его выплатить…

— Я так понимаю, речь не о деньгах, — с поникшим видом вздохнул врач.

— Нет.

— Очень жаль.

— Бросьте, док. Вы ведь можете сделать это все и сами…

— Увы, нет. Без такого помощника как вы, без демонстрации столь впечатляющих результатов, как в случае с вашим крестным… Мы можем сделать это только вместе!

— Простите, — искренне извинился Март, не чувствуя, впрочем, за собой особой вины. — Сейчас никак не могу!

— Очень жаль.

— А знаете что? — внезапно воскликнул Колычев. — Давайте продолжим наши исследования, но…

— Что, но? — без особого энтузиазма отозвался переживающий крах мечты Крылов.

— Попробуем найти способ обойтись меньшим количеством «силы».

— Каким образом?

— С помощью артефактов, конечно!

— Вы думаете, это возможно?

— Пока не попробуем, не узнаем. Но, в конце концов, что вы теряете? В любом случае, пока мы будем вести исследования, вы накопите значительный материал, который потом сможете использовать во благо человечества вообще и медицинской науки в частности.

— Хм, пожалуй, в вашем предложении что-то есть. Но где нам найти артефактора?

— Ну, вообще-то, он лежит в соседнем боксе, — с как можно более невинным видом отозвался Колычев.

— Черт возьми! — изумился Крылов. — Но почему эта мысль не пришла мне в голову?

— Вы же сами говорили, что мы — команда? — улыбнулся Март. — Вместе работаем, вместе генерируем идеи. Ладно, док. Мне пора. Уж больно много дел накопилось…

Говоря так, молодой пилот нисколько не лукавил. Дел, а точнее, проблем у них было более чем предостаточно. «Буран» прибыл в Дальний три дня назад, проделав на обратном пути большой крюк, чтобы исключить даже гипотетическую возможность встречи с вражеским патрулем.

Обычно храбрый до безрассудства Зимин пошел на беспрецедентные меры предосторожности. Весь полет проходил в радиомолчании и без промежуточных посадок. И лишь когда показались знакомые огни Дальнего, впервые связался с центральной диспетчерской ВВФ и назвал свои позывные.

Никогда прежде его корабль не перевозил столь ценный груз. Причем, дело было даже не в деньгах. От успешного выполнения задания, в известной степени, зависело не только благополучие Забайкальского войска, а также самих рейдеров, но, возможно, и весь исход войны.

Вознаграждение за доставку платиноидов после детальной оценки должно было составить, самое малое, два с половиной миллиона золотых рублей, две трети из которых причитались ему, как капитану корабля и арматору. За такие деньги можно было построить новый корабль, в два раза превосходящий старичка «Бурана». Или вложить их в ценные бумаги, чтобы до конца жизни вести праздный образ жизни на лучших курортах Старого и Нового света. Или…

Впрочем, все это будет позже. А пока следовало утрясти формальности, получить причитающееся вознаграждение за добытую информацию и сбитые японские корабли, сдать после соответствующей оценки груз и… решать, что делать дальше.

На Зимина, и без того слывущего «везунчиком», разом обрушилась слава. Нет, о его успехах не писали газеты, у него не брали интервью акулы пера, за ним не бегали толпы экзальтированных поклонниц, но все заинтересованные лица хорошо знали рейдера, хапнувшего, возможно, самый большой куш за всю историю существования их профессии.

Как водится, спутником славы выступила зависть. В штабе ВВФ ершистого капитана второго ранга и без того не жаловали. А уж теперь и вовсе терпеть не могли. Особенно, если принять во внимание, что за наградой денежной вполне могут воспоследовать и иные. Ходили слухи, что восхищенный действиями «Бурана» государь намерен предложить его капитану вернуться на службу и даже включить в выслугу годы, проведенные в отставке. И тогда что же, вчерашний полупират-полуконтрабандист по кличке «Зима» скаканет сразу же в «превосходительства»? Да еще и кавалерию со звездой на мундир повесит! И хорошо если красную, а ежели голубую? [1] Нет, благодарим покорно, нам такого счастья не надобно!

К сожалению, то же можно было сказать и о собратьях-приватирах. Чины с орденами, в правду сказать, трогали их суровые рейдерские сердца не так сильно, но вот денежное вознаграждение… тут, можно сказать, спины не разгибаешь, таская запрещенные грузы, а таких денег в глаза не видывал! И где, спрашивается, справедливость?

Но до сегодняшнего дня, точнее, вечера все шло более или менее пристойно.

— Как прошел день? — привычно поинтересовался Зимин, вернувшись домой.

— Отлично! — вполне искренне отозвался Март. — Лечение дядьки Игната завершено. Представляете, он уже почти не хромает, а его самочувствие просто замечательно…

— Я рад, — сухо отозвался командир, доставая из бара бутылку коньяка и два стакана.

Набулькав в оба изрядное количество ароматной жидкости янтарного цвета, он взял один в руку и машинально подвинул второй воспитаннику.

— Что-нибудь случилось, Владимир Степанович? — вопросительно посмотрел на него молодой человек.

— Почему ты так решил?

— Раньше вы мне выпивку не предлагали, — не без иронии в голосе заметил воспитанник.

— Черт! — немного смутился отставной кавторанг. — Совсем зарапортовался!

— Ничего страшного, — улыбнулся Март. — Я, пожалуй, выпью, за здоровье крестного и успех в его лечении… хотя дозы у вашего высокоблагородия довольно-таки гомерические!

— Прости, не рассчитал. И, да, я очень рад за Игната и за тебя тоже. Честно говоря, не ожидал, что все получится.

— Значит, что-то все-таки произошло?

— Мне предложили вернуться на службу.

— Предложили?

— Ты правильно понял. Поставили перед выбором.

— И перед каким же?

— Отвратительным. Если я соглашусь, меня поставят командовать каким-нибудь старым транспортом.

— Вас, транспортом? — едва не задохнулся от возмущения Март. — Но вы же отличный пилот. Возможно, лучший во всем Третьем флоте! Да вам должны были предложить как минимум фрегат…

— Места на мостиках кораблей первого ранга расписаны на сто лет вперед, — хмыкнул Зимин. — Уж больно хлебная должность. Не говоря уж о том, что с них прямая дорога в адмиралы.

— Ладно, а какая альтернатива?

— Что?

— Ну, вы сказали, что вас поставили перед выбором.

— Ах, да. Мне предложили подписать кабальный контракт. На все время войны.

— И?

— Скажи, Мартемьян, ты интересуешься обстановкой на фронте?

— Если честно, то слежу, конечно, но не сказать, чтобы знаю в подробностях, — признался Колычев.

— Все же предположу, что о взятии Хончхона и переброске значительных сил для осады Чхунчена ты слышал.

— В общих чертах. Если не ошибаюсь, то до недавнего времени все было более или менее нормально, японцы ничего не могли сделать с нашей обороной, а тут вдруг раз, и город пал, на улицах резня, тысячи пленных солдат корейской армии.

— Да, газеты и радио основательно разогнали панику. У народа появились вопросы, как такое стало возможным? И с самого верха пришел циркуляр. Срочно усилить авиацию. Подрядить свободных рейдеров, мобилизовать все транспорты и, вооружив, передать в качестве вспомогательных кораблей Третьему флоту.

— Это может создать для нас, — Март задумался, подбирая правильное определение, — затруднения? Мы ведь и сами не против с японцами воевать…

— Я так понимаю, ты мало что знаешь о взаимоотношениях приватиров с правительством и о законах, регулирующих нашу работу?

— Признаться честно, сам закон я читал, но особо не вникал… — вынужден был признать слабую компетенцию в столь важном деле Колычев.

Судя по всему, для Зимина это оказалось не самым приятным сюрпризом. До сих пор он полагал Мартемьяна необычайно собранным и ответственным юношей и, видимо, слегка переоценил своего воспитанника. С другой стороны, Колычеву едва исполнилось семнадцать лет, так что, все еще можно исправить.

— Начнем с самого начала, — принялся он за краткий ликбез. — Если опустить времена теперь уже седой древности, когда воздушные корабли только появились, то примерно лет двадцать назад одной очень важной персоне на самом верху пришла в голову весьма оригинальная, на первый взгляд, мысль. А именно, что корабли военного флота связаны тысячью условностей, да к тому же их содержание стоит слишком дорого.

— И тогда он решил прибегнуть к услугам частников?

— Совершенно верно. Мы, приватиры, сами зарабатываем на свое содержание, но при этом выполняем некоторые, скажем так, щекотливые поручения правительства. А если начинается война, нас не мобилизуют, но поручений может стать больше. А возможностей отказаться не остается вовсе.

— И фрахт, который вам предложили, не самый выгодный?

— Вообще не выгодный. И очень опасный. Оно бы и ничего, мы на последнем рейсе заработали столько, что даже самому последнему матросу хватит до конца жизни. Не роскошной, конечно, но тем не менее.

— И, тем не менее, вы предпочли бы отказаться?

— Я не отправлю свой «Буран» на верную гибель! А стоит ему оказаться на регулярных рейсах, очень скоро окажется так, что охранение выделить забыли, зато японцы каким-то непостижимым образом об этом знают…

— Такое уже бывало?

— Увы.

— И что же делать?

— Ума не приложу. Хуже всего, что срок моего патента подходит к концу. Обычно его пролонгация проходит без особых проблем. Так, расходы на ресторан, да пара сувениров для жен или любовниц нужных людей. Однако на этот раз все поставлено в зависимость от моего согласия.

— Вот твари!

— И это еще не все. Как только закончится срок патента, я перестану быть приватиром, а «Буран» из рейдера превратится в обычное гражданское судно и сразу же подпадет под мобилизацию. Кстати, если я соглашусь вернуться на службу, произойдет то же самое!

— И что же вы намерены предпринять?

— Пока не знаю. Время еще есть. По крайней мере, пока я утрясу все финансовые вопросы.

— Оплату не зажмут?

— На счет этого можешь быть спокоен. Если нам откажут в выплатах, остальные рейдеры взбеленятся и пошлют свои контракты ко всем чертям! На это в штабе никогда не пойдут. Так что без награды не останешься.

— Я вовсе не о себе переживал, — смутился Март, как будто его уличили в чем-то постыдном. — Просто…

— Все нормально. Мы все работаем за деньги, и нет ничего дурного в том, чтобы о них беспокоиться. Тем более, что куш на сей раз и впрямь велик. Не подавиться бы…

— Не говорите так. Все будет хорошо…

— Дай-то Бог.

Впрочем, Март был далеко не единственным, кого занимала выплата наградных. После возвращения вся команда была занята тем, что пыталась вычислить причитающуюся каждому из них сумму.

С одной стороны, арифметика была крайне проста. Каждый член экипажа, заключивший контракт с Зиминым, имел право на долю или пай. Но, разумеется, никакой уравниловки. Младшие офицеры и техники по три пая. Старшие пять паев. Старший механик — десять. Был бы на «Буране» старший офицер, ему тоже причиталось бы десять, но Зимин обходился без него. Если кто-нибудь из команды погибал, то его доля причиталась родственникам. Отличившимся также полагалась надбавка, но только по согласованию с командой. Провинившиеся же, напротив, вполне могли лишиться части заработка. Впрочем, последнее было редкостью.

С другой, для точного подсчета нужна была окончательная сумма, а вот тут никакой ясности не наблюдалось. Более или менее понятно было с вознаграждением за проданный китайцам корвет. А вот с основным грузом все было совсем не просто. Представители министерства финансов, раз уж не было возможности просто конфисковать стратегический груз, всячески стремились сбить цену. Правда, тут на их пути возникала фигура наказного атамана Забайкальского казачьего войска и его на всю голову отмороженных подчиненных.

В общем, ясности пока что не было никакой, но все сходились на том, что даже стажер Ким, которому полагалось всего полпая, должен был получить почти четыре тысячи рублей золотом, а это, как ни крути, сумма! За такие деньги даже в России можно каменный дом купить, а уж тут, в Желтороссии, и говорить нечего!

И это только премиальные за груз. Но были еще и сбитые японские бомберы, захваченный радист с шифровальным оборудованием, а также разгромленная база противника. И за все это полагались солидные суммы вознаграждения!

— Кстати, где Виктор? — отвлек от размышлений воспитанника Зимин. — Я его с самого прилета не видел…

— Насколько я знаю, он сражу же отправился в оружейные мастерские к Коровину. Да так там и застрял. Даже ночевать не каждый день приходит.

— А вот это — непорядок. Ты, пожалуйста, объясни своему приятелю, что он в первую очередь член нашей команды… и семьи, — после недолгой паузы добавил командир, явно подразумевая, что первое более важно.

— Конечно. Я, если честно, и сам собирался наведаться к инженеру. Посмотреть, что и как с нашим пистолетом-пулеметом.

[1] кавалерия — жаргонное наименование орденской ленты через плечо. Красная — Святого Благоверного князя Александра Невского. Голубая — Святого Апостола Андрея Первозванного.