Глава 11

Однажды вечером, когда мы сидели за столом и пили чай с вареньем, я вдруг вспомнила о пастиле. Это было так неожиданно, что я замерла с ложкой в руке и уставилась в стену. Астрид заметила и спросила, всё ли со мной в порядке. Я ответила, что да, всё хорошо, просто вспомнила одну вещь. Она спросила, какую. Я помолчала, а потом объяснила:

— Пастила. Это такая сладость. Из яблок. Из яблочного пюре. Его высушивают, и получается что-то вроде мармелада, только мягче и воздушнее. У нас так делали. В моём мире. Я ела её в детстве.

Астрид переглянулась с Сигрид. Потом спросила:

— Это как мармелад?

— Похоже, — ответила я. — Но не совсем. Мармелад плотный, его можно резать. А пастила мягкая, её можно гнуть, она как облако. Её делают из яблок, из мёда, из сахара. Иногда добавляют ягоды. Иногда орехи. Она хранится долго. Её можно продавать.

Сигрид подала голос:

— Ты можешь показать?

Я кивнула. Мы встали из-за стола, и я повела их на кухню. Марта пошла с нами, потому что Марта всегда ходила туда, где считали, взвешивали и решали. Сальма тоже пошла, потому что ей было интересно. Тирра увязалась следом, потому что Тирра всегда увязывалась следом. Ивар остался за столом, но я видела, что он слушает. Гвен точила нож у печи. Бертран сидел у окна. Волки были во дворе.

Я взяла яблоки, те, что остались с зимы, те, что мы не пустили на продажу. Мы почистили их, нарезали, сложили в чугунок и поставили на огонь. Варили долго, пока яблоки не размякли, пока не превратились в мягкую, тёплую кашу. Потом я взяла сито и протёрла эту кашу, отделяя мякоть от кожуры и семечек. Получилось гладкое, густое пюре. Я добавила мёд, немного сахара, немного корицы. Попробовала. Было сладко, тепло, знакомо.

— Дальше, — сказала я, — надо высушить. Тонким слоем. На противне. Или на доске. Или на холстине. И поставить в тёплое место. И ждать. Долго. День, два, три. Пока не станет плотным. Пока не начнёт отставать от ткани. Тогда её можно резать. Или гнуть. Или скатывать в рулет.

Астрид смотрела внимательно. Сигрид запоминала. Марта считала. Сальма улыбалась. Тирра облизывала ложку. И я видела, что они поняли. Что они хотят попробовать. Что они хотят сделать. Что они хотят продать.

Мы разложили пюре на противнях, тонким слоем, и поставили в тёплое место — у печи, на полке, где было не слишком жарко, но и не холодно. И стали ждать. На следующий день пастила начала подсыхать. На второй — стала плотной. На третий — её можно было резать. Мы разрезали её на квадраты, посыпали сахаром, попробовали. Она была мягкая, сладкая, тянулась во рту, таяла. Тирра сообщила, что это лучше мармелада. Марта отметила, что это можно продавать. Астрид решила, что мы будем делать её каждый день. Сигрид сказала, что добавит ягоды. Я напомнила, что можно добавить орехи.

Вечером мы сели за стол, и на столе лежала пастила. Квадраты, посыпанные сахаром, мягкие, светлые, яблочные. Мы ели её с чаем, и все улыбались.

А между тем, весна вступила в свои права, снег сошёл окончательно, земля подсохла, и мы начали ремонт. Не всё сразу, конечно, а по порядку, как решили ещё зимой: сначала самое важное, потом то, что может подождать. Гуннар разложил на столе список, мы сели вокруг, посмотрели, обсудили и распределили, кто чем займётся. Работы было много, но нас было пятнадцать, а с приходом крестьян станет ещё больше, и потому мы не боялись.

Первым делом взялись за крышу. Она держалась, но в двух местах — над кладовой и над дальней комнатой — старая солома прогнила, и в дождь вода сочилась на пол. Гуннар сказал, что латать нет смысла, надо перекрывать заново. Мы сняли старую солому, гнилую и почерневшую, выбросили её, обнажили стропила, проверили каждую балку, заменили те, что подгнили. Бертран и Хельге лазали по крыше, как по земле, и я каждый раз замирала, глядя на них, но они работали уверенно и быстро. Потом настелили новую дранку, поверх неё — солому, плотно, рядами, чтобы не протекало. Работали три дня, и всё это время дом стоял открытый небу, но погода была милостива, дождя не было, и мы успели до того, как тучи снова собрались над холмом.

Вторым делом занялись фундаментом. Камень под восточной стеной выкрошился, кладка рыхлая, и Гуннар сказал, что если не укрепить, дом просядет. Мы копали вдоль стены, вынимали старые камни, клали новые, скрепляли глиной с соломой, утрамбовывали. Работа была тяжёлая, грязная, медленная, но мы делали её все вместе: мужчины носили камни, женщины месили раствор, Тирра подавала воду, Ивар следил, чтобы никто не сорвал спину. За неделю укрепили восточную стену, за ней — северную, потом южную. Дом стал стоять крепче, и я впервые за всё время почувствовала, что он не рухнет.

Колодец чистили втроём — Бертран, Хельге и Свен. Они спускались вниз по верёвке, вычерпывали ил, вынимали гнилые доски, укрепляли сруб. Вода в колодце была холодная, чистая, и когда они закончили, её стало больше, чем раньше. Мы поставили над колодцем новый навес, чтобы не забивался листвой и снегом, и новое ведро на цепи, потому что старое прохудилось.

Печку и дымоход чистили Ивар и Гвен. Они выгребли сажу, прочистили ходы, проверили тягу. После этого печка стала топиться ровнее, дыма в доме не было, и даже тепла стало больше при тех же дровах.

Окна вставили новые в двух комнатах — в той, где мы ели, и в той, где спали женщины. Стёкла привёз Гуннар из Вельдена, рамы сделал Хельге, а вставляли все вместе, осторожно, чтобы не треснуло. Когда работа была закончена, в доме стало светлее, и я поймала себя на том, что смотрю в окно и улыбаюсь, как будто вижу сад впервые.

Пристройку волков чинили в последнюю очередь, но не потому, что она была неважна, а потому, что волки сами не хотели, чтобы о них думали в первую очередь. Они говорили: «Сначала дом. Мы подождём». Мы заделали трещину в стене, перекрыли крышу, утеплили углы. Хельге, Свен и Андерс работали вместе с нами, и когда всё было готово, они стояли и смотрели на свою комнату, и я видела, что они довольны, хотя никто из них не улыбался.

Сарай перебирали долго. Он был старый, кривой, ворота не закрывались, крыша текла. Мы решили не чинить его, а перестроить. Разобрали до основания, выровняли землю, поставили новые столбы, настелили новую крышу, сделали новые ворота. Внутри отгородили стойла для коров, место для кур, место для сена и дров. Работали всем миром, и к концу месяца сарай стоял крепкий, сухой, готовый принять скот.

Забор выправили быстро. Два столба у восточного угла заменили, остальные укрепили. Забор стоял ровно, и я смотрела на него и думала, что это — не просто доски, а граница, которую мы провели и которую больше не отдадим.

Дорогу чинили в последнюю очередь, потому что она была самой дальней и самой трудной. Надо было насыпать щебня, проложить дренаж, чтобы не размывало. Мы работали на ней несколько дней, и дорога наконец-то стала проходимой даже после дождя.

Кузню Гуннар поставил рядом с сараем — небольшую, из камня и дерева, с горном, с наковальней, с инструментами. Он заложил в её основание амулет, убыстряющий работу, и с тех пор всё, что мы делали руками, шло быстрее.

К концу весны усадьба была не той, что зимой. Крыша новая, фундамент крепкий, колодец чистый, окна светлые, сарай перестроенный, забор ровный, дорога проходимая, кузня работает. Дом стоял, как и двести лет назад, но теперь он был наш. Мы его сделали. Мы его вылечили.