Глава 13

Прежде чем начать стройку, мы решили поставить временный лагерь для рабочих. Гуннар сказал, что мужики придут из деревень — не на день, не на два, а на недели, — и им надо где-то жить, есть, спать. Дом наш был полон, сарай занят скотом, пристройка волков тоже занята. Значит, нужен был отдельный лагерь — простой, быстрый, но крепкий, чтобы люди не мёрзли и не мокли.

Мы выбрали место за двором, у восточной стены, там, где земля была ровная и сухая, а лес рядом — рукой подать. Гуннар начертил план на земле палкой: четыре длинных навеса, поставленных буквой «П», с открытой стороной внутрь двора. Под навесами — нары из жердей, набитые соломой, чтобы спать. Посередине — костровище, обложенное камнями, с котлом на треноге. Рядом — стол из досок на козлах, две длинные скамьи. Чуть дальше — отхожее место, выкопанное в земле и обнесённое плетнём. И колодец — мы решили не копать новый, а носить воду из нашего, но поставили у лагеря большую кадку, чтобы всегда была под рукой.

Работали все. Хельге, Свен и Андерс валили жерди — тонкие стволы орешника и берёзы, — и таскали их к лагерю. Бертран возил доски и солому на телеге. Гвен с женщинами вязала снопы и настилала нары. Астрид и Сигрид поставили котёл, развели огонь, сварили первую похлёбку — для тех, кто работал. Марта считала, сколько уйдёт соломы, сколько досок, сколько еды. Ивар следил, чтобы никто не порезался и не сорвал спину. Сальма записывала, что сделано и что ещё надо. Тирра носила воду в маленьких ведёрках и очень этим гордилась. Ирма развесила под навесами пучки трав — от комаров, от мух, от дурного воздуха. Я ходила между ними и помогала там, где не хватало рук.

Лагерь вырос за три дня. Он был простой, но крепкий: жерди вкопаны глубоко, нары высокие, соломы много, крыша из дёрна и веток не пропускала дождь. Костровище горело ровно, и над ним всегда висел котёл. В лагере было тепло и сухо, и когда мы закончили, Гуннар обошёл его кругом, осмотрел каждый навес, каждую скамью, каждую кадку, и сказал:

— Хорошо. Мужики придут — будет где жить. Не дворец, но не хуже, чем у себя дома.

На следующий день пришли первые рабочие. Пятеро мужиков из Гнилых Ключей — те самые, что ставили с нами забор, — и ещё трое из Верхних. Они вошли во двор, огляделись, увидели лагерь и остановились. Старший из них, Гунн, тот самый, что говорил: «Дерево не мучается, дерево отдаёт», посмотрел на навесы, на нары, на костёр, на котёл и спросил:

— Это для нас?

Гуннар кивнул:

— Для вас. Ешьте, спите, работайте. Всё своё. Ничего не просите. Мы вас накормим.

Гунн покачал головой и добавил:

— Барон бы нас в сарай загнал. А вы — лагерь поставили. Спасибо.

Он не сказал больше ничего. Но я видела, как он смотрит — на нары, на котёл, на кадку с водой, — и поняла: он запомнит. Все запомнят. Это — не просто лагерь. Это — уважение, то, чего у них не было при бароне.

К началу лета — по-местному дорлиса — стройка развернулась в полную силу. Снег сошёл окончательно, земля просохла, дороги стали твёрдыми, и мы начали то, что планировали всю зиму. Работы было столько, что я иногда останавливалась посреди двора и не знала, за что схватиться первым: коровник, курятник, сеновал, ремонт деревень, новая деревня на пустоши. Но у нас был план, был Гуннар, который держал этот план в голове, и были люди, которые знали своё дело.

Лагерь к тому времени разросся. Мужики приходили из деревень — сначала пятеро, потом десять, потом пятнадцать. Они жили в навесах, ели у костра, спали на нарах, и работали от рассвета до заката. Гунн из Гнилых Ключей стал у них старшим — не потому, что мы его назначили, а потому, что мужики сами его выбрали. Он был спокойный, справедливый, знал, кому что поручить, и никогда не заставлял работать больше, чем сам. Я видела, как он утром обходит лагерь, проверяет инструмент, распределяет людей, и думала: вот бы нам такого управляющего. Хотя у нас уже был Гуннар, и второго такого не требовалось.

А потом пришли женщины. Это было в конце дорлиса, когда солнце стояло высоко и жара стала такой, что работать в поле днём стало тяжело. Я сидела на крыльце, пила воду и смотрела, как мужики возвращаются из леса с брёвнами, когда у калитки появились три женщины. Немолодые, крепкие, в простых платьях, с котомками за плечами. Они остановились, огляделись, увидели лагерь, увидели мужиков, увидели меня. Потом старшая из них, седая, с широкими руками, подошла и сказала:

— Мадам, мы из Гнилых Ключей. Слышали, что у вас стройка. Что нужны руки. Мы пришли. Готовить. Шить. Стирать. Всё, что надо. Мы не барыни. Мы работали всю жизнь.

Я посмотрела на них. На их руки — красные, натруженные, с обрезанными ногтями. На их лица — обветренные, спокойные, без жалоб. На их котомки — маленькие, лёгкие, в которых было всё, что они взяли из дома. Я вспомнила себя. Я вспомнила Астрид и Сигрид. Я вспомнила, как они пришли ко мне после пожара. И я сказала:

— Проходите. Место есть. Работа есть. Еда есть. Будете жить в лагере. С мужиками. Только отдельно. Мы поставим вам свой навес.

Старшая кивнула и сказала:

— Спасибо. Мы не подведём.

Они вошли. Я позвала Гвен и Марту. Гвен отвела их к лагерю, показала место, где можно поставить отдельный навес для женщин — чуть в стороне, за костровищем, чтобы им было спокойнее. Марта выдала им солому, доски, котёл, посуду. К вечеру женщины уже развели свой костёр, сварили первую похлёбку и позвали мужиков ужинать. Мужики пришли, сели вокруг, и я видела, как они едят молча, но с уважением — потому что похлёбка была горячая, густая, с мясом и кореньями, и потому что женщины не сидели без дела, а работали наравне со всеми.

Через неделю женщин стало больше. Пришли ещё пять, потом ещё три, потом ещё четыре. Они приходили из деревень — из Гнилых Ключей, из Верхних, из Заречья, из Сосновки, — и каждая приносила с собой что-то своё: кто-то умел шить, кто-то — готовить, кто-то — стирать, кто-то — просто работать руками. Они селились в лагере, в своём углу, и вскоре там стало так же людно, как у мужиков. По утрам они вставали раньше всех, разводили огонь, ставили котлы, начинали готовить. Днём — стирали, штопали, чинили одежду, носили воду. Вечером — кормили всех, убирали, готовились к следующему дню. И я видела, что мужики стали работать лучше. Потому что их кормили горячим. Потому что их одежда была целой. Потому что у них было чистое бельё. Потому что о них заботились. А забота — это сила.

Стройка шла быстро.

Коровник поставили за две недели — крепкий, просторный, с широкими стойлами, с местом для дойки, с сеновалом наверху. Бертран сам выбрал место для каждой коровы, сам проверил каждую доску, сам заложил в фундамент амулет, который привёз Гуннар. Курятник поставили следом — большой, с насестами, с гнёздами, с выгулом, огороженным сеткой. Астрид и Сигрид сами выбирали место для гнёзд, сами проверяли, чтобы курам было удобно. Сеновал поставили третьим — высокий, с широкими воротами, чтобы можно было заехать на телеге. Туда свезли всё сено, которое накосили за ручьём. Козлятник и свинарник решили отложить до следующего года — потому что деньги и руки нужны были на другое.

Параллельно чинили деревни. Гуннар ездил туда с мужиками, смотрел, что надо починить, что заменить, что построить заново. В Гнилых Ключах починили три дома, в Верхних — два, в Заречье — один, в Сосновке — три. Крестьяне, которых мы расселили, работали вместе с нами, и я видела, как они улыбаются, когда их дома становятся крепкими. Как они говорят: «Теперь не страшно». Как они верят в будущее.

А на пустоши за холмом начали строить новую деревню. Восемь семей — те, кто решил строиться с нуля, — расчистили землю, разметили улицу, поставили первые дома. Мы дали им лес, инструмент, помощь. Они работали сами, своими руками, и я видела, что они не жалуются. Потому что это — их деревня. Их земля. Их будущее.