Глава 19

К концу лета, когда дни стали короче, а ночи прохладнее, мы закончили всё, что планировали. Коровник стоял крепкий, просторный, с широкими стойлами и сеновалом наверху. Курятник был полон кур, петух важно расхаживал по двору, а яйца собирали каждый день. Сеновал был забит сеном до крыши. Кузня работала, и Хельге уже выковал первые гвозди и скобы. Дорогу укрепили щебнем, и теперь по ней можно было ездить даже после дождя. Деревни починили, дома встали ровно, и крестьяне, которых мы расселили, жили в тепле и сухости. На пустоши выросла новая деревня — восемь домов, колодец, первые огороды. А ещё мы построили небольшой флигель для гостей — рядом с домом, из камня и дерева, с двумя комнатами, с печкой, с окнами. Чтобы было где остановиться купцам, графам или кому-то ещё, кто приедет.

Крестьяне, которые работали на стройке всё лето, остались довольны. Они приходили из деревень, жили в лагере, ели у костра, работали от рассвета до заката. И заработали. Гуннар платил им медью и серебром, а кто хотел — зерном, маслом, сыром, яйцами. К концу лета у многих были полные карманы, и они уходили по домам с благодарностью. Гунн из Гнилых Ключей подошёл ко мне перед уходом и произнёс:

— Хозяйка, спасибо. Мы такого никогда не видели. Барон нам не платил. Он только приказывал. А вы платили. И кормили. И лагерь поставили. Мы это запомним. Мы вернёмся. Если надо будет — в любое время.

Я ответила:

— Возвращайтесь. Работа всегда есть.

Он кивнул. Медленно. Как кивают люди, которые хотят верить, но привыкли, что их обманывают. Потом ушёл. За ним — остальные. Лагерь опустел. Костёр погас. Нары остались стоять, но людей в них больше не было.

Теперь пора было собирать урожай. Сад стоял тяжёлый, полный яблок. Яблоки налились, пожелтели, на некоторых появился розовый бок. Ветки гнулись до земли, и под деревьями уже лежали первые паданцы. Огород Марты тоже был полон — репа, морковь, свёкла, капуста, лук, гартины. Всё, что мы посадили весной, выросло. Всё, что мы поливали, рыхлили, пололи, — дало плоды. И мы снова собирались все вместе — в сад, в огород, — чтобы снять урожай. Потому что урожай — это не просто еда. Это — зима. Это — продажа. Это — жизнь. И мы не могли позволить себе потерять ни одного яблока. Ни одной репы. Ни одного кочана. Мы работали всё лето не для того, чтобы урожай пропал. Мы работали для того, чтобы он был. И теперь время пришло.

Урожай собирали всем миром, как и всё остальное. Мы вышли в сад на рассвете, когда роса ещё лежала на траве, и работали до темноты. Пятнадцать своих, плюс крестьяне из новой деревни, которые пришли помочь, — всего человек тридцать. Яблоки снимали руками, осторожно, чтобы не повредить, и складывали в корзины. Паданцы собирали отдельно — на варенье, на уксус, на сидр. Мелкие — в мешки, на компот. Каждое яблоко было учтено. Марта ходила между рядами и считала корзины. Фелина записывала в книгу. Сальма проверяла. Гуннар считал, сколько уйдёт на продажу, сколько на зиму, сколько на семена.

Огород тоже был полон. Репа, морковь, свёкла, капуста, лук, гартины. Всё, что мы посадили весной, выросло. Марта сама выбирала, что выкапывать первым, что оставить на потом. Женщины выдёргивали, чистили, складывали в корзины. Мужчины носили, грузили, убирали в подпол. Работали молча.

К вечеру, когда последняя корзина была убрана в кладовую, мы сели за стол. Все тридцать человек — свои, крестьяне, рабочие, которые ещё не ушли, — расселись вокруг длинного стола, и Астрид с Сигрид выставили похлёбку, хлеб, сыр, яблоки.

После ужина крестьяне ушли по домам, а Гуннар разложил на столе книгу и списки. Он подвёл итог:

— Яблок — вот сколько. Из них на продажу — вот сколько. На зиму — вот сколько. На семена — вот сколько. Варенья, повидла, джема, пастилы, сидра — вот сколько. Овощей — вот сколько. Зерна — вот сколько. Всё — с избытком. Всё — хватит. Не только на зиму, но и на продажу.

Потом он перешёл к оброку. Он открыл список деревень и прочитал:

— Гнилые Ключи. Пятнадцать дворов. По уговору: зерном, скотом, работой. В прошлом году заплатили полностью. В этом году — тоже заплатят. Я говорил со старостой. Он сказал: «Как в прошлом году». Верхние Ключи. Двенадцать дворов. То же самое. Заречье. Десять дворов. Сосновка. Пятнадцать дворов. Все — заплатят. Все — как в прошлом году.

Сальма спросила:

— А новая деревня? На пустыре?

Гуннар ответил:

— Новая деревня — первый год. Они только встали на ноги. Мы договорились: первый год — половина оброка. Со второго года — полностью. Они согласны.

Марта подвела итог:

— Значит, оброк будет. Со всех. И с деревень, и с пустоши. И это хорошо. Потому что оброк — это не просто деньги. Это — порядок.

Как только урожай был убран и подсчитан, мы взялись за погреб. Гуннар сказал, что место за домом, у холма, — самое лучшее: земля там сухая, вода близко не подходит, и можно выкопать глубоко, чтобы зимой и летом держалась одна температура. Мы начали копать в конце лета, когда жара спала и земля стала мягче. Работали все, кто мог держать лопату: Бертран, Хельге, Свен, Андерс, сам Гуннар, Гвен. Женщины носили землю в вёдрах и мешках, высыпали за холмом, чтобы не мешала. Копали долго, несколько дней, потому что погреб должен был быть большим — на весь урожай, на всё варенье, на весь сидр, на всё вино, которое мы собирались делать осенью.

Сначала сняли дёрн, потом пошла глина, тяжёлая и вязкая, потом — песок, сухой и сыпучий. Яма становилась глубже, стенки ровнее, и когда мы дошли до нужной глубины, Гуннар велел остановиться. Он спустился вниз, проверил дно, стены, воздух. Потом поднялся и распорядился:

— Обкладываем камнем. Потолок — брёвнами. Сверху — дёрн. Дверь — из дуба. Замок — крепкий. Чтобы ни вода, ни мыши, ни воры.

Мы обкладывали стены камнем, который носили с пустоши. Бертран и волки таскали тяжёлые глыбы, женщины подносили мелкие камни, Гуннар и Хельге клали их на глину, скрепляли раствором. Работали медленно, тщательно, потому что погреб — это не сарай. Погреб — это на годы.

Параллельно женщины дошивали платья и рубахи. Ткань, которую мы нашли в сундуке, почти вся ушла. Сальма сшила себе платье — тёмно-зелёное, строгое, с длинными рукавами и высоким воротом. Оно тоже шло ей и получилось красивое, строгое, с длинными рукавами и высоким воротом. Она надела его один раз, чтобы показать, и все ахнули. Я видела, как она стоит перед зеркалом — старым, треснувшим, которое мы нашли в дальней комнате, — и смотрит на себя. И я поняла: она впервые видит себя — не тенью отца, не дочерью барона, не беглянкой.

Астрид и Сигрид сшили себе платья изо льна — простые, но аккуратные, с передниками. Они сказали, что для кухни так удобнее. Фелина, Мариэль и Тирра взяли светлую ткань — тонкую, с узором. Они сшили платья для праздника, для ярмарки, для гостей. Тирра прыгала вокруг своего платья и не могла дождаться, когда его наденет. Ирма взяла остатки на мешочки для трав. Гвен — плотную ткань на рубаху. Она не любила платья, но рубаху сшила и надевала её на выход.

Мне тоже сшили платье. Из тёмно-синего шёлка, того самого, который Сальма отложила для меня в первый вечер. Астрид и Сигрид кроили, Сальма помогала, Фелина и Мариэль шили, Тирра подавала нитки. Я стояла посреди комнаты, а они обступали меня, прикладывали ткань, булавки, ленты, и я чувствовала себя странно. Я привыкла работать и носить простое. Привыкла быть той, кто делает, а не той, на кого смотрят. Но они хотели, чтобы я была красивой. Они хотели, чтобы я была первой. И я не спорила.

Когда платье было готово, я надела его. Оно было длинное, тёмно-синее, с широкими рукавами, с поясом, с лентой у ворота. Я посмотрела в зеркало и не узнала себя. В зеркале стояла женщина — высокая, стройная, с синими глазами, с тёмными волосами, с платьем, которое шло ей. Она была красивая. Она была — хозяйка. Настоящая.

Сальма подошла, встала рядом, посмотрела в зеркало — на меня, на себя. Потом произнесла:

— Вот. Теперь ты выглядишь как надо. Теперь тебя увидят и поймут: это госпожа, та, с кем говорят, кого уважают.

Я ответила:

— Это ты меня сделала. Ты и все вы. Без вас я была бы никем.

Она покачала головой.

— Нет. Ты была бы собой. Просто в обычном платье. А теперь ты тоже сама собой собой. Но в красивом платье. Разница только в ткани. Всё остальное было всегда.

Я обняла её. Она не привыкла к объятиям, но не отстранилась. Только вздохнула.