Глава 18

На пустыре, где строили новую деревню, крестьяне наткнулись на клад. Это случилось в конце лета, когда восемь семей, что решили строиться с нуля, уже поставили первые дома и копали землю под колодцы. Один из мужиков, Харальд, тот самый старший, что приходил к нам зимой, копал яму под столб для нового дома и наткнулся на что-то твёрдое. Сначала подумал — камень. Потом — корень. Но лопата звякнула, и он понял, что это железо. Он расчистил землю руками и увидел край сундука. Большого. Кованого. Вросшего в землю так, что видна была только крышка.

Харальд позвал остальных. Мужики собрались вокруг, посмотрели, потрогали, но копать не стали. Потому что не знали, чьё это. И потому что боялись. Мало ли, что в земле лежит и что скажет хозяйка. И они послали за Гуннаром.

Гуннар приехал к вечеру. Он сошёл с лошади, подошёл к яме, посмотрел на сундук, обошёл его кругом. Потом распорядился:

— Копайте. При мне. Всё, что найдём, — хозяйке. Она решит, что с этим делать.

Мужики взялись за лопаты. Копали осторожно, чтобы не повредить сундук. Он был большой — в рост человека, окованный железом, с замком, который давно заржавел. Когда его вытащили наверх, он оказался тяжёлым — очень тяжёлым. Гуннар попробовал открыть крышку, но замок не поддался. Тогда он взял топор и сбил его. Крышка со скрипом откинулась.

Внутри было всё обёрнуто в ткань. Толстую, плотную, пропитанную чем-то, что не давало ни воздуху, ни влаге проникнуть внутрь. Гуннар развернул первый свёрток и замер. Внутри лежали книги. Настоящие книги. Кожаные переплёты, плотные страницы, ровные буквы. Они были как новые — ни пылинки, ни пятна, ни следа времени. Гуннар взял одну, открыл, посмотрел и обронил:

— Это старые книги. Очень старые. Тут про травы. Про звёзды. Про камни. Про законы. Я такие видел только в библиотеке барона. Но эти — лучше. Эти — целые.

Он развернул второй свёрток. Там была ткань. Не простая — тонкая, дорогая, с узором. Шёлк, лён, шерсть, что-то ещё, чего Гуннар не знал. Всё аккуратно сложенное, переложенное травами, которые пахли сухо и пряно. Гуннар заметил:

— Это дорого. За такую ткань в городе платят золотом.

Третий свёрток был тяжёлый. Внутри — специи. В мешочках, в баночках, в глиняных горшочках. Корица, гвоздика, ваниль, мускат, имбирь, перец. Всё — сухое, целое, пахучее. Гуннар понюхал одну баночку, потом другую, потом закрыл глаза и выдохнул:

— Это — богатство. Настоящее. Таких специй я не видел даже у купцов.

Он сложил всё обратно в сундук, закрыл крышку и велел мужикам:

— Помогите погрузить. Отвезём в усадьбу. Хозяйка решит.

Мужики погрузили сундук на телегу — вчетвером, потому что он был тяжёлый. Гуннар сел на козлы, и телега медленно поехала к усадьбе. Я увидела её издалека. Стояла на крыльце, смотрела, как телега подъезжает, как Гуннар спрыгивает, как мужики разгружают большой кованый сундук. Я спросила:

— Что это?

Гуннар объяснил:

— Клад. Нашли на пустыре крестьяне. Позвали меня. Я выкопал при них. Вот. Смотри.

Он открыл крышку. Я увидела книги, ткань, специи. Всё — как новое. Как будто вчера положили. Я спросила:

— Как это сохранилось?

Гуннар пояснил:

— Стазис. Магия. Кто-то положил это здесь очень давно. И запечатал. Чтобы не портилось. Чтобы дождалось своего часа.

Я стояла и смотрела на сундук. На книги. На ткань. На специи. Я думала о том, что это — не просто клад. Это — прошлое. Чья-то жизнь. Чьи-то знания. Чьё-то богатство. Кто-то спрятал это здесь много лет назад. Может, прежние владельцы холма. Может, кто-то ещё. И теперь это всё наше.

Я распорядилась:

— Отнесите в дом. Книги — в дальнюю комнату. Ткань — в кладовую. Специи — на кухню. Всё пересчитать и записать.

Гуннар кивнул. Мужики понесли сундук в дом. Я стояла на крыльце и смотрела им вслед. Потом повернулась к пустыне, к деревне, которая строилась, к домам, которые вставали из земли. И подумала: вот оно. Ещё одно. Ещё одно, что пришло из земли. Сначала — сундучок с монетами под яблоней. Теперь — сундук с книгами, тканью и специями на пустыре. Земля нас не забывает.

Вечером, когда сундук уже стоял в дальней комнате и мы разложили его содержимое по столам, я вспомнила слова Готфрида. Того самого купца, который говорил мне о вине, о бочках, о погребе. Он говорил тогда, что тот, кто делает вино, тот уважаем, и что тот, кто делает вино, тот держит двор. Я не придала этому значения тогда. Но теперь, глядя на книги, на ткань, на специи, я поняла, что он имел в виду. Держать двор — это не просто иметь деньги. Это иметь культуру. Иметь знание. Иметь то, что отличает простого хозяина от настоящего. И потому я решила ничего не продавать и не менять. Всё оставить себе.

Сначала я подошла к книгам. Их было двенадцать, старых, кожаных, тяжёлых. Я открыла одну. Буквы были ровные, витиеватые, но я не всё понимала. Это был не мой язык. Это был старый язык. Я позвала Сальму. Она пришла, посмотрела, взяла книгу в руки и замерла. Потом пролистала страницы, прочитала несколько строк про себя и подняла на меня глаза.

— Это, — прошептала она, — старые книги. Очень старые. Тут про травы, звёзды, камни, законы. Я такие видела только в библиотеке отца. Но эти лучше, потому что целые. Я могу их читать. Я умею.

Я ответила:

— Тогда они твои. Все двенадцать. Читай. Учись. Записывай. Чтобы знание не пропало.

Она посмотрела на меня долго. Потом кивнула. Я видела, как у неё дрожат руки. Я видела, что для неё это не просто книги. Это то, чего у неё никогда не было. То, что отец прятал от неё.

Потом я подошла к специям. Корица, гвоздика, ваниль, мускат, имбирь, перец. Всё сухое, целое, пахучее. Я взяла один мешочек, открыла, понюхала. Пахло так, что кружилась голова. Я позвала Астрид и Сигрид. Они пришли, посмотрели, понюхали, переглянулись. Астрид спросила:

— Это что?

Я объяснила:

— Специи. Из-за моря. Для знати. Для тортов, для пирогов, для вина. У нас таких не было. Теперь есть. Всё на кухню. Пробуйте. Добавляйте. Делайте так, чтобы вкус был лучше, чтобы купцы удивлялись.

Они кивнули. Сигрид взяла баночку с корицей, открыла, понюхала и улыбнулась. Астрид взяла гвоздику, посмотрела на неё, потом на меня и заметила:

— Это богатство. Мы будем беречь.

Я ответила:

— Знаю. Потому и даю вам. Потому что вы умеете.

Потом я подошла к ткани. Она была разная: шёлк, лён, шерсть, что-то ещё, чего я не знала. Тонкая, дорогая, с узором. Я разложила её на столе и позвала женщин. Сальму, Астрид, Сигрид, Фелину, Мариэль, Тирру, Ирму, Гвен. Они пришли, обступили стол, смотрели. Я произнесла:

— Это ткань. Дорогая. Из-за моря. Для платьев. Не для работы. Для праздника. Мы не можем одеть всех, ткани мало. Но несколько платьев сошьём. Кто хочет, говорите.

Сальма посмотрела на меня и тихо спросила:

— Я могу?

Я кивнула:

— Ты первая. Ты хозяйская дочь. Ты читаешь книги. Ты знаешь этикет. Тебе платье, настоящее. Чтобы все видели: ты не просто работница.

Она опустила глаза. Потом подняла. И я увидела, что они блестят. Она не заплакала. Она просто кивнула. Но я поняла: это для неё больше, чем платье. Это признание того, что она не тень отца.

Потом Астрид сказала:

— Я тоже хочу. Для ярмарки. Чтобы выглядеть как хозяйка. Чтобы люди видели: у нас не просто еда. У нас культура.

Сигрид кивнула:

— И я.

Фелина сказала:

— И я. Мы эльфийки. Мы привыкли к красивому. Мы сошьём и будем носить. Мы будем украшением дома.

Мариэль и Тирра переглянулись. Потом Тирра спросила:

— А мне можно? Маленькое? Чтобы я была как все.

Я улыбнулась и ответила:

— Тебе можно. Ты самая младшая.

Она захлопала в ладоши. Гвен хмыкнула и заметила:

— Я не ношу платьев. Мне штаны. Но если ткань останется, я возьму. На рубаху.

Ирма сказала:

— Мне не надо. Я травница. Я в травах. Но если останется, я возьму. На мешочки для трав. Для семян.

Я кивнула. Я видела, что все хотят. И я подвела итог:

— Хорошо. Шьём. Несколько платьев. Несколько рубах. Всем по куску. Кто на платье. Кто на рубаху. Кто на мешочек. Всё по справедливости. Всё по-честному. Всё вместе.

Женщины закивали. Они уже трогали ткань, прикладывали к себе, переговаривались.

Пока женщины уже разбирали ткань, прикладывая куски друг к другу и споря, кому что достанется, я стояла в стороне и молчала. Я думала о том, что ткань — это хорошо, что платья — это правильно. Что каждая из них заслужила красоту. Но я не думала о себе. Потому что я привыкла работать. Привыкла носить простое. Привыкла быть той, кто делает, а не той, на кого смотрят.

Сальма заметила это первой. Она подошла ко мне, держа в руках отрез тёмно-синего шёлка, и спросила:

— А ты?

Я переспросила:

— Что я?

— Что ты наденешь? — уточнила она. — Когда приедут купцы. Или графы. Или кто-то ещё. Ты — хозяйка. Тебя видят первой. Ты не можешь быть в простом платье или в переднике.

Я посмотрела на неё. Потом на ткань. Потом на женщин, которые уже спорили, кому достанется шёлк, а кому лён. И я поняла, что она права. Я не думала о себе, потому что привыкла думать о других. Но если я — хозяйка, то я должна выглядеть как хозяйка. Не для себя. Для них. Для тех, кто приезжает, кто судит, кто решает, иметь с нами дело или нет.

Я сказала:

— Хорошо. Мне тоже. Но не первое. Сначала — вам. Кто хочет — шейте. Кто успеет — берите. Я подожду. Мне — что останется.

Сальма покачала головой и возразила:

— Нет. Ты — первая. Потому что ты — хозяйка. Мы можем подождать. А ты — лицо. Ты — то, что видят. Ты должна быть лучше всех.

Астрид подошла и поддержала:

— Сальма права. Ты — хозяйка. Тебе платье. Настоящее. Красивое. Из синего шёлка. Чтобы глаза светились. Чтобы все видели: она — госпожа. Она — сила. Она — та, кто держит двор.

Сигрид кивнула:

— Мы сошьём. Всем миром. Быстро. Хорошо. С кружевом, с лентой, с поясом. Ты будешь как королева. Нет, лучше. Потому что королевы не работают. А ты работаешь. И всё равно королева.

Тирра захлопала в ладоши:

— Да! Платье! Красивое! Чтобы все ахнули!

Фелина, Мариэль и Ирма тоже закивали. Гвен хмыкнула и заметила:

— Я не люблю платья. Но если ты наденешь — я посмотрю. Может, тоже захочу.

Я стояла и смотрела на них. На всех. На каждую. И чувствовала, как что-то в груди сжимается. Потому что они думали обо мне, они хотели, чтобы я была красивой, я была первой. Не потому, что я требовала. А потому, что они сами решили.

Я сказала:

— Хорошо. Согласна. Но шьём вместе. Все. Я не умею — вы умеете. Я буду держать. Буду подавать, учиться. И когда платье будет готово, я его надену.

Сальма улыбнулась — тихо, уголками губ. Потом взяла тёмно-синий шёлк, отложила его в сторону и произнесла:

— Это — для тебя. Остальное — разберём. Шить будем в доме. У окна. Светло. Там места хватит.

Женщины закивали. Они уже разбирали ткань, раскладывали её по столам, прикладывали к себе, переговаривались. Астрид и Сигрид взяли лён и шерсть. Фелина, Мариэль и Тирра — что-то светлое, тонкое. Гвен — плотное, на рубаху.

А потом, чуть позже, я просто стояла и смотрела, как мои женщины шьют мне платье. Платье, которого у меня никогда не было. Платье, которое я не заслужила. Платье, которое они делали для меня.