Глава 21

Купцы приехали в конце лета, как и обещали, через две недели после прошлого визита. Готфрид и Корнелиус, на двух телегах, с мукой, сахаром, яблоками, специями и новой тарой. Они въехали во двор и остановились. Я видела, как они смотрят. На коровник, который стоял крепкий и просторный. На курятник, полный кур. На сеновал, забитый сеном до крыши. На кузню, из которой шёл дым. На свинарник, где хрюкали два поросёнка. На овец, которые паслись за забором. На новую деревню на пустоши, которая виднелась вдали. На флигель для гостей, который мы построили у дома. Готфрид покачал головой и произнёс:

— Мадам, я двадцать лет езжу по усадьбам. Я видел много. Но такого я не видел. У вас тут не усадьба. У вас тут город.

Я ответила:

— Не город. Деревня. Но большая. Проходите. Всё уже на столе.

Они вошли в дом. Астрид и Сигрид уже выставили на стол всё, что у нас было. Готфрид сел, попробовал шарлотку, потом штрудель, потом пастилу. Он ел молча, как всегда, потому что всё это он уже знал. Потом отложил ложку и сказал:

— Всё как всегда. Всё — лучшее. Я беру всё, что есть. И привезу заказы. При дворе это уже спрашивают. При дворе это уже ждут.

Корнелиус кивнул.

Они заплатили в тот же вечер, золотом, щедро. Всё ушло в телеги: шарлотки, штрудель, пастила, мармелад, конфеты, сыр, уксус, настойки, желе, варенье, сидр. Телеги осели под тяжестью. А потом они выгрузили новую тару: банки, бутыли, крынки, кадки, жестянки.

Купцы уехали к вечеру. Я стояла на крыльце и смотрела, как их телеги спускаются по холму.

Графы приехали через неделю после купцов. Карета остановилась у калитки, и из неё вышли те же четверо: граф Ортвин фон Дорн, графиня Маргарет, сын Эдвард и дочь Клара. Они вышли, огляделись и остановились. Я видела, как они смотрят на все вокруг. Граф посмотрел на всё это, потом на меня и произнёс:

— Мадам Ольтова, мы помним, что вы строитесь. Но мы не думали, что так. Это не усадьба. Это имение. Настоящее. Большое. Я двадцать лет живу за рекой и не видел, чтобы кто-то поднял такое за одно лето.

Я ответила:

— Мы работали. Проходите. У нас есть чай, шарлотка, сидр и пастила. Всё своё.

Они вошли. Сальма шла рядом со мной. Она надела своё тёмно-зелёное платье, которое сшила из ткани, найденной в сундуке. Я надела своё тёмно-синее платье. Мы сели за стол. Астрид и Сигрид выставили угощение. Граф попробовал шарлотку, кивнул, попробовал сидр, кивнул. Графиня попробовала пастилу и сказала, что это необычно. Клара ела молча, смотрела на Сальму, на меня, на дом. А Эдвард… Эдвард сидел с краю и скучал.

Я видела это сразу. Он не смотрел на меня. Он не смотрел на Сальму. Он не смотрел на еду. Он смотрел в окно, на двор, на рабочих, которые ходили между постройками, на лошадей, на небо. Он барабанил пальцами по столу. Он ёрзал на стуле. Он один раз зевнул, прикрыв рот рукой, но недостаточно быстро, чтобы я не заметила. Он был здесь телом, но не духом. Он был здесь потому, что его привезли. Он не хотел быть здесь. Он не хотел быть нигде, где надо сидеть смирно и говорить о делах.

Граф отставил чашку и сказал:

— Мы приехали не только смотреть. Мы приехали говорить. О вас. О вашем будущем. У нас есть сын. У вас нет мужа. Мы хотели бы обсудить возможность союза.

Я посмотрела на Эдварда. Он услышал слова отца, и я видела, как он поморщился. Едва заметно, но поморщился. Потом он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился в потолок. Он не сказал ни слова. Он не посмотрел на меня. Он не покраснел. Он не заинтересовался. Он просто ждал, когда это закончится. Как ждут дождя, который надо переждать под навесом.

И я поняла всё. Этот человек не хочет жениться. Ни на мне, ни на ком-либо ещё. Он молод, он свободен, он хочет гулять, ездить, охотиться, пить, проигрывать деньги, возвращаться домой под утро. Он не хочет жены, дома, ответственности. И если я выйду за него, я получу не мужа, а обузу. Я получу человека, который будет мне изменять, который будет меня избегать, который будет видеть во мне не жену, а клетку.

Я ответила:

— Ваша светлость, я благодарна за честь. Но я вижу, что ваш сын не хочет этого союза. И я не хочу выходить замуж за человека, который не хочет меня. Это было бы нечестно. Для него. Для меня. Для вас.

Граф посмотрел на Эдварда. Эдвард не двинулся. Графиня поджала губы. Клара опустила глаза. Граф помолчал. Потом сказал:

— Вы правы. Мой сын ещё не готов. Он молод. Он не думает о семье. Я это знаю. Я надеялся, что он повзрослеет. Но он не повзрослел.

Эдвард фыркнул. Впервые за весь вечер он подал голос:

— Отец, я не хочу жениться. Ни на ком. Ни сейчас. Ни потом. Я хочу жить. Я хочу ездить. Я хочу охотиться. Я не хочу сидеть в имении и считать кур.

Граф вздохнул. Графиня сказала:

— Эдвард. Замолчи.

Он замолчал. Но не потому, что послушался. А потому, что ему стало скучно. Он снова уставился в потолок. Я посмотрела на него и подумала: вот он. Молодой, глупый, свободный. Он не злой, не жестокий. Он просто ещё ребёнок. И он не будет мне мужем. Никогда.

Я сказала:

— Ваша светлость, я не держу зла. Ваш сын честен. Он не хочет. Я не хочу. Значит, не судьба. Но я готова говорить с вами о делах. О земле. О границах. О дороге. О воде. Обо всём, что касается наших имений. Потому что мы соседи. И соседям надо жить в мире.

Граф посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул. Медленно. Затем произнес:

— Вы мудрая женщина, мадам Ольтова. Я это вижу. Вы не просто хозяйка. Вы — правительница. Настоящий. Я уважаю это. Мы поговорим о делах. Позже. Когда вы будете готовы.

Я ответила:

— Спасибо. Я ценю ваше понимание.

Он улыбнулся. Потом встал и сказал:

— Мы поедем. Но мы вернёмся. Вы нам интересны, мадам Ольтова. Очень интересны.

Они уехали. Я стояла на крыльце и смотрела, как их карета исчезает за поворотом.