ГЛАВА 11.

Wayob и огонь мести

Вылет в Екатеринбург состоялся на следующее утро. Но до этого момента произошло событие, повлекшее за собой почти бессонную ночь. Позже, вспоминая эти суматошные дни, пролетевшие бешеным аллюром в какой-то непонятной гонке за жизнью и смертью, Лозинский не переставал удивляться: все события и происшествия цеплялись друг за друга и складывались в единую мозаику, словно так и было задумано.

Едва выйдя из Дворца «Нефтяник» и сев в машину, Ману позвонила Алле, сказав в трубку разве что короткое «нет», наполненное нетерпеливым сожалением. Затем она включила громкую связь.

— Это я ошиблась в тебе, переоценив, или ты пытаешься обмануть? — сразу перешла в наступление Алла, обращаясь к Антону.

— А какая версия тебе более симпатична? — хмыкнул Антон, который тоже выбрал наступательную тактику. — Я уверен, что на выставке было кто-то третий, кроме нас с Ману. Или даже четвертый и пятый, в виде твоих кустарных шкурок!

В свете открывшихся нюансов прошлого Ману у него прямо-таки под языком свербило от желания потребовать более подробных объяснений: так кто из этой парочки очень разных женщин является подлинным заказчиком поиска монеты?! Но профессор сдержался. Момент для выяснения обстоятельств был не тот.

— Я не отказываюсь от своего обещания помощи. — Добавил Лозинский. — Но для этого мне нужно чуть больше времени и действий, чем простое указание на хозяина монеты нынче вечером. Я правильно понимаю, что ты планировала завершить весь этот квест в три ближайших дня?..

В голосе Аллы прорезалась сталь:

— Нужно завершить. Любое промедление — и все, ничего не выйдет! Тогда завтра придется найти повод, чтобы обойти всех троих предполагаемых владельцев. Встреча под любым предлогом! И если ничего не получится, тогда…

— Выйдет. Может, и не завтра, но выйдет. Запасись терпением. Если есть билеты на самолет — сдай их, потому что мне нужно больше, чем три дня! — в тон сеньоре Торнеро ответил Лозинский. — Я знаю, что делаю. Но и тебе не мешало бы быть со мной максимально откровенной.

— Я откровенна.

Теперь из закаленной стали голос собеседницы превратился в изыскано струящийся по ветру шелковый шарф. Достаточно быстро, чтобы подтвердить первое «фи» Елены — относительно того, что Алла ничего не знает об истории монеты. Но для смягчения голоса имелась еще как минимум одна причина, и сейчас она находилась на пассажирском сидении «Йети». Алла не желает выдать истинных мотивов Ману — эти женщины сговорились. Они нужны друг другу — одна хочет сбросить ведьмовскую силу, вторая — похоже, умереть. Но не просто так, и тем страшнее ее намерения. Как вести себя с мексиканкой, чтобы не спугнуть?.. Антон словно ступал по тончайшему осеннему льду, что хрустким молочно-белым слоем укрывает стоячие водоемы севера в начале ноября. Такой лед только кажется прочным непосвященному. Неверный шаг — и вот неосторожный уже барахтается в холодной свинцовой воде…

— Хорошо, Алла. Завтра с утра займемся тем, что ты считаешь нужным. Все под контролем.

Еще одна ложь за вечер… Разумеется, с хозяином монеты надо пообщаться как можно скорее, но это не менее важно, чем визит туда, где началась история маленькой девочки Аллочки. И не раньше, чем состоится коротенькая поездка вместе с Ману — туда, куда профессор не любит соваться лишний раз. Прямо сейчас!

— Я проголодалась. — Обезоруживающе заявила мексиканка, попрощавшись с Аллой.

У Антона сжалось сердце. Он в полной мере осознавал, что предстоящий разговор и зрелище, скорее всего, отобьет у Мануэлиты аппетит. А может быть, вызовет агрессию, надо быть готовым ко всему.

— Давай сходим поужинать. — Как ни в чем не бывало, сказал он. — Но сначала кое-куда прокатимся. Это недолго…

При выезде на дорогу, ведущую к аэропорту, автомобиль чуть-чуть повело в накатанной колесами асфальтовой колее, которая основательно обледенела. «Йети» проезжал мимо примечательного и яркого баннера, установленного на обочине и выступившего из темноты в белесом свете придорожных фонарей.

На баннере была изображена самая настоящая, какая-то мультяшная, то ли ведьма, то ли Баба-Яга, с виду вполне добродушная, с бородавкой на носу и прищуром шальных глаз. Ведьма сидела на бочке с нефтью, которую, видимо, использовала в качестве ступы для полета, метлой помогая процессу перемещения. Украшала баннер патриотичная надпись:

СУРГУТ — КОРМИЛЕЦ РОССИИ!

Кроссовер тут же подбросило на особо глубоком участке колеи, так что спутница Лозинского, с удивлением разглядывающая шедевр рекламной живописи, даже усмехнулась:

— Кормилец России с ямкой на дороге?

— А что такого? — пожал плечами профессор, нежно сбрасывая скорость на некотором гололеде. — Ямка — она и у кормильца ямка. Видишь ли, денюжки частенько уплывают в тот замечательный город, где пельмени с соусом песто считаются провинциально дурным тоном. В столицу-с, так сказать.

— Не можешь не ерничать?!

— Не-а. Это тебе за ночного «одинокого рейнджера».

— Вот… сиди на нем и не цепляйся к словам! — Ману спрятала смартфон в сумочку. — Куда мы едем? Почему в аэропорт?

«Не в аэропорт. — Мрачно подумал Антон вместо ответа вслух. — В аэропорт нам нужно будет утром… Если на кладбище все пройдет тихо-мирно и обойдется без … членовредительства и прочего…»

Да. Антон действительно не любил кладбища, но теперь он вез сеньору Дельгадо именно туда, на Чернореченское кладбище Сургута, что расположено в северной части города, в сторону аэропорта и большущего района дачной застройки. Центральный действующий некрополь, достаточно обширный, чтобы Лозинский своим особым чутьем мог найти то, что сейчас так интересовало.

То, что он хотел показать Ману, прежде чем… прежде чем та надумает совершить предполагаемую глупость, ради которой ввязалась в историю с монетой.

Аура скорби черным облаком расползалась далеко за пределы погоста. Лозинский чувствовал, как светлой, возносящейся ввысь иглой, ее насквозь пробивает единственный островок надежды — маленький храм Праведного Лазаря. А еще, несколько раз сосредоточенно моргнув, он почти сразу увидел то, что искал. То, что не подлежало отпеванию в храме. Рабочие часы некрополя давно истекли, въезд был закрыт, но на такой случай имелся секретный лайфхак — тут же со всех сторон дачные поселки! Кому надо, тот проедет. Профессор и проехал, украсив «Йети» свежей порцией песочно-грязевых нашлепок. Хоть не застрял — благо, подморозило.

— Зачем мы здесь?.. — нарушила молчание Ману, и Лозинский кожей ощутил, как она напряглась.

Видимо, у каждого свое чутье — у кого на события, у кого — на неприятные разговоры. Лозинский остановил машину, выключил фары, но двигатель глушить не стал (предстоит померзнуть снаружи, так потом надо вернуться в теплый салон!), набрал в грудь больше воздуху и заговорил. Спокойно, взвешивая каждое слово, убедительно — так ему казалось.

— Я мало что знаю о религиозных представлениях майя, Маняша. Собирался почитать в Интернете, да некогда. Но кое-какие понятия у меня имеются. А теперь есть и соображения. Хитрить не стану, выложу все. Недавно ты говорила о Шибальбе — это преисподняя под землей, в девять уровней, на последнем из которых, в Доме Мрака, обитают верховные божества демонического характера. Это поистине страшное место, место страха и боли. Богиня Иш-Таб покровительствует благородной смерти, самоубийству. Не зря ее изображали с веревкой на шее — она провожала тех, кто покончил с собой таким способом, в мир вечного покоя. В этом подобии рая мертвых ждала награда за перенесенные страдания… Веревка самоубийцы — как мост между мирами, между жизнью и смертью. Но это, как мне кажется, далеко не все. Я сейчас буду кидаться терминами, притормози, если заговорюсь…

В черных глазах вспыхнула ярость. Профессор подобрался, пристальным взглядом ощупывая лицо собеседницы, щелкнул кнопкой блокировки дверей и преувеличенно-спокойно продолжил:

— Как и у местных северных народов, у майя есть верования в существование у человека нескольких душ. Их принято обозначать квази-материальными понятиями: дыхание… тень…кровь…кость… Но очень мало изучена та часть представлений, что касается дополнительных параллельных сущностей. В такую сущность вполне можно перевоплотиться, следуя обрядам черной магии. Ради этого ты готова на жертву? То ли защитник, то ли тварь угрожающего характера, от которой не будет спасения никому — стоит только грамотно пустить тень в ход… При жизни — компаньон, покидающий тело в образе зверя — смутный аналог улум ис ханты и манси, только куда страшнее… а после смерти кто? Демон? Сущность может даже стать разрушительной стихией природы — такой, как молния?

Прим. авт.: подробнее о том, какую роль сыграла «улум ис» в профессиональной деятельности Лозинского как сотрудника ОМВО — в романе «Нулевой портал». Это самостоятельная история.

В салоне машины словно бы сгустился мрак. Ответ тяжелым, как камень, гладким и обтекаемым словом, сорвался с губ, подчеркнутых темно-бордовой помадой. Красивых, безупречных губ, которые минувшей ночью шептали молитву — и вряд ли первым в ней фигурировал мертвый младший брат, так и не получивший имени. Нынешней ночью, второго ноября, Ману непременно упомянет в молитве Dia de los Difuntos безвременно ушедшую мать. Но, наверное, уже после того, чья смерть до сих пор не погасила в ее душе огонь мести.

— Wayob.

Прим. авт.: этим словом юкатанские майя обозначают нагваля, человека, способного во время сна превращаться в животных (ягуар, лиса — считались ах уаай шибальба, «порождениями подземного мира»), но способного стать и призраком странного вида, «существом с крыльями из соломенных циновок».

— Хочешь стать им после той самой благородной смерти — с помощью сеньоры Торнеро, которая расплатится твоей душой с хозяином всех, кто заигрывается с тьмой? Пройти испытания в Домах уровней Шибальбы — от Дома Холода до Дома Обсидиановых ножей? Ради мести?..

Скрины статей мексиканских газет от две тысячи десятого года, присланные Еленой, кричали о крупнейшем сбое и даже крахе программы защиты свидетелей. Семья бывшего гангстера, ставшего преуспевающим бизнесменом и пошедшего на сделку с правосудием в две тысячи седьмом году — по делу одного из крупнейших наркокартелей, — оказалась в центре внимания прессы после чудовищного происшествия. Дочь того самого бывшего гангстера, которая дала во время судебного процесса решающие показания, упекшие боссов картеля за решетку, всего-навсего спускалась в лифте одного из торговых центров Мехико вместе со своим мужем и двухмесячным сыном. Уже три года она носила другое имя, а один год из них — и фамилию мужа, совершенно не подозревавшего, на ком женился он, учитель иностранных языков в одной из лучших частных школ города.

Месть картеля была ужасной. Внезапно и странно опустевший этаж торгового центра, застрявший между этажами лифт, безжалостно вскрытые снаружи двери, отсутствие обычного негласного наблюдения агентов спецслужб, молчание диспетчера и напрасные крики о помощи. Дочь бывшего гангстера оставили в живых — ей безукоризненно точно сломали спину, так, чтобы будучи парализованной, но в полном сознании и без болевого шока, она видела кровавую и невероятно жестокую расправу над самыми дорогими в этой жизни существами…

Любимыми мужем и сыном.

То, что сделали с ней потом, уже выходило за всяческие рамки простой человеческой жестокости. Трое нападавших были застрелены через полчаса, у одного из эвакуационных выходов торгового центра, как по волшебству оказавшимися там бравыми полицейскими. У мертвых не спросишь ничего, концы в воду. Расследование было, конечно, но быстро сошло на нет.

Лицо женщины с фотографии в заметке, присланной Еленой — крупным планом, — было лицом той, что сейчас сидела в машине Лозинского. Несмотря на прошедшие годы, это лицо практически не изменилось.

Клубились щупальца страха и ненависти в темном салоне кроссовера. Рушилась с жалобным звоном битого стекла картина золотого света, вместе с отражением оплывающей свечи, головок сушеных бархатцев и потертого молитвенника в черном переплете.

— Как мне тебя называть? — тихо спросил Лозинский. — Ману или… Агнесс?.. Ведь так назвали тебя родители?..

— Агнесс давно нет. — Смуглая женщина сидела с абсолютно сухими глазами, в которых жажда мести словно выжгла все слезы. — Да. Я стану wayob. Будь ты проклят, Антонио, откуда тебе все известно… Ты такой же колдун, как муж Аллы…

Лозинский затаил дыхание.

— Ее муж?..

— Сеньор Торнеро. Он был сильный brujo. С ним сам президент советовался по особо важным делам… Алла оказалась сильнее, сеньор был стар и знал, что она впитает, поглотит его силу — даже невольно. Он стал слаб, мечтал уйти, как христианин, говорил о том, что нужно жить дальше… Он сделал многое для нашей семьи, потому что знал моего отца с детства, он поставил меня на ноги, но не пожелал помочь мне так, как я хотела.

Сеньор Торнеро был мудр, подумалось Антону, когда помогал склеить сломанную жизнь целой семье. Жаль, что покидая этот мир, он не додумался часть мудрости передать своей жене вместе с прочим наследством.

— А как ты хотела?.. — с горечью спросил профессор, уже уверенный в самом ответе мексиканки. — Вы с Аллой нашли друг друга после того, как она овдовела, и решили вот так друг другу «помочь»?.. На кого ты направишь свою ярость?

Страшная тишина держалась несколько секунд. Затем Ману выплюнула с холодной яростью, рубя слова, будто куски мяса:

— На того, кто нанял трех подонков. Они в тюрьме до конца жизни, но это ничего не значит. Им не будет покоя. Им, их детям. Их семьям. Семьям тех, кто убил моих близких — тоже. Никому. Ни один не умрет своей смертью в чистой постели. Будут уходить в крови и дерьме. Я помогу. И после смерти им не будет покоя — в этом уже мне помогут. Те, кто правит подземным миром… Я все отдам. И жизнь, и душу.

Антон взялся за руль. Женщина сжалась в комок, готовая к отпору — не физическому, но к словесному. Она ждала убеждений, уговоров, она была во всеоружии. Но она никак не могла ожидать того, что увидела позже.

— Ты хочешь умереть ради того, чтобы убивать других — и в том числе тех, кто сам не поднял руку — ни на тебя, ни на твоих родных. Я не brujo, Маняша. Сейчас я покажу тебе то, что могу видеть сам. Нам осталось проехать несколько метров. Быстренько, пока местные сторожа полицию не вызвали. А потом… ты просто дашь мне руку.

Она смотрела с сомнением, недоверием, болью. Она вышла из машины, кутаясь в палантин, ощетинившись под порывами ледяного ветра осенней ночи. Туфельки проваливались в кладбищенскую почву, не успевшую схватиться льдом за несколько часов минусовой температуры.

Руку Ману все же дала — так, по-птичьи, сунула в протянутую твердую ладонь ледяные, как смерть, пальцы. И увидела то, что хотел показать рыжебородый мужчина.

Оно витало в паре метров над землей. Невидимое многим — кроме, разве что, странной пары нарядных людей около могильной плиты, да совы, сидящей на ближайшей сосне. Оно было нелепое. Грязное. Заблудившееся. Отчаявшееся. Жалкое. Не имеющее конечностей, но пытающееся хоть к чему-то прикоснуться, хоть закопаться в пропитанную влагой болота почву погоста, хоть забиться в щель крошащегося памятника. Не имея век, оно хотело закрыть глаза, но не могло. Оно хотело хоть какого-то покоя — но в этом покое было отказано.

— Que es… — прошептала Ману, не в силах сдвинуться с места. — Не говори, что ты не колдун, Антонио…

Прим. авт.: Что это… (исп.)

Лозинский готов был надавать себе пощечин за то, что добавил к ее страхам такое зрелище, но лекарства бывают горькими, и только!

— Самоубийца. — Прошептал он. — Смотри, девочка. Ты ведь крещена по христианскому обряду?.. Ты католичка? Ну, все одно. Так забудь о благородной смерти с петлей вокруг шеи и душой, отданной силам зла. Судить будет Он, а не демоны или боги Шибальбы, чье время прошло. Даже если ты умрешь там, на земле, где их тени до сих пор могут покидать свой темный мир и пересекаться с миром живых. Оглянись.

Она подчинилась. Такие же сгустки непонятной материи — без плоти и подобия жизни, — можно было рассмотреть в белой мутной круговерти подступающего ночного снегопада. Не прощенные. Не упокоенные. Лишившие себя жизни в угаре слабости, пьяных слезах, приступе эгоизма по отношению к близким, в исступлении в ожидании конца света или вечного блаженства, обещанного ловцами человеческих душ. Отмеренная им вечность до окончательного высшего приговора только начиналась…

Женщина озиралась в непритворном ужасе, потому что вместе с внешними проявлениями потусторонних сущностей Антон отчасти передавал и эмоциональную окраску окружения. Это давило, угнетало — так, что хотелось завыть от тоски.

— Антонио… те, кто убили себя, здесь. Где же те, кто… убивал сам?

Лозинский медленно покачал головой.

— Их тут нет. Думаю, они в гораздо более страшном месте. Но однажды — только однажды! — я показывал потомку серийного убийцы призрак того, кто не раскаялся в содеянном. Я не захочу видеть это еще раз.

— А это…

Ману вцепилась в руку Лозинского.

Еще один сгусток грязного бесформенного мрака. Только не в одиночестве. Вокруг него плясало облако красноватых теней, не дававших даже сдвинуться с места. Минута за минутой, день за днем, год за годом.

— Кто-то заигрывает с тьмой и признает себя ее последователем, а потом идет до конца в порыве саморазрушения. Иногда — во время ритуалов. — Ответил профессор, добавляя последнюю каплю в бокал горького лекарства. — Просить-то у бесов можно многое при жизни, а вот дадут ли… Может, и дадут, но спросят по полной… Цена такая, что трата не окупится. Ни местью за смерть близких, ни чем другим. Пойдем отсюда, Маняша.

Профессор был вымотан физически и морально. Волшебным термосом с хорошей дозой виски он перед выходом из гостиницы не запасся, иначе готов был силой влить его в Ману, чьи плечи тряслись в беззвучных рыданиях всю недолгую дорогу до Сургута.