Глава 14. Взгляд в бездну
- Пап, ты дома? – Она поставила на пол сумку, в тишине ее голос прозвучал жалко, и она отчего-то ощутила волнующий запах тревоги. Так уж вышло, что в свои небольшие годы, она знала толк в таких ощущениях, знала наверняка, ощущала интуитивно – у тревоги и страха есть и запах, и даже вкус – горечи и стали, присасывающийся к нёбу и ударяющий в нос. Вот и сейчас, слюна стала горькой, а в носу защекотало от боли.
Маша, опираясь о стену, сняла кроссовки, медленно стянула с себя тонкую куртку, ощутив при этом запах одеколона Макса, голова закружилась от удовольствия и счастья. Счастье – оно есть! И сегодня она переполнена этим чувством.
С кухни снова донесся скрип, видимо, отец, все-таки дома и Маша в два беззаботных прыжка оказалась у двери, толкнула её и замерла на пороге.
Дикий душераздирающий крик раздался, словно со стороны, заполнил пространство, сбил дыхание.
Папка, что же ты натворил…
Маша взвизгнула, попятилась назад в коридор, застонала так громко, что заложило уши, потом рванула обратно в кухню, прикоснулась дрожащими руками к раскачивающемуся под потолком отцу – его ноги без носков были ужасно холодными.
- Папа! – она снова закричала, отвернулась не в силах смотреть на его побелевшее лицо, бросилась к дверям и бежала, казалось, целую вечность, застучала кулаками по соседской двери напротив. – Анна Кузьминична, откройте! Помогите!
Громкие, взволнованные голоса соседей, тот самый участковый, вечно донимающий ее наставлениями, санитары, наверное, из морга, мелькание незнакомых лиц. Маша сидела неподвижно на табурете посреди коридора и смотрела на всех отстранённым взглядом. Несколько раз пришлось вдохнуть нашатырь, но и он не привел ее в чувство. Да и какой они хотели ее видеть? Рыдающей и ползающей у ног покойного отца, лежавшего до сих пор на полу кухни? Да она так и делала, но мысленно, потому как подняться сейчас с этого старого табурета просто не было сил. Не было и слез, глаза вдруг стали большими и круглыми, совершенно сухими, чужими – её глаза не могли такое видеть. Не могли и не должны.
- Маша, выпей. – Соседка Анна Кузьминична поднесла к ее рту холодный стакан с прозрачной жидкостью, запахло валерьяной. Маша выпила все до дна, позволила себя увести в свою комнату, покорно легла на кровать и закрыла глаза – всё, как ей сказали. Они велели спать, но она лишь смотрела в темноту, и ей казалось, что она не лежит, а летит в темную нескончаемую пропасть. А когда ее кровать озарило утреннее солнце, она открыла глаза – напротив, в кресле сидела приехавшая баба Лида.
- Проснулась, - сказала та, поправила на голове черный платок, и Машу вдруг затрясло, забило дрожью, из глаз полились слезы. – Там парень твой пришел, на кухне сидит, ждет, пока ты проснешься.
А Маша уже видела его, сквозь ливень слез, идущего к ней по коридору.
- Макс!
- Тише, малышка моя, тише! – он сел на кровать, прижал ее к себе, задышал горячо в шею. – Мы справимся, все пройдет.
- Я пришла, а он там, посреди кухни. Зачем он это сделал? Зачем оставил меня? Как же я?
Максим молчал, прижимал ее к себе все сильнее, гладил рукой по голове, а Баба Лида печально следила за ними из кресла, покачивая головой.
Похороны отца Маша не пропустила, смотрела на происходящее и ощущала себя картонной куклой, которую кто-то зачем-то поставил сюда и играл ею в свои темные игры. На обратной дороге к дому, к этой пустой квартире, в которой не было теперь их прежней жизни, соседи что-то говорили ей, ободряюще хлопали по продрогшим рукам, заглядывали в опухшее от слез лицо. А она лишь прижималась к теплой груди единственного теперь для нее любимого человека, чье тепло она могла чувствовать и ощущать беспрепятственно, могла с удовольствием и облегчением слышать, как бьется любимое сердце. Одно на целую вселенную.
После поминок в столовой на бывшей работе отца, Маша просидела несколько часов в машине Максима, затем попрощалась с ним, отправилась в дом, в котором теперь хозяйничала баба Лида. Он рвался проводить ее, но она настояла, что дойдет несколько метров сама, подышит воздухом, погрустит в одиночестве. Он уступил, вернее, сделал вид, что уступает, потому, как она видела краем глаза, ехавшую за ней следом машину. А вот и пятиэтажный многоквартирный дом, их окна на втором этаже справа от подъездного окна, в которых никогда уже не загорится красный бра под кухонным потолком, не заиграет гитара, не запоет отец и даже не загалдят пьяные гости. А она все жаловалась на них!.. Если бы она тогда знала, что это тоже было счастье – гости в доме и смех отца…
Маша медленно поднялась по ступеням, казавшимся ей теперь высокими и крутыми, окинула потухшим взглядом входную дверь, на которую только что приколотили огромный деревянный крест, уже особо ничему не удивляясь, сказала сидевшей на табурете в коридоре бабе Лиде:
- Склеп, а не квартира. – Она переступила порог, облокотилась о холодную стену, к которой был аккуратно прикреплен молитвенник и маленький деревянный крест. – Как мне жить теперь здесь? Как мне вообще теперь жить?
Маша задохнулась от слез, чувствуя себя не просто разбитой, а уничтоженной.
- Судьба у тебя такая. – Вздохнула родственница. – Ты потерпи, теперь уже самое страшное позади, а значит, впереди тебя ждет спокойствие и счастье. Все плохое, что могло случиться, уже свершилось, чего еще ждать?
- Вот уж и не знаю. – Маша хмыкнула, стянула с головы черный платок, вытерла им слезы. – Чего угодно, но только не счастья.
- Может, ко мне переедешь. – Сказала родственница, смотря в пол, в голосе же послышались нотки недовольства. – Только без выкрутасов! Поняла меня? В нашем техникуме доучишься, получишь специальность и живи дальше как знаешь.
Маша вскинула голову, просмотрела на нее опухшими от слез глазами, точнее узкими щелочками на круглом покрасневшем лице.
- Я буду жить у вас? – Перед глазами пронеслось: небольшой дом в области, куда ходит автобус с автовокзала только раз в неделю, тезникум на сотню разновозрастных студентов и вечная грязь на не заасфальтированных дорогах.
- А где тебе еще жить то? – с вызовом в голосе спросила баба Лида, поднялась с табурета, зашаркала по грязному полу в сторону большой комнаты, Маша поплелась следом. – И на какие шиши? Не одной же тебе жить, после всего случившегося. Как ты одна без близких? без работы? Какая тебе работа, учишься еще...Или бросай учебы и иди полы мыть.
- Нет! – Маша мотнула головой – только этого ей не хватало. – К вам поеду, в деревню! Отец очень хотел чтобы я была с проессией. немного осталось и диплом.
- Но ты не спеши, не спеши! Мое дело как говорится предложить. – Родственница остерегающе выкинула вперед руку. – Не гони коней. Это для участкового, для соседей, для тетки из попечительского совета ты поедешь ко мне, на деле же…
Баба Лида замолчала, сощурилась от полуденного солнца.
- Что? – Маша тревожно поддалась вперед. – Что на деле?
- Здесь останешься. Учиться тебе надо, чтобы человеком стать, да и парень твой тебе поможет, а в деревне глушь, никакого развития, да и мне на старости лет не до забот, сама понимаешь. Да и к тому же тебе восемнадцать – взрослая.
Маша понимала, но все равно спросила, растерянно заморгав:
- А пока останусь здесь? Одна?
- Ничего! Справишься! – махнула на нее рукой баба Лида. – Я буду привозить тебе продуктов кое-каких.
Голос родственницы звучал уверено и твердо, непреклонно, а потому Маша лишь еле заметно кивнула, опустила в пол глаза – что ж, ее судьба предрешена. А ближе к вечеру, когда заходившая на поминки соседка Анна Кузьминична отправилась домой, похлопав, как ей видимо, казалось, ободряюще, Машу по плечу, засобиралась в дорогу и родственница, надеясь успеть на последний рейсовый автобус.
- Остаешься одна, - сказала она уже в дверях, оборачиваясь. – Не бойся, ложись и спи, а на девять дней я приеду, да квартиру бы надо осветить, а то не дело это, самоубивец был.
- Хорошо. – Как можно бодрее сказала Маша, тяжело набрала в легкие воздуха, уже зная наверняка, что как только дверь за родственницей закроется, она заревет во весь голос. – Приезжайте.
Баба Лида кивнула и вышла в полумрак подъезда, дверь с тихим скрипом закрылась. В повисшей тишине пустой квартиры Маша слышала, как тикают часы на кухне, как медленно и прерывисто она дышит, как стучит ее сердце. Зареветь, как планировалось, не получилось, слезы вдруг высохли, словно истощенная в пустыне река. Маша опустилась на табурет, так и стоявший посреди коридора, посмотрела вокруг. Что она чувствует?..
Это что-то холодное и липкое, скользящее медленно по телу, нельзя было назвать страхом, это было что-то иное – пустота, медленно заполняющаяся ледяной жижей, выжигающая изнутри все чувства и эмоции. Эта жижа заполняет нутро, словно пустой сосуд и каменеет, оставляя внутри вечный холод.
Маша усмехнулась, разжала пальцы, сведенные с силой все это время, и только сейчас почувствовала боль, но разве боль физическая могла сравниться с тем, что горело внутри. Горело, но она знала наверняка, скоро догорит и развеется пеплом по ветру, оставляя только воспоминания, которые время не пощадит и однажды сотрет. Она вновь усмехнулась, прошла по коридору в ванную, смочила лицо ледяной водой, посмотрела в зеркало – надо же, как сильно похожа на мать.
- Как повзрослела ты, Маша. – Сказала она хрипло, кивнув на свое отражение – совсем взрослая девушка смотрела на нее уставшими глазами, на вид немного больше двадцати.
Изображение в зеркале криво улыбнулось, узкие щелочки глаз совсем не стало видно. Маша тряхнула головой, провела рукой по зеркалу – это не она, это другая Маша из какой-то параллельной вселенной. Она не может быть такой, она другая. И словно в подтверждении этому, с кухни донесся голос матери, и показалось даже, что на плите что-то шипит, возможно, жарится молодая картошка, привезённая с дачи, а вот и отец, что–то играет на гитаре и Маша улавливает его тихий баритон. Изображение в зеркале вдруг дико засмеялось, расплылось в довольной улыбке, и Маша испуганно отступила назад, не понимая, что сотрясает ее не от обиды на зеркало, а от вырывающегося наружу собственного смеха.
Бутылку водки она нашла в гостиной за диваном, полную, еще не распечатанную, отец, видимо, берег на какой-то особый случай, но случай так и не наступил. Маша вцепилась в крышку зубами, с хрипом, словно зверь, рванула на себя и облегченно вздохнула, когда пробка отскочила в сторону. Обжигающий напиток скользнул по горлу, горячей волной разлился по телу. Он все лился и лился, а Маша все стояла посреди комнаты с запрокинутой вверх головой и смотрела на фотографию матери на стене и рядом свою, сделанную меньше года назад, когда родители были еще живы. Она так и стояла, пока не отпила половину бутылки, зашла кашлем, когда дыхание перехватило, осела на пол, совершенно ничего не видя перед собой, узкие щелочки вдруг сомкнулись, и она прогрузилась во тьму. Так и лежала посреди затоптанного пыльного паласа, свернувшись клубком, улыбалась, слушая, как поет на кухне отец, и причитает мама…
***
Максим подошел к двери, с неприятным чувством посмотрел на приколоченный к двери деревянный крест, искренне считая, что это уже слишком, прислушиваясь, постучал. Переложил тяжелый пакет с продуктами из одной руки в другую, улыбнулся, ожидая увидеть бабу Лиду, но дверь квартиры двадцать восемь никто не открывал, зато сзади послышался скрип и голос Анны Кузьминичны:
- Максим, это ты?
Он обернулся, женщина надела на нос очки, улыбнулась.
- Это я, здравствуйте. К Маше пришел, но что-то никто не открывает, они никуда не уходили, не знаете? – он был уверен – соседка все знает.
- Лидия еще вечером обратно к себе уехала. Почти сразу, после похорон.
- Как это? – Он нахмурился, в груди неприятно заныло. – Как уехала? Одна? А как же Маша?
Анна Кузьминична растерянно пожала плечами.
- Неслышно Машу. Тишина.. Ну, мало ли, вдруг ревела бы, стены то тонкие, все слышно, хоть и лестничная клетка между нами. Но тихо было, как в раю.
Максим выгнул брови, посмотрел на дверь, вновь постучал по ней со всей силы, с той стороны послышалось шуршание, дверь щёлкнула, и в приоткрытую щель он увидел заспанное лицо Маши.
- Малышка, привет. – Он слегка толкнул дверь, но Маша не позволила ей открыться.
- Уходи, я не хочу никого видеть.
- А к тебе никто и не придет кроме меня, так что давай, не дури, открой. – Прошептал он, обернулся – любопытная соседка все еще стояла на пороге своей квартиры и с интересом наблюдала за происходящим. – Открой, я зайду.
Маша сдалась, отступила на шаг назад, убирая от двери подставленную ногу, впустила его вовнутрь, поспешно отвернулась, когда он взял и включил в коридоре свет.
- Как ты? – он попытался ее обнять, но она увернулась, хотела войти на кухню, но вздрогнув, замерла на пороге – красный абажур слегка раскачивался над столом от проникающего сквозь старые рамы ветра. – Маша?
Он все-таки развернул ее к себе, заглянул в ее опухшее лицо, поцеловал влажными губами в холодный нос, с ужасом подумал о том, что пережила она.
- Как ты? – вопрос прозвучал глупо, но он действительно желал знать на него ответ.
Она пожала плечами, вздохнула, все-таки переступила порог кухни, села на табурет. Он вошёл следом, поставил на стол пакет с продуктами, достал шоколадку, но она безразлично скользнула по ней взглядом.
- Голодная?
Маша мотнула головой.
- Тебе надо поесть. – Сказал он твердо, засуетился на кухне: включил плиту, достал из пакета овощи и картошку. – Сейчас пожарим картошки, хочешь ведь, правда? Я думаю, хочешь, особенно учитывая, что накануне ты много пила.
Она вопросительно вскинула голову.
- От тебя жутко пахнет спиртным. – Он подошёл, присел на колени, поцеловал ее вечно холодные ладони. – Я приготовлю, а ты иди, прими душ, станет легче.
Маша согласно кивнула, ей, в общем-то, было все равно, что делать – хоть идти мыться, или спать, или сидеть так неподвижно на табурете еще целую вечность или вовсе умереть. И потому она покорно встала и машинально, точно робот или веревочная кукла пошла к ванной. А там снова незнакомая повзрослевшая девушка с бледно коричневыми выцветшими глазами смотрела на нее, то сочувственно морща лоб, то с немым укором, то издевательски, улыбаясь.
Нет – Маша мотнула головой – этой незнакомкой не может быть она.
– Кто ты? – незнакомый голос прозвучал с вызовом и хрипотцой.
Незнакомка что-то защебетала в ответ, мелко тряся головой со спутанными светлыми волосами, задергала плечами в нервном припадке. Маша испуганно закричала, закрыла лицо руками, а ванную уже наполнял горячий пар от кипятка, что с большим напором лил в ванную.
- С ума сошла? – единственно знакомый голос вырвал ее из сетей страха, тряхнул с силой, да так что голова пустой болванкой откинулась назад. – Маша? Что с тобой, малышка?
Она открыла глаза – его лицо, такое красивое было совсем рядом в паре сантиметров от ее глаз. Она свернула губы трубочкой и прикоснулась к его губам. Сейчас они показались сухими и колючими.
- Все хорошо. – Она попыталась улыбнуться, боясь, что он отойдет в сторону и девица из зеркала вновь начнет над ней издеваться. – Я не хочу мыться одна.
- Тебе надо принять душ. – Он прижал ее к себе, провел рукой по спутанным волосам. – И волосы подстричь покороче.
- Зачем? – хотя ей было все равно, пусть делает так, как хочет.
- Так хорошо будет. – Он поцеловал ее в макушку, выключил воду, едва не обварившись кипятком, затряс рукой, снова провел рукой по ее волосам, нащупал спутавшийся комок волос с чем-то липким, похожим на жвачку – здесь без ножниц точно не обойтись. – Пойдем.
Он подтолкнул ее к выходу из ванной.
- Сначала пообедаешь, а потом примешь душ. Я помогу тебе с волосами, хочешь?
Она кивнула, он тревожно усмехнулся, заглянул в ее блуждающие по стенам глаза. То, что с ней не все в порядке, он уже понял, но что делать пока не решил, чувствовал лишь тревогу и невероятную злость на старуху родственницу, что оставила ее сразу после похорон одну. Как так можно было поступить?
Несмотря на его опасения, Маша с аппетитом ела, смотрела то на него диким незнакомым взглядом, словно узнавая через раз, то на бордовый торшер под потолком, который порядком раздражал и его, и который Максим решил снять; то на стены, выдумывая солнечных зайчиков. Каждый раз, когда она видела новую солнечную фигуру, он, хмурясь, оборачивался к окну, за которым собирались серые тучи последних февральских дней.
После обеда, он набрал ванну теплой воды, усадил ее как ребенка в пену, помог с волосами, которые она никак не хотела сначала мыть, потом расчесывать, а потом вдруг затребовала ножницы, чтобы сделать новую прическу прямо сейчас. Он пообещал ей стрижку, но позже, после того как она поспит и Маша, свернувшись клубком уснула на кровати, крепко держа его, сидящего рядом за руку. Он так и просидел с ней, не шевелясь всю ночь, потому как только он пытался высвободить свою руку, она с силой, не просыпаясь, сжимала ее и начинала стонать. Проснулась она прежней, с ясными глазами, влюблено смотрящими на него и Максим впервые смог немного расслабится. Оказывается всю ночь, он был напряжен, и только теперь почувствовал, как раскрываются оковы, и становится легче. А ближе к вечеру, чтобы немного взбодрить ее, он отвел ее в парикмахерскую в соседнем доме и ей сделали стильное каре. Но уже к ночи она вновь изменилась. Ее глаза заволокло тягучей поволокой, и взгляд снова стал рассеянный, а он сам неузнаваемый ею. Маша то засыпала, то просыпалась с таким диким стоном, что в жилах стыла кровь.
***
Пробуждение пришло внезапно. Просто что-то щелкнуло в голове, и она проснулась, но разомкнуть веки не спешила. Ей почти нравилось лежать в тишине и полнейшей мгле, не шевелясь, до глаз укрывшись одеялом, осторожно вдыхать и выдыхать воздух, нагретый своим же дыханием. А там, в мире жестоком и холодном, было светло и свежо.
Совсем рядом послышался звон. Маша повернула голову, открыла глаза: Максим сидел на кресле, крутил в руках сломавшийся на днях магнитофон.
- Ты починишь его?
- Уже. – Максим улыбнулся, бросил на нее мимолетный взгляд.
Она нахмурилась, с удивлением посмотрела на окно, за которым светило уже по-настоящему весеннее солнце и, кажется, пели птицы. Весна.
Маша села, окинула взглядом комнату. Сейчас она казалась намного красочней, ярче и теплей, словно весь мир до этого не погрузился в серую мглу.
- Голодная? – спросил Максим, не отрывая взгляда от своего занятия. – Я картошку пожарил. Мы поели уже, а ты уснула.
- Кто мы? – она вздрогнула, автоматически провела рукой по лицу, по длинным, не обстриженным накануне волосам, удивленно посмотрела на кончики светлых волос.
Максим вскинул голову, усмехнулся:
- Ты чего, Маш?
На кухне что-то грохнуло, послышались приближающиеся шаги. Маша обмерла – не уж то родственница вернулась. Но дверь скрипнула, и на пороге появился отец.
Собственный душераздирающий крик, испуганные стоны, она услышала со стороны – все поплыло и закружилось. Этого не может быть! Этого не может быть…
- Маша, что с тобой? – закричал Максим, бросился к ней, прижал к груди.
Она обхватила руками его спину, уткнулась носом в его грудь, вдохнула запах и крепко зажмурилась, боясь открыть глаза.
- Ты чего так кричишь-то? Перепугала всех.
- Я отца увидела. – Ответила Маша и снова застонала, поняв, что голос прозвучал вовсе не Максима. Ее спросил отец.
- Успокойся. – Сказал Максим и попытался заглянуть в ее глаза, но Маша еще сильней прижалась к нему
- О, Господи, я схожу с ума! – она замотала головой. Задергала плечами, пытаясь скинуть с себя наваждение – она отчетливо ощутила прикосновение руки отца.
- Дочка, что с тобой? – и снова его голос.
- Нет! Пожалуйста, нееет!
- Маша! – сказали одновременно отец и Максим – громко и требовательно. – Открой глаза!
- Нет! Я не могу! Этого не может быть! Тебя больше нет! Ты умер!
- Да кто умер то? – спросил Максим.
Маша резко отпрянула, удивленно распахнула глаза, бросила на него разъяренный взгляд и снова обмякла, опустила плечи, запищала – за его спиной стоял отец.
- Папа?!
Отец снова прикоснулся рукой к ее лицу, потрепал по плечу, усмехнулся:
- Я вообще-то еще жив, дочка.
- Максим сел на край кровати, спросил, нахмурившись:
- Тебе кошмар приснился? Что ты такое говоришь? Твой отец жив и здоров.
Маша перевела взгляд с отца на Макса. Она вдруг подумала, что образ отца, так хорошо видимый в солнечном свете, вдруг рассеется, заискрится в солнечном блике золотыми пылинками и все вернется на свои места. Она не сойдет с ума, а лишь погрузится в серую мглу.
- Маша. – Максим наклонился, заглянул в глаза. Она ощутила его запах, улыбнулась, но все продолжала, молчать, не в силах произнести ни слова. Во рту вдруг пересохло от непонимания и дикой осторожной радости, что лесным зверем, пробиралась внутри, желая вырваться наружу.
- Доча, ты чего?
Отец уже обнимает. И непонимание происходящего еще больше сводит с ума.
- Ты что жив?
Отец отпрянул от нее, посмотрел настороженно и удивленно, потрогал ее лоб, произнес обеспокоенно:
- Ты заболела, дочь? Что с тобой?
- Я здорова. – Маша попятилась.
- И я здоров и, как видишь, даже не пьян.
- Удивительно. – Маша зло усмехнулась, до сих пор ничего не понимая. – Что все это значит?
- Тебе явно что-то приснилось! – отец переглянулся с Максимом, оба усмехнулись. Ты полдня проспала. Не удивительно! Но как видишь, я жив, и всегда буду рядом, поэтому выкини плохие мысли из головы и пойдемте обедать.
Отец протянул руку и Маша, на мгновение, поверив, счастливо улыбнулась, бросилась в его объятия. И он не пропал и не исчез подобно видению.
- Мне все приснилось?
-Видимо, да. – Отец поцеловал ее в лоб, и этот поцелуй окончательно привел ее в чувство.
Она прыгнула ему на шею, обняла так крепко, насколько позволили силы. И почему она не делала этого раньше?! Какое же это счастье – чувствовать объятия родного человека.
- Это правда?! Я так счастлива!
Отец засмеялся и его смех эхом разнесся по квартире. Она прижалась к нему и тоже засмеялась. Стало легко. Она, опьяневшая от счастья, теперь не чувствовала тяжести, что поселилась прежде в ее душе. Она смеялась легко и звонко, порхала от счастья. Просто сон. Страшный сон, который в наваждении она приняла за явь.
- Как же я рада! – Маша распахнула глаза – от счастья даже побежали слезы. Максим, нахмурившись, стоял напротив, и весь вид его высказывал изумление и страх. Голова вдруг закружилась, но Маша мотнула головой – нет, это не от страха в его глазах, это от её счастья! Она пошатнулась, отступила назад – отец исчез, а Максим, выкинув руку вперед, медленно двигался на нее.
- Тише, тише, детка, успокойся…
Она вскрикнула, закрыла глаза и тут же полетела в тягучую пропасть.
И летела, казалось, безумно долго. Перед глазами мелькали отрывки черно-белых фотографий, разорванных на тысячи мелких кусочков. В клочья весь их семейный альбом, который они с матерью составляли многие годы. Маша помнила, как старательно выбирала кадры с проявленной пленки, как с удовольствием бежала после школы в фотоателье, где ей вручали оранжевый бумажный пакет. А потом они вместе с мамой вставляли новые снимки в альбом и даже иногда подписывали. Так было всегда, пока не наступил четвертый день золотой уже в том году осени. Мать вдруг вернулась с работы позже обычного, выпившей, с потухшими глазами в которых больше не искрилась их счастливая жизнь. Мир навсегда перевернулся, а их отлаженная до этого жизнь рухнула, как карточный домик.
Сквозь вихрь воспоминаний пробился вдруг голос Максима. Его жаркий шепот привлекал ее внимание, но Маша, не желая отвлекаться, мотнула головой. Она захотела не слышать его и вновь полетела вниз: она такая маленькая, ей уж точно не больше пяти, а чувство, испытанное тогда, до сих пор хранит память. Интересно, как мозг выбирает, что помнить, а что нет. Почему из всего, что было с ней в возрасте пяти лет, она помнит только это. Вот, она играет в песочнице за домом, в руках только лопатка. Она копает песок, откидывает его в кучку, которая кажется уже внушительной. И вдруг находит небольшую деталь от большой погремушки, что висела когда-то над ее кроваткой. Это ромбик синего цвета, открывающийся посередине – взмах лопатки и он уже полон песка. Отличная формочка! Она старательно утрамбовывает сырой прохладный песок, переворачивает фигуру и получается отличное песочное пирожное в форме ребристого бугорка. Одно готово. Теперь еще одно и еще! И вот уже все вокруг в песочных фигурах, а на сердце радость и восторг от такой нужной находки.
Воспоминание исчезло. Снова все летит и кружится – голоса, обрывки фраз, ее собственный смех.
Колени больно коснулись пола, ладони ощутили шершавость старого деревянного пола. Рядом скрипнули половицы, жар от его шепота обдал лицо.
- Маша, что с тобой?
В голове что-то щелкает, и она окончательно приходит в себя.
- Все нормально. Просто голова немного закружилась.
Маша открыла глаза, с испугом окинула взглядом пол вокруг себя – он пестрил кусочками фотографий – разорванный в клочья альбом.
- Зачем ты это сделал? – собственный крик прозвучал незнакомым голосом.
Максим немного отступил, нахмурился.
- Это не я, Маш.
- А кто же тогда?! – Её глаза еще больше расширились от удивления. – Где отец?
Максим нахмурился. Синева его глаз стала густой и темной.
- Маша! – тихий шепот. Он прикоснулся к ее щеке.
Маша потрясла головой, дотронулась рукой до своего лица, провела по волосам, коротким, едва касающихся шеи.
-Что? Что с моими волосами?
- Тише, малышка! Ты же сама хотела подстричься!
- Где отец?! – она попыталась вырваться, но он крепко прижал ее к себе. Дежавю. – Где он?
- Ну, ты что, Маш? Не заставляй меня снова это произносить. Ты что, ничего не помнишь?
И она вспомнила похороны, и снова мир погрузился во тьму.