Глава 16

– А с чего это, голубчик, французские генералы при тебе разговоры вели? – спросил Кутузов, устремив единственный глаз на капитана.

– Позвольте, объясню, как дело было? – ответил офицер.

– Изволь, – согласился командующий.

– Меня привели для допроса к Даву. Маршал был занят, и меня оставили в приемной в уголке под охраной двух солдат. Рядом находился французский полковник Маре – он, как полагаю, за разведку у Даву отвечает.

– Слыхали о таком, – сказал полковник Толь[63].

Главнокомандующий кивнул, подтверждая.

– В скором времени из кабинета Даву вышли два генерала: один бригадный, другой дивизионный, ежели судить по мундирам и шляпам. Встав посреди приемной, они стали обсуждать состоявшуюся у маршала беседу. Полковник Маре к тому времени проследовал в кабинет Даву, на меня генералы не обратили внимания. В их глазах, видимо, я был чем-то вроде мебели.

– Как? – спросил Кутузов и улыбнулся. – Мебели? Славно сказано. Продолжай!

– Вот тогда я и расслышал «МалИ ЯрославЕЦ», – капитан произнес название города на французский манер, поставив ударение в конце слов. – После чего бригадный генерал спросил дивизионного: «Богарне пробьет нам дорогу?», на что последний ответил: «Вне всякого сомнения. Вице-король отлично зарекомендовал себя во многих делах». После чего оба ушли, вернулся Маре, и меня повели на допрос к маршалу.

– Что тот спрашивал? – поинтересовался Кутузов.

– Главным образом хотел знать, собирается ли государь Александр Павлович заключать мир с узурпатором. Французы знали, что я еду из Петербурга – при мне нашли предписание из Военного министерства прибыть в распоряжение Главного штаба Русской армии.

– И что ты ответил маршалу?

– Что государь не обсуждал со мной этот вопрос.

– Славно! – восхитился Кутузов. – Ай, да молодец! Государь не соизволил говорить о мире с капитаном, – он хохотнул. – Крепко француза осадил.

– Между прочим, правда, – пожал плечами офицер. – Государь со мной об этом не беседовал. О другом – да, и много, но о мире ни слова.

– Что? – изумился Кутузов. – Государь удостоил вас аудиенции?

В волнении светлейший не заметил, как перешел на «вы». Младшим офицерам, особенно молодым, а также близким ему генералам он говорил «ты», о чем все знали и не обижались.

– По повелению государя меня отозвали из армии в Петербург, где я встречался с его императорским величеством более десяти раз. Если быть точным, тринадцать, считая последнюю аудиенцию.

Кутузов ошеломленно смотрел на стоявшего перед ним офицера. Государь подолгу беседовал с каким-то капитаном? Но о чем? Чутье опытного царедворца подсказывало, что здесь кроется важная тайна, которая не предназначена для посторонних ушей. А вот ему нужно знать непременно.

– Господа! – сказал светлейший присутствовавшим при разговоре генералам и полковнику Толю. – Прошу оставить нас с капитаном наедине.

Подчиненные поклонились и вышли.

– Говори! – произнес Кутузов, когда за последним из них затворилась дверь. – Зачем ты понадобился государю?

– По образованию я лекарь, – начал офицер. – Учился за границей. Практиковал в Кельне, откуда против своей воли был взят во французскую армию военным медиком. Служил под началом маршала Виктора, пока, наконец, не сбежал и не перебрался в Россию. Здесь вступил в русскую армию, где случай свел меня с директором медицинского департамента Военного министерства Виллие. Яков Васильевич узнал, что я умею сводить мозоли на ногах, и написал о том государю. Александр Павлович давно страдал от этого недуга, вот и повелел доставить меня в Петербург. Только попрошу, ваша светлость, о том никому не говорить. Мозоли – хворь не стыдная, но не дело, если в армии станут это обсуждать.

– Не скажу, – заверил Кутузов. – Продолжай.

– Мозоли я свел. Дело это не быстрое. Приходилось делать размягчающие ванночки, ставить компрессы. Во время таких процедур государь милостиво соизволил беседовать со мной.

– О чем? – спросил Кутузов.

– Любопытствовал про битву под Бородино – и не только. Спрашивал про Смоленск и прочие сражения. Требовал говорить подробно, ничего не утаивая.

– Про оставление Москвы спрашивал?

– Да. Интересовался, что я думаю об этом.

– И как ответил?

– Оставление Москвы стало тяжкой, но вынужденной мерой. Попытка не пустить врага в старую столицу кончилась бы уничтожением армии. Вы поступили мудро, ваша светлость.

– Так и сказал?

– Именно, ваша светлость!

– А государь?

– Удивился. Сказал, что впервые слышит такое от офицера. Что другие ругают вас, на чем свет стоит.

«Да, – помрачнел Кутузов. – Желающих расшибить лбы о французские ядра пруд пруди – как в армии, так и в Петербурге. Кто ж тогда Бонапарта из России прогонит?»

– Отчего ж думаешь, не как все?

– Так ведь все на виду, ваша светлость, – пожал плечами капитан. – Вздумай мы разбить французов в генеральном сражении, неизбежно потерпели бы поражение. Армия Бонапарта сильна, и ею командует гениальный полководец. Вон, под Бородино еле выстояли. Я был там, бился на Семеновских флешах и воочию видел, как силен француз. Трупы людей и коней лежали горами. Заманив узурпатора вглубь России, мы растянули его коммуникации, на которых сейчас действуют наши летучие отряды. У французов недостаток провианта и фуража даже в Москве. Их солдаты и кони голодают. И чем дальше, тем хуже для них. Голод и холод убьют их больше, чем наши пушки и ружья. Потому Бонапарт и рвется на старую Калужскую дорогу. Для него это возможность пройти по незатронутой войной местности и пополнить припасы. Наша задача – не пустить.

Хм! Кутузов с интересом смотрел на офицера. Капитан рассуждал как опытный стратег, это было непривычно слышать от офицера в таком чине. «Руцкий, Руцкий, – мелькало в голове. – Где-то я слышал эту фамилию. Что-то связанное с наступлением французов. Но вот что?» Так и не вспомнив, светлейший вызвал колокольчиком адъютанта.

– Позови Толя! – велел офицеру.

Спустя несколько секунд в кабинет вошел генерал-квартирмейстер.

– Скажи мне, Карл Федорович, – обратился к нему Кутузов, – где я мог слышать фамилию этого молодца? – он указал на капитана. – А то вертится в голове, а на ум не приходит.

– От генерал-майора Сен-При, – незамедлительно ответил Толь. – Эммануил Францевич рассказывал о подпоручике, прежде служившим у Бонапарта, который, опираясь на свое знание тактики французской армии, верно предсказал направление удара неприятеля сначала под Смоленском, а затем под Бородино. Досадовал, что такого полезного офицера отозвали в Петербург. Еще Руцкий отличился при нападении поляков на командующего Второй армией. Когда Багратиона ранили, он оказал ему помощь, которую директор медицинского департамента Виллие нашел правильной и своевременной.

– Вспомнил, – кивнул светлейший. – Меня тогда удивила эта история. Какой-то подпоручик и так верно угадал. Ты у нас, оказывается, стратег, – улыбнулся он капитану. – А что в чинах так сильно подрос? Из подпоручиков да в капитаны?

– Государь соизволил пожаловать меня поручиком по гвардии за захват пушек у неприятеля незадолго до Бородино, – не замедлил с ответом офицер. – Но я обменял чин на армейский. Военный министр, граф Аракчеев, это одобрил. К сожалению, доказать этого не могу – французы отобрали бывшие со мной бумаги. Но можно направить запрос в министерство – там подтвердят.

– Так ты и с Алексеем Андреевичем встречался? – удивился Кутузов.

– Имел беседу, – подтвердил офицер.

«Непростой человек, очень непростой, – подумал светлейший. – Государь с ним беседует, затем Аракчеев. Что-то здесь не так. Не прислал ли Александр Павлович ко мне очередного соглядатая?» Помедлив, Кутузов отверг эту мысль. Соглядатаев царя в армии и без того хватает – к тому же чинами выше. Тот же Бенигсен пишет на него кляузы в Петербург, и не только Бенигсен – «доброхотов» хватает. Куда ж еще одного? Но проверить нужно.

– Государь не предлагал тебе остаться при его особе?

– Предлагал, ваша светлость, – подтвердил офицер. – Но я попросился в армию. Какой от меня прок в столице? А вот воевать я умею.

Капитан будто невзначай коснулся крестов на мундире.

– Гм! – сказал светлейший. – А в какую должность при армии тебя определили в Петербурге?

– Ни в какую, ваша светлость. Предписанием, как уже сказал, направлен в распоряжение Главного штаба. Здесь намеревался проситься в свой батальон.

«Не соглядатай, – понял Кутузов. – Вот и славно».

– А военных картах разумеешь? – спросил.

– Так точно, – ответил Руцкий.

– Тогда покажи нам, как по твоему разумению, будут наступать французы, – главнокомандующий жестом пригласил капитана к столу. Тот подошел и минуту рассматривал разложенную на нем карту.

– Пойдут отсюда, – указал пальцем. – Будут пытаться захватить Малый Ярославец, а затем пробиваться дальше. Сам город военного значения не имеет, его можно отдать, а вот за ним имеются высоты. Здесь можно устроить сильную позицию, которую успешно оборонять, тем самым заставив неприятеля убраться восвояси.

– Отдать город? – удивился Кутузов. – Без боя?

«Мне этого не простят, – подумал с горечью. – За Москву, вон, сколько упреков получил, в том числе от государя».

– Можно и с боем, – не стал возражать Руцкий. – А вот пытаться отбивать его у неприятеля не стоит. Зря положим людей. Если Богарне не удастся пробиться на Калужскую дорогу, он и без того уйдет из Малого Ярославца. Извините, ваша светлость! – поспешил капитан, заметив взгляд Кутузова. – Увлекся. Я не вправе давать советы главнокомандующему.

– Добрый совет и от солдата полезен, – хмыкнул светлейший. – Не желаешь служить при мне, капитан? В штабе?

– Ничего не смыслю в штабной работе, – поспешил Руцкий. – Прошу, ваша светлость, направить в батальон.

– Жаль, – сказал Кутузов, – но неволить не буду. Где сейчас батальон Руцкого? – повернулся он к Толю.

– Передан в дивизию Паскевича, – без запинки отрапортовал полковник.

«Все знает, – с удовлетворением отметил светлейший. – Золотой человек».

– Скажешь адъютанту, что я приказал направить тебя в распоряжение Паскевича, – сообщил светлейший капитану. – Пусть выпишет бумагу. Ступай, голубчик! Воюй так, чтобы я тебе еще не раз услышал.

Руцкий поклонился, повернулся через левое плечо и четким шагом вышел из кабинета.

– Молодец! – оценил Кутузов. – Нам бы таких командиров – да побольше. Ты же, Карл Федорович, – сказал генерал-квартирмейстеру, – отправляйся в Малый Ярославец и определись с позицией.

– Думаете, капитан прав? – спросил Толь.

– Сам сказал, что он дважды верно угадал направление удара неприятеля. Один раз может и случайно получиться, а вот дважды, да еще подряд, не выйдет. Так что стоит принять меры. Поспеши!

– Слушаюсь, ваша светлость! – ответил полковник и, поклонившись, вышел из кабинета.

«А мы тем временем по французу ударим, – подумал Кутузов, проводив его взглядом. – Не то встали лагерем под Тарутино, канальи. Офицеры, наши и французские, повадились друг к другу в гости ходить[64]. Обсуждают, как после заключения мира пойдут вместе воевать Персию. Не будет вам мира! Война не окончена, пока хоть один враг топчет русскую землю…»

* * *

Каким мне показался Кутузов? Старым, тучным, больным человеком, в чьей одряхлевшей оболочке еще горел пытливый разум. Удивительно, но он еще любовницу с собой возит. К слову, это никого не напрягает. Один из русских генералов, когда ему о том сказали, заметил, пожав плечами: «Румянцев их четыре возил». Светлейший много спит, что беспокоит окружение: дескать, как же так? Отечество в опасности, а главнокомандующий дрыхнет. На что другой умный человек сказал: «Чем больше он спит, тем лучше для России». Главнокомандующий не должен совать нос в каждую щель, от него требуется выбрать стратегию кампании и строго ее придерживаться. С этим у Кутузова все в порядке – соображает отлично. Ситуацию с человеком, близким к царю, поймал влет, под это дело удалось скормить наводку на Малоярославец. Французы все равно на него пойдут – у них выбора нет, вот, и встретим. В моем времени этот ход Наполеона оказался неожиданным для русской армии, отреагировали впопыхах, отсюда встречный бой частей, которых бросали в атаку с марша, суета, хаос, излишние потери. Может, здесь выйдет иначе?

В дивизию Паскевича я добрался к полудню. Бардак в Тарутинском лагере был еще тот. Никто ничего толком не знал. Меня гоняли чуть ли по всему лагерю, заодно я его хорошо разглядел. В моем времени, если верить историкам, домов в нем катастрофически не хватало, даже генералы ютились в овчарне, а Кутузов жил в курной избе. Что говорить про остальных? А вот здесь настроили изб, пусть без особого порядка, зато новых. Свежеошкуренные бревна стен блестели желтизной. А что? Взвод саперов срубит такой дом за день. Пол земляной, крыша – соломенная, стекол в окошках нет – одни ставни. После того, как армия уйдет, крестьяне эти домики разберут и отвезут в Москву, где с выгодой продадут. Вряд ли интенданты станут препятствовать – им-то что? Эти дома уже списали.

Наконец, встреченный мной офицер оказался сведущим и указал верный путь. Подъехав к окружавшим большое поле палаткам и избам, я увидел на импровизированном плацу ротные учения. Солдат учили держать строй, заряжать ружья, целиться и стрелять. Фигура командовавшего ими офицера показалось мне знакомой. Я дал шенкеля лошадке и приблизился. Синицын? Точно! Бывший фельдфебель, услыхав, топот копыт, повернулся на звук.

– Здравству йте, Антип Потапович! – поприветствовал его я. – Новобранцев гоняете?

– Платон Сергеевич? – изумился он. – Здравия желаю! Вас не узнать в этой бурке. Какими судьбами? Вас же в Петербург забрали.

– Как забрали, так и отдали, – сказал я и зевнул. – Просьба к вам, Антип Потапович: найдется, где ненадолго прикорнуть? Ночь не спал. Сутки выдались – не приведи Господь! Вчера французы меня в плен захватили. Вечером от них бежал, ночь к своим добирался. Близ лагеря на рассвете меня казачки прихватили. За шпиона приняли, даже побили чуток, – я указал на синяк под глазом. – Потом с Иловайским казачков Чубарого и его самого поминал, далее и вовсе к Кутузову потащили. Как раз от светлейшего еду. Устроите?

– Конечно! – кивнул Синицын. – Вон моя палатка. Идемте, провожу. Петров! – вызвал он из строя унтер-офицера. – Займись этими олухами, пока я господина подпоручика устрою.

– Капитана, – поправил я, спрыгнув на землю и ткнув пальцем в свой горжет.

– Надо же! – покрутил он головой. – Как борзо в чинах растете.

– Государь пожаловал, – объяснил я. – После расскажу, за что и как. Ведите!

Держа лошадь на поводу, я зашагал вместе с прапорщиком… Упс! Уже с подпоручиком.

– Ты, гляжу, тоже в чинах подрос, – сказал, разглядев горжет на его груди. Мы уже отдалились от роты, и я перешел на «ты». Не следует при нижних чинах «тыкать» командиру. Синицын – дворянин, пусть и новоиспеченный.

– Так всех после Бородино пожаловали, – пожал плечами бывший фельдфебель. – Ваш знакомец Кухарев теперь тоже подпоручик, Рюмин – капитан, Спешнев – подполковник.

Понятно. Потери в офицерах после Бородино у русской армии огромные, вот и пошла движуха.

– Как новобранцы? – спросил я Синицына. – Сено-солома?

– Нет, – покрутил он головой. – Слава богу, не деревенские, из московского ополчения. Кто-то из дворовых людей, кто-то из мещан, люди большей частью сметливые и бойкие. Есть даже грамотные, только строю учить их да учить, – подпоручик вздохнул. – И стреляют плохо, заряжают медленно.

– Приставь к каждому наставника из старослужащих, – посоветовал я. – Пусть дрючит молодого.

– Уже сделал, – махнул рукой Синицын. – Только опытных после Бородино мало. На одного по трое ополченцев приходится. Не справляются.

Грустно… За разговором мы приблизились к палатке.

– Ложитесь, Платон Сергеевич! – сказал Синицын, откидывая полог. – Там у меня солома под рядном и сено в головах. О лошадке не беспокойтесь. Велю фурлейту ею заняться – обиходить, накормить. Ваш мерин, к слову, цел и здоров. На нем Рюмин пока ездит, но велите вернуть – отдаст.

– Подумаю, – сказал я и полез в палатку. Там снял с головы кивер, вытащил из перевязи шпагу, стащил мундир и повалился на ложе Синицына. После чего накрылся буркой и мгновенно уснул.

Я видел сон, и тот был страшен. Передо мной лежало поле, устланное телами павших солдат, судя по мундирам, французских. Из-под груд трупов ручьями текла кровь, на траве валялись оторванные руки и ноги, причем, некоторые шевелились. Я стоял, глядя на тела, почему-то зная, что все эти люди погибли по моей вине. В стороне послышался топот копыт. Я повернул голову: ко мне скакал всадник. Белая лошадь, серая шинель, характерная шляпа. Наполеон? Тем временем всадник приблизился, и я разглядел всем известное одутловатое лицо и нос с горбинкой.

– Ну, что? – спросил Бонапарт почему-то по-русски. – Доволен, посланник? Это ты их убил, – указал он на поле.

«Неправда! – хотел возмутиться я. – Ты сам привел их в Россию. Все из-за твоего желания править миром». Но вслух произнести этого не смог – слова будто замерзли в горле.

– Нечего сказать в оправдание? – нахмурился Наполеон. – Раз так, приговариваю тебя к смерти. Расстрелять его! – указал он на меня рукой в перчатке.

Два ближних мертвеца вскочили с земли и, подбежав, схватили меня за руки. Я попытался вырваться, но тело не подчинилось. Тем временем другие вставшие покойники принесли откуда-то столб и вкопали его в землю, причем, сделали это без лопат, руками. Меня подтащили к столбу и прикрутили к нему ремнями от перевязей. Покончив с этим, мертвецы подобрали валявшиеся на земле ружья и стали их заряжать. Залитые кровью лица солдат выражали мрачную решимость. У некоторых отсутствовали куски черепа, я даже видел обнаженный мозг внутри их голов, но это не мешало французам действовать ловко и умело. Наполеон наблюдал за действом с ухмылкой на лице. Внезапно порыв ветра распахнул шинель на его груди, и я увидел в ней огромную дыру. Мундир вокруг нее был залит кровью.

– Ты же мертв, император! – крикнул я. – Тебя убили.

– Мерси боку! – насмешливо поклонился он. – А я-то не знал, – и, повернувшись к солдатам, скомандовал: – Готовсь! Целься! Пли!

Грохнул залп. Шеренгу солдат окутал пороховой дым. Время будто замедлило бег. Я видел, как стволов ружей вылетают языки пламени, следом показываются черные шарики пуль, которые устремляются ко мне. Вот они подлетели совсем близко, и одна за другой стали проникать в мою грудь. И тогда я закричал…

– Ваше благородие! – кто-то затряс меня за плечо. – Проснитесь!

Я открыл глаза. Поле битвы исчезло. Не стало мертвецов и их убитого императора. Надо мной колыхалась парусина палатки, а затем возникло знакомое лицо.

– Пахом? – удивился я. – Ты мне снишься?

– Никак нет, ваше благородие, – сообщил денщик. – Тута я. Вы во сне кричали, вот и осмелился разбудить.

– Как сюда попал? – спросил я, садясь. – Ты же под Москвой остался.

– Казаки подобрали, – сообщил Пахом и радостно улыбнулся. – Разъезд на меня выскочил. Я обсказал, кто таков и как тама очутился, пожалели меня казачки. Конь заводной у них был, на нем подвезли к лагерю. Далее я уже сам. Насилу нашел баталион, – пожаловался денщик. – Пришел, а мне говорят: его благородие капитан Руцкий вернулся из хранцузского плена, сбег от антихристов. Палатку, где отдыхаете, показали. Я снаружи на травке прикорнул, а тут вы кричать стали. Осмелился побудить. Я так рад, ваше благородие! Прямо сил сказать нет, как.

Пахом схватил мою руку и приложился к ней губами.

– Будет тебе! – я отобрал руку. – Давай умываться, коли разбудил. Хорошо б и бриться. Попроси, что ли, у кого туалетные принадлежности.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие! – поспешил Пахом. – Свои есть.

Снаружи денщик слил мне из котелка, я, фыркая, умылся и сел на расстеленную Пахомом попону. Где только он ее взял? Тем временем денщик принес от ближайшего костра горячей воды в котелке, достал из сумки оловянную чашку, помазок, мыло и стал взбивать в чашке пену.

– Откуда это у тебя? – спросил я, наблюдая за его ловкими движениями.

– У маркитантов купил, – сообщил Пахом, не отрываясь от занятия. – Нам, таперича, хозяйством заново обзаводиться. Все, что было, хранцузы схитили.

– А деньги где взял?

– Так ваши.

– То есть?

– Я, как хранцузов увидал, достал из саквы бумажник, коий вы мне на сохранение отдали, и вынул из него деньги, – пояснил Пахом, намыливая мне лицо. – Сунул их за пазуху, а бумажник обратно кинул. Нехристи саквы обыскали, бумажник нашли, а за пазуху заглянуть не догадались. Так и сберег.

М-да. Вот и говори, что русские глупы. Так быстро сообразить, и, главное, сделать… Сам бы не допер.

– Я вам, ваше благородие, по гроб… – шмыгнул носом денщик. – Аспиды эти нерусские убить меня хотели, пистолю нацелили, а вы вступились. Я таперича для вас что хошь сделаю.

Он вздохнул, достал из сумки бритву и стал скрести мои щеки.

– Ничо, – бормотал, вытирая пену о полотенце. – Деньги у нас есть, купим, что потребно. У маркитантов тута все имеется. Кобылку, на которой приехали, поглядел – добрая. Годков пять, не более. Зубы не стерты, сама крепкая. Седло, правда, казачье, но другое дешево купить можно. Казаки хранцузские продают – у них много. А еще мерин ваш цел, мне о том донесли. Его благородие Рюмин на нем ездит, но мы заберем. Нечего на чужое рот разевать! – мстительно сказал Пахом. – А то, ишь, прибрал. Свое нужно иметь.

– Разберемся, – сказал я, улучив момент. – Меня никто не спрашивал?

– Его высокоблагородие подполковник Спешнев приезжали, – сообщил Пахом. – Но я сказал, что вы спите. Ночь к своим выбирались после того как от хранцузов утекли, сморило. Он и отстал. Велел только, как проснетесь, к нему идти.

– Куда?

– Вон изба, – Пахом указал рукой с зажатой в ней бритвой. – Их высокоблагородие нонче полком командуют, им положено. Другим ахфицерам только палатки.

Семену дали полк? Нефига себе карьера! Хотя, чего удивительного? После Бородино и не такое возможно. Столько командиров сгинуло… Ну, а что я? Скорей всего Семен заберет к себе младшим офицером. Ладно, увидим.

Тем временем Пахом завершил бритье и стер с моего лица остатки пены полотенцем, потом принес из палатки мундир, шпагу и кивер. Я встал, застегнул пуговицы на груди, стряхнул прицепившиеся к сукну соломинки. Воткнул шпагу в перевязь, нахлобучил кивер. Пахом достал из сумки и поднес маленькое зеркальце. Орел! С фонарем под глазом…

– Вы там у его высокоблагородия насчет палатки похлопочите, – посоветовал денщик. – Вам положена. Не в чужой же обретаться.

Изба Спешнева походила на прочие в лагере, рубили-то по одному стандарту – невысокое крыльцо, сени, дверь с низкой притолокой. Сняв кивер, я наклонил голову и шагнул внутрь. Семен обнаружился за столом: сидел и дул чай из самовара, заедая его булкой. В животе у меня некстати заурчало.

– Здравия желаю, господин подполковник! Капитан Руцкий прибыл по вашему приказанию.

– Платон!

Семен вскочил и рванулся навстречу. Я – тоже. Мы встретились посреди избы, где обнялись. От души.

– Пусти! – прохрипел он. – Задавишь, медведь!

– Прости, – я разжал объятия и отступил. – Это от радости.

– Крепкая она у тебя! – хмыкнул он. – Чаю хочешь?

– И водки тоже.

Подполковник захохотал.

– Узнаю Руцкого, – сказал, смахнув слезу. – Наглости в тебе на троих. Будет водка! Провианта в лагерь навезли много, нас никогда так не кормили. Эй, Прошка!

В избу вскочил денщик Спешнева.

– Слушаю, вашвысокобродь!

– Гость у меня дорогой, – Семен указал на меня. – Спроворь нам выпить и закусок.

– Сей минут! – отрапортовал денщик и исчез.

– Дай-ка на тебя погляжу, – сказал Семен, окидывая меня взглядом. – Хорош! Умыт, чисто выбрит, синяк только под глазом. Французы, что ли, наделили?

– Они, – соврал я. – Гады!

– А еще мундир новый с орденами, – продолжил Спешнев, кивнув. – Георгия в Петербурге получил?

– Там, – подтвердил я. – А твой орден где? Или знаком не разжился?

– Нету ордена, – махнул он рукой. – Кроме Анны, что ранее дали. Чином заменил. Меня после того как ты уехал, Сен-При вызывал. Сказал, что Багратион перед тем, как его ранили, велел всех офицеров батальона к наградам представить. Спросил, чего желаю: орден или чин? Я выбрал чин, другие тоже. Орден орденом, но так лучше. Чин годами выслуживают, а тут случай. Только Рюмин получил Владимира с бантом за захваченные пушки, но то еще до Бородино было. А ты, вижу, не промах. И Георгия получил и чин. Сразу в капитаны прыгнул. Как удалось?

– Расскажу, – пообещал я и сдержал слово. Не сразу: сначала плотно перекусил – есть хотелось неимоверно. Ветчина, хлеб, водка, квашеная капуста – что еще нужно для хорошего настроения? Историю Семену, ясен пень, выдал сокращенную – без Анны и государыни, но другу и этого хватило. Слушал, выпучив глаза. Не удивительно: для рядового армейца даже одним глазом увидеть царя – событие. А тут сослуживец не только встречался, но еще и беседовал, причем, много раз.

– Какой он, Александр Павлович? – спросил Семен после того как я смолк.

– Высокий и красивый. С людьми вежлив, со мной говорил ласково, много спрашивал про сражения. Видно, что болеет за Отчизну.

– Спаси его Господь! – перекрестился Семен. Я последовал его примеру. Вера в царя здесь крепка, зачем рушить легенду? Помогает воевать.

– А ты как? – в свою очередь спросил я. – Сказали: полк под начало получил? Помнишь, я кому-то обещал, а он не верил?

– Какой там полк! – смутился Семен. – Номерной[65] егерский двух батальонного состава. Запасной батальон до сих пор в Бобруйске. Шефа[66], считай нет, его еще весной на корпус поставили, сейчас в Обсервационной армии обретается[67]. Здесь только числится. Похлопотать некому. Людей едва тысяча наберется, считай, усиленный батальон. Офицеров не хватает, ротами большей частью командуют унтера, коих произвели в прапорщики. Уцелевших под Бородино солдат полка свели в один батальон и добавили наш, от которого осталось не более роты. В пополнение прислали ополченцев, а какие из них егеря? Не знаю, как воевать будем.

– Пушки есть?

– Только те, что уцелели под Бородино. Паскевич обещал добавить, да еще под началом опытного офицера, по пока ничего не дал. Кстати, – Спешнев посмотрел на меня. – Ты к нам погостить приехал или служить?

– Вот!

Я достал из сумки и протянул бумагу, выданную адъютантом Кутузова.

– Это другой коленкор! – улыбнулся Семен, прочитав бумагу. – Идем к Паскевичу. Буду просить его оставить тебя в моем полку.

– А что, могут быть варианты? – удивился я.

– Офицеров в дивизии мало, – сказал Спешнев. – Кое-где бригадами майоры командуют. А тут капитан с крестами… Найдут, где пристроить. Ты только меня поддержи.

– Заметано! – кивнул я.

Семен только головой покачал.

…Паскевич принял нас без промедления. Выслушал краткий доклад Семена, затем мой рапорт, поинтересовался происхождением синяка под глазом, после чего улыбнулся.

– Рад видеть вас, Платон Сергеевич! Хотя удивлен: что ж вам в Петербурге не сиделось? Неужто остаться не предложили?

– Предлагали, – не стал скрывать я. – В Свите государя. Но я не захотел.

– Что вас отменно характеризует, – кивнул генерал. – Что ж, такому офицеру, да еще дважды Георгиевскому кавалеру служба найдется.

– Позвольте, ваше превосходительство, капитану Руцкому остаться в моем полку, – поспешил Семен.

– В какой должности? – спросил Паскевич.

– Командира батальона.

– Так они у вас есть, – удивился генерал.

– Рюмина предлагаю перевести в штаб-офицеры полка, освободив от обязанностей командира батальона.

– Чем он вас в этой должности не устраивает?

– Он… – Спешнев замялся. – Не сможет воевать, как Руцкий.

– Объяснитесь, Семен Павлович, – поднял бровь Паскевич.

– Охотно, ваше превосходительство, – поспешил Спешнев. – Помните Смоленск?

Генерал кивнул.

– Там нашу роту послали в подкрепление Орловскому полку. Имея полторы сотни людей при четырех орудиях малого калибра, мы успешно отбили атаки многократно превосходящих сил противника, позволив полку отойти к городу. Да еще батарею неприятеля захватили.

– Помню, – сказал Паскевич. – Славное было дело.

– Подсказал же нам, как следует сражаться в таких обстоятельствах, Платон Сергеевич. Он же научил егерей. В Смоленске мы бились по его методе, что позволило вашей дивизии спокойно выйти из города.

– Не совсем спокойно, – улыбнулся генерал, – но ваша помощь пришлась к месту.

– Затем Бородино, – продолжил Семен. – Наш батальон направили к Семеновским флешам. К тому времени одна из них была захвачена французами, две другие едва держались. Мы отбили Южную флешь у неприятеля, не понеся при этом потерь, и обороняли ее два часа, отражая атаки противника. При этом Платон Сергеевич всего с одной ротой ушел к Северной флеши, которая к тому времени почти пала. Он отбил ее с малыми потерями, а потом держал до подхода резервов. Скажу прямо: еще никто в нашей армии не смог с такими малыми силами так успешно противостоять многократно превосходящему противнику. Рюмин так не умеет, да и не рвется. Только обрадуется переводу.

– Гм! – Паскевич посмотрел на меня. – Что скажете, Платон Сергеевич? Согласны с предложением Семена Павловича?

– Так точно, ваше превосходительство!

– И каким вы видите батальон под своим началом?

– Подвижным, обладающим высокой огневой мощью, способным стать действенным резервом дивизии в сражении.

– То есть не впереди порядков, как положено егерям? – сощурился Паскевич.

– Можно и впереди, – не стал спорить я. – Зависит от обстоятельств. Если нужно нанести мощный огневой удар по противнику и расстроить его порядки, тогда – да, впереди самое место. Если враг наступает, катя перед собой пушки, егеря должны расстрелять прислугу орудий, прежде чем неприятель станет палить по нашим порядкам. А вот в штыковой схватке егерям делать нечего. Линейная пехота справится с этим лучше. Егеря должны стрелять: много, метко и часто, уничтожая противника ружейным огнем. Тем более, у нас есть пули, которые летят дальше и разят неприятеля до того, как тот успевает дать залп.

– Знаю, – кивнул Паскевич. – Ваши пули теперь у всей дивизии на вооружении и не только у нее. Было время сделать пулелейки.

– Нам бы еще штуцеров, ваше превосходительство! – поспешил я. – И пушек.

– А еще кавалерии полк! – хохотнул генерал. – Узнаю Руцкого. Всего ему и побольше.

– Так для дела, – не отстал я.

– Ладно, – сказал Паскевич, отсмеявшись. – Будут штуцера. Из Москвы Арсенал вывезти успели[68], оружия хватает. Дам бумагу к интендантам, отберете, сколько нужно. Штуцера, как знаю, есть – не спешат их брать. Новобранцу не вручишь, а опытных солдат мало – легли под Бородино, – он помрачнел. – Пушки тоже будут. Обещали батарею с артиллеристами и офицером, кстати, знакомым вашим. Они там, в Главном штабе, не знали, куда его приткнуть, а тут я случился и согласился взять. Очень необычные артиллеристы, – он улыбнулся.

Это что каверза? Ладно, спрашивать неудобно.

– Еще вопрос, капитан, – продолжил Паскевич. – Петь в Москве не разучились?

– Никак нет, ваше превосходительство! Только гитары нет – осталась у французов.

– Найдем! – махнул он рукой. – Хочу собрать вечером старших офицеров дивизии: поужинать, поговорить, вас, Платон Сергеевич, послушать. Вы у нас только из столицы, с государем, как слышал, виделись. Расскажете, а потом споете. Не возражаете?

– Никак нет.

– Ваше назначение командиром батальона утверждаю. Хотя, буду честен, хотел забрать к себе в штаб. Воюете вы отменно, вот бы вся дивизия так! – он вздохнул.

– Доволен? – спросил меня Семен, когда мы вышли от Паскевича.

– Да, – не стал скрывать я.

– Хороший у нас командир дивизии.

– Замечательный! – совершенно искренне согласился я. Паскевич – лучший генерал в Русской армии. Если бы не возраст – ему всего тридцать, и малый чин, был бы главнокомандующим, каким и станет в последующие годы. Будущий единственный в России полный кавалер орденов Святого Георгия и Владимира одновременно. Военачальник от бога, солдат бережет, к подчиненным относится по-отечески. Служить под его началом – удача.

– Любопытно, о каких таких необычных артиллеристах говорил генерал? – спросил Семен.

– Кажется, знаю, – ответил я, указывая рукой.

Семен повернул голову. По импровизированной улице лагеря двигалась колонна. Упряжки влекли пушки, зарядные ящики, крытые повозки, обочь которых шагали артиллеристы. Возглавлял эту процессию офицер на лошади, дымивший трубкой. Я его сразу узнал, как и он нас.

– Гутен абенд, майн херен! – поприветствовал нас фон Бок, а это был он, подъехав и спрыгнув на землю. – Рад видеть вас, герр Спешнев, и вас, герр Руцки. Сказать мне, этот изпа есть штап генерал Паскевич?

Последнюю фразу он произнес на ломанном русском.

– Здесь, герр капитан, – ответил я по-немецки. – Вы все же поступили на службу в русскую армию, фон Бок?

– Яволь! – кивнул немец. – Скажу больше: мне позволили набрать роту из пленных артиллеристов. Ваш гусар Давыдов захватил их под Москвой – вместе с пушками. Теперь у Вестфальского короля нет артиллерии, – фон Бок ухмыльнулся. – Я знаю этих людей, поговорил с ними, и они согласились служить России. Единственное условие, которое поставили: после победы над Бонапартом вернуться в Пруссию. Ваш главнокомандующий не возражал.

– Значит, они все пруссаки? – спросил я, показав на артиллеристов.

– Большинство, – уточнил фон Бок. – Вы дали мне добрый совет, герр Руцки. Я доволен. Нас хорошо кормят, обмундировали, выплатили жалованье. Служить направили в дивизию генерала Паскевича. Говорят, что он хороший командир. Простите, майн херен, но мне нужно доложить о прибытии.

Козырнув, фон Бок скрылся в дверях избы.

– У нас под началом будут немцы? – скривился Семен. – Удружил нам, Иван Федорович!

– Ничего, – сказал я. – Не такое видали.

– Пойдем? – предложил он.

– Не спеши, – покрутил я головой. – Могу ошибиться, но сейчас нас позовут обратно…

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Благодарю за помощь в работе над этой книгой Михаила Бартош и Владислава Стрелкова, а также неравнодушных читателей. Ваши замечания и правки сделали ее лучше.