Глава 15

Нехороший я человек, редиска. Раскололся перед маршалом, Родину предал. Ай-ай-ай. Нет бы вести себя, как партизан на допросе. Плюнуть в сторону врага и гордо промолчать. После чего меня бы вывели во двор, привязали к столбу, и с десяток солдат дал бы залп из ружей. Писец котенку…

Только котик умный и знает, что произойдет в октябре. Да, уже октябрь на дворе… Я долго ехал в Петербург и так же возвращался в армию, да и в самой столице задержался прилично. Вот сентябрь и миновал. А в октябре Наполеон в любом случае покинет Москву. Сделает это не сразу, поскольку десятки тысяч человек стронуть с места непросто, тем более, в этом времени. Дать штабам задания подготовить план выдвижения, разослать гонцов, получить доклады о готовности… Еще Наполеон непременно попытается ударить на юг и пройти по пока еще не разоренной войной русским землям. С провиантом и фуражом у него в Москве плохо, на Смоленской дороге и вовсе грустно. Вот и решил в моем времени император сделать петлю по не затронутым войной местам, а затем выйти к Смоленску. Почему не пошел, скажем, на Киев? Так Смоленская дорога – единственная действующая операционная линия у французов, другие пути контролируют партизаны, и они уже резвятся вовсю. Наполеон же привык получать почту ежедневно, и очень сердится, когда писем нет. Так что сведениям, выложенным мной маршалу, грош цена. Протухли. Вот если бы меня взяли в плен в Смоленске…

Про мозоли царя разболтал? Подумаешь, великая тайна! Мозоли – не чахотка и, тем более, не триппер. Малозначительность хвори автоматически принижает статус лекаря. Мозолями здесь цирюльники занимаются. Я старался показаться маленьким человечком, и это прокатило – пока, по крайней мере.

Но французы молодцы. Красавчики. Просчитать человека из будущего… Хотя, чему удивляюсь? Революция раскрепостила их сознание: религия ушла на второй план, на первый вышла наука. Во Франции она сейчас передовая в мире. Государство всячески поощряет ученых, тон этому задает Наполеон. Не удивительно, что французы разобрались в смартфоне. Хотя в чем там разбираться? Устройство рассчитано на детей. Смартфон у меня без пароля, иконка с фильмом красовалась на рабочем столе. Ткнул пальцем – и смотри. Ну, а вывод… Люди в этом времени не глупее моих современников. Знают меньше, но соображают лучше. У нас там жизнь комфортная, устоявшаяся, особо думать не нужно. Алгоритмы прописаны с детства: школа, университет или колледж, работа по специальности. Здесь же… Про дома, которые рубят без единого гвоздя, слышали? Почему так? Потому что, гвозди дороги, и куют их поштучно. Вот и приходится изобретать. Как здесь подгоняют мундиры по фигуре в полках, знаете? Сшили кое-как, намочили и надели на будущего владельца. Пусть ходит, пока не высохнет. Где узко, сукно растянется, где широко – сядет. Идеально не получится, но мундир будет сидеть. А зачем солдаты после боя мочатся в стволы ружей? Моча размягчает нагар, после этой процедуры чистить оружие легче. И ведь ни в одном уставе не прописано, сами сообразили.

Ладно, это лирика, мне нужно выбраться к своим. Загостился я здесь. Отступать в обозе французской армии мне не улыбается – знаю, чем это кончилось для русских пленных. Так что нужно делать ноги. Только как? Думай, Платон, думай! Ставка Даву располагается в Чудовом монастыре на территории Кремля. Монастырь известен тем, что здесь крестили царей и содержали противников церкви и государства. В одну из таких келий-камер меня и поместили. Обстановка аскетичная: топчан-нары у стены с матрасом из дерюги, набитом соломой, стол из плах – вот и все. Узкое окошко под сводчатым потолком, кирпичные стены… Пол земляной. Выход из камеры преграждает массивная дверь с засовом. Последний, ясень пень, с противоположной стороны. За дверью – караул в лице одного солдата. В камере хорошо слышно, как он топчется, звякая амуницией. Солдату скучно: ему ни сесть, ни прилечь, мне в этом отношении лучше. У солдата – масляная лампа, ее тусклый свет пробивается в щели под дверью и между косяками.

Чтобы выйти из монастыря и Кремля, солдата нужно убить. Облачиться в его мундир… Ну, как в кино. Только далеко ли я пройду после? На охраняемой территории солдаты не разгуливают поодиночке. Первый же встречный офицер окликнет – и все, спекся. А могут и на выходе из здания остановить – там тоже караул. Разбирательство, суд, расстрельная команда… Хотя расстреливать не станут – нужен я французам. Меня, вон, даже рисом сегодня накормили, по лицу солдата, который принес мне миску с кашей, было видно, что для него это деликатес. Плохо со жратвой в Москве. Убивать не станут, но режим содержания ужесточат. Мне, что, с французами в Смоленск тащиться? Мерзнуть, голодать, а то и вовсе сгинуть, когда кто-то решит, что пленники не нужны?

Нужно действовать, но как? Убить часового не проблема, я могу это сделать голыми руками – в армии учили. Силой меня бог не обидел. Подковы гну – проверял уже здесь, в моем времени подкова – дефицит. Там в другом отличился.

Хотел получить право носить краповый берет. Как отличник боевой подготовки легко преодолел первые этапы – кросс, подтягивание, силовой комплекс. Марш-бросок был труден, но выполним, норматив по стрельбе прошел на «отлично», в штурме высотки по времени уложился…

Отличился на спарринге. Необходимо было выстоять двенадцать минут против троих противников. Первым противником обычно выходит кандидат на краповый берет. Следом без перерыва еще два противника, но уже «краповики». В спарринге главное не победа: нужно выстоять, не оказаться в нокауте или не получить травму. Настроен я был решительно…

Кандидата я вырубил сходу. Прости, братишка, видать не судьба тебе сегодня сдать на краповый. Не успели оттащить нокаутированного, как в схватку вступил действующий «краповик». По негласной традиции, если «кандидат» вырубит действующего «краповика», последний должен отказаться от своего титула. Действовать пришлось осторожно, в смысле бить так, чтобы не вырубить ребят, мало ли… Экзамен я выдержал. Оба «краповика» мне потом крепко руку жали, и по взглядам я понял – благодарны. Они-то силу ударов ощутили…

Осталось заманить часового в камеру. Только как? Постучать в дверь, сказав, что мне плохо? Так он вызовет начальника караула. Дураки среди часовых встречаются редко. Это в романах они на постах курят, пьют, справляют нужду и вообще всячески изображают из себя жертву. Герою остается только убить их поизящнее. В жизни часовые умирать не хотят, поэтому действуют по инструкции. Так что помечтали и забыли, будем искать другой способ.

Развалившись на захрустевшем подо мной матрасе, я стал решать: подумать еще или спать. Организм склонялся ко второму, как вдруг за дверью послышались шаги – кто-то шел по коридору. Я насторожился: по мою душу? Зачем я понадобился французам? Маршал не наговорился с попаданцем и решил продолжить допрос? Шаги стихли у моей двери, часовой что-то спросил, следом послышались стон и непонятный шум, как будто опрокинулся мешок с картошкой. Это что?..

Лязгнул сдвигаемый засов, и через открывшуюся дверь в камеру ворвалась полоса света, показавшаяся мне яркой, хотя на деле это было не так. Просто глаза привыкли к темноте. В следующий миг свет заслонила возникшая в проеме фигура.

– Господин капитан? – спросили по-русски. – Вы здесь?

– Да, – ответил я, садясь на топчане. – Вы кто?

– Капитан Фигнер, офицер Главного штаба Русской армии. Прибыл вас освободить. Видел давеча, как везли. Помогите мне!

Вскочив с нар, я выбежал в коридор, где помог капитану затащить в камеру убитого часового. В том, что тот мертв, сомнений не возникло: из груди солдата торчала рукоять кинжала. Следом за трупом мы перенесли ружье и слетевший с головы француза кивер, оставив в коридоре лампу. В камере Фигнер вытащил кинжал из груди солдата, вытер клинок о его мундир и спрятал в ножны на поясе. Затем снял с себя шинель.

– Накиньте! – протянул мне. – Сойдете за француза. Кивер можете оставить свой – в темноте герб не разглядеть. А коли и увидят, не поймут. В армии Бонапарта кого только нет. Двунадесять языков… Следуйте за мной! – добавил, когда я справился с шинелью.

И мы пошли. Миновав подвальный коридор, поднялись по лестнице на первый этаж. Там оказались в большой квадратной комнате, тускло освещенной лампами. Знакомое место: здесь меня вели на допрос, потом – в камеру. Я, наконец, рассмотрел своего спасителя. Тот самый круглолицый офицер с бакенбардами, который пристально смотрел на меня московской улице. Внезапно Фигнер преградил мне путь и встал, заслоняя от входа. После чего заговорил по-французски:

– Как вам Жорж сегодняшнее представление? По-моему, Жозефина была не в ударе?

– Чего вы хотите от провинциальных актрис, Шарль? – подыграл я, сообразив. – Лучшие остались в Париже. В Россию ехали неудачники. Этим варварам и такие сгодятся.

– Не скажите, Жорж! – возразил Фигнер. – В некоторых сценах Жозефина была неплоха.

Отвечать я не стал. Шаги, возникшие за спиной капитана при нашем разговоре, затихли в отдалении.

– Ушли, – шепнул Фигнер. – Офицеры, могли узнать вас. Идем!

Через минуту мы оказались снаружи, выйдя через дверь, которую охраняли двое часовых. При виде офицеров (на плечах одолженной мне шинели красовались эполеты) они взяли на караул. В ставке Даву дисциплина еще сохранялась. Фигнер подвел меня к коновязи.

– Выбирайте! – предложил вполголоса. – Советую этого чалого мерина, – он указал на одну из лошадок. – Не выглядит заморенным, как другие. Я на своей поскачу. Привык к ней.

Кивнув, я отвязал повод мерина от железного кольца, вделанного в стену. Привычно проверил подпругу – затянута. Французы – варвары! Как можно оставлять лошадь на ночь оседланной! Пахом за такое убил бы. Вскочив в седло, я направил мерина следом за капитаном. Мы спокойно пересекли площадь и подъехали к воротам, похоже, Боровицким – не знаток я Кремля. Здесь нас окликнул караул:

– Mot de passe!

– Austerlitz, – сказал Фигнер.

– Marengo, – отозвался часовой. Второй оттащил в сторону деревянную рогатку. – Куда это вы на ночь, господин офицер?

– Приказ маршала! – важно сказал Фигнер. Его лошадка скользнула в образовавший проход, я заскочил следом. Копыта лошадей процокали под аркой башни по мощеной булыжником мостовой, и мы оказались за стенами. Здесь Фигнер направил лошадь по известному лишь ему одному пути. Я дал шенкеля мерину и нагнал его.

– Откуда вам известен пароль, господин капитан? – спросил, пустив мерина рядом.

– Подслушал! – хмыкнул он. – Французы орут его громко, а голос ночью разносится далеко. На редкость беспечная нация. Я в Москве неделю живу, свел знакомство накоротке с некоторыми французскими офицерами. Хоть бы кто поинтересовался бумагами! Вот и в Кремль спокойно пустили.

– Как узнали, где меня содержат?

– Проследил. Болтался в здании монастыря, изображая из себя посыльного, и заметил, как вас повели в подвал. Остальное просто: спустился вниз, увидел возле одной из дверей часового, и понял, что вы там.

– Примите мою искреннюю благодарность. Я ваш должник.

– Как, кстати, вас зовут? – спросил Фигнер. – Меня – Александр Самойлович Фигнер. А вы?

– Младший офицер отдельного егерского батальона при командующем Второй армией капитан Платон Сергеевич Руцкий.

– Как вас угораздило попасть в плен?

– Ехал в армию из Петербурга и заплутал. А тут разъезд французских драгун. Вылетели неожиданно, даже пистолет из кобуры достать не успел.

– Допрашивали?

– Лично Даву.

– Что ответили?

– А что я знаю? – пожал я плечами. – В Петербург меня отозвали из-под Бородино. Сражение еще продолжалось. Где сейчас находится наша армия, и какими силами располагает, понятия не имею.

– Узнаете, – пообещал Фигнер. – Я выведу вас из Москвы и покажу дорогу в Тарутино. Там армия стоит. Сам же вернусь.

– Хотите убить Наполеона? – спросил я, вспомнив биографию знаменитого партизана.

– Как вы догадались? – удивился он и тут же продолжил горячо: – Мечтаю, Павел Сергеевич! Ненавижу узурпатора всей душой. Сколько беды Отчизне принес!

– Вряд ли выйдет подобраться – охраняют его крепко. Да и зачем? Его ждет если не смерть, то ссылка. Зарвался узурпатор. Едем вместе, Александр Самойлович! Волей случая я подслушал разговор штабных генералов. В ближайшие дни французы пойдут на Малый Ярославец. Надо сообщить это светлейшему.

– Уверены?

Фигнер остановил коня и повернулся ко мне.

– Ручаюсь.

– С чего это генералы откровенничали при пленном? – засомневался он.

– Меня должны были расстрелять на рассвете, – нашелся я.

– За что?

– Был дерзок с Даву. Тот спросил, собирается ли государь заключать мир с узурпатором? Ответил, что хрен им по всей морде, а не мир.

– Так и сказали? – засмеялся Фигнер. – Отважный вы человек, Платон Сергеевич!

– В Бородинском сражении на Семеновских флешах дрался. В рукопашную с французами сходился не раз. Меня штыком в бок ударили и, кабы не часы, в которые штык угодил, там бы и лег. Буду я их бояться!

– Не зря я вас вытащил, – сказал Фигнер. – Такие офицеры армии нужны. Только не поеду я вами, Платон Сергеевич. Сами светлейшему все скажете. Выведу вас на дорогу, поскачете по ней и к утру выйдете на наши аванпосты. Французов не опасайтесь – они ночами в лагере сидят.

Из города мы выбрались достаточно быстро. Фигнер отлично ориентировался в сплетении московских улочек и переулков, хотя вел нас, как я понял, окольными путями. Пару раз мы нарвались на патрули, но мой спутник легко заболтал их, и расставались мы с французами чуть ли не друзьями. Умеет же человек! Наконец, дома кончились – окраина.

– Вам – туда! – показал Фигнер. – За лужком дорога. Скачите прямо – и будете у наших. Извините, что пришлось чуть ли огородами пробираться, но на въездах в город у французов заставы, ночью они никого не впускают и не выпускают.

Помню: сам через такую заставу проезжал после пленения. Серьезно там.

– Возьмите! – я стал расстегивать пуговицы шинели.

– Оставьте! – покачал он головой. – Ночами холодно, а я через полчаса в тепле буду. Себе другую найду.

На том и расстались. Скоро я уже одиноко рысил по разбитой грунтовой дороге. Светила луна, глухо били в сухой грунт копыта мерина, мимо пролетали темные кусты, которые сменяла мрачная стена леса. Я ехал и размышлял о случившемся. Надо же! В течение суток и плен попал, и сбежать умудрился. И кто меня освободил? Сам Фигнер, легендарный партизан Отечественной войны. Как в кино[61]. Хотя жизнь иногда такой кунштюк выкинет, что ни одному сценаристу не придумать. Это ж надо было попасться Фигнеру на глаза! Повезло. Кто-то за меня крепко молится…

* * *

– Как сбежал?! – Даву уставился на Маре. – Когда?

– Час или два назад, – выдавил полковник. – Караул пришел менять часового у дверей камеры, а того нет. Заглянули внутрь – лежит убитый. Зарезали.

– У русского было оружие?

– Нет, ваша светлость, я его хорошо обыскал. Да и как бы он из камеры выбрался? Часовой получил приказ открывать дверь только в присутствии офицера. У РуцкИ имелся сообщник. Это подтверждают показания часовых у дверей монастыря. Они видели, как из здания выходили два офицера. Русские сели на лошадей и ускакали. Караул в воротах Кремля подтвердил это. Пленник и его сообщник выехали в город, где и растворились.

– Почему караул выпустил их?

– Они знали пароль.

– Вы понимаете, что только что сказали?! – ноздри Даву затрепетали. – Двое русских разгуливают по Кремлю, как у себя дома. Знают пароль. А здесь ставка императора. Они могли проникнуть к нему!

– Там караулы гвардии, – поспешил Маре. – Чужих не пропустят.

– Пусть так, – не стал возражать маршал. Вспомнив, что он стоит перед подчиненным в ночной рубахе и чепце (полковник разбудил его), Даву стащил последний и бросил на постель, после чего накинул халат. – Вам ничего не показалось странным в этом побеге, Маре?

– Неизвестный нам сообщник действовал дерзко.

– И только? Вы уверены, что это был русский?

– А кто же?.. – удивился полковник.

– Предатель из наших. Это очевидно. Неужели вы не видите этого? Русского взяли в плен вчера днем, причем, произошло это случайно. Он просто заблудился. Невозможно поверить, что РуцкИ в мундире своей армии направлялся в Москву с какой-то целью. И уже вечером он бежит. Откуда русский сообщник мог знать о пленении посланца? А вот наш офицер – запросто. РуцкИ видели многие. После чего предатель приходит в монастырь, убивает караульного и выводит пленника. Поняли?

– Если так, ваша светлость, то, похоже, что РуцкИ врал на допросе. Он отнюдь не случайно переместился сюда из будущего.

– Не врал, – буркнул маршал. Ему было неприятно слышать, что он не сумел распознать ложь. – Но о многом умолчал. Не могу судить о цели его пребывания здесь, но то, что он не тот, за кого себя выдавал, очевидно. Простого капитана не стали бы спасать с таким риском. Ведь предателя могли опознать. Караульные запомнили его?

– Увы, ваша светлость! – Маре развел руками. – Видели мельком. Темно было. Все приметы – средний рост, круглое лицо и бакенбарды.

– Под них подойдет половина офицеров армии, – буркнул Даву. – Вот вам приказ, Маре: найдите предателя! И поскорее.

– Слушаюсь! – поклонился полковник.

– Не задерживаю.

После того как подчиненный ушел маршал сел на постель и задумался. К императору он завтра не пойдет – это очевидно. Без пленника Наполеон не станет его слушать. Убедить Бонапарта, что русский царь не станет заключать с ним мир, не удастся. Император убежден, что Александру некуда деваться, хотя это не так. Пленник прав: пребывание в Москве разлагает Великую армию. Начались перебои с провиантом и фуражом. Попытки организовать подвоз из подмосковных деревень провалились. Крестьяне, поверившие посулам французов, горько о том пожалели. В Москве их обозы разграбили, а самих избили[62]. Помешать этому не удалось: многие части Grande Armée превратились в неуправляемую толпу. Подвоз как обрезало, а команды фуражиров перехватывают казаки. Есть сведения, что с некоторыми отрядами расправились крестьяне. Кто бы мог подумать? Рабы поднялись на защиту своих хозяев! Этого Даву не понимал: в Европе подобного не наблюдалось. Здесь же, как доносили маршалу, командиром отряда мог стать неграмотный крестьянин, и при этом действовать весьма успешно. Странная, загадочная страна.

«Пусть все идет, как сказал русский, – решил, наконец, маршал. – Помешать этому не удастся, к тому же предыдущая попытка пошла во вред Франции. А вот о пользе я подумаю…»

С этой мыслью он сбросил халат и забрался в постель. Человек он уже немолодой, сон ему необходим.

* * *

До аванпостов я не добрался – на рассвете нарвался на казачий разъезд. С десяток всадников выскочил на дорогу передо мной из перелеска и мигом окружил. Взгляды гарцующих на лошадках казаков не сулили мне доброго. Ах, да, французская шинель.

– Спокойно, господа! – сказал я и стал расстегивать пуговицы. – Я капитан Руцкий, младший офицер отдельного егерского батальона при командующем Второй армией. Шинель не моя.

– Глянька, что баит! – ощерил желтые зубы рябой казак с густым чубом, свисавшим из-под черной бараньей шапки с красным шлыком, и подъехал ближе. – Шинелка не его. Курва польская!

Костистый кулак врезался мне в скулу. Из глаз будто огни брызнули. Ах ты, сука! Ответный удар в челюсть снес казака с лошади – только подошвы сапог мелькнули. Зашипели, вылетая из ножен клинки сабель. Пипец…

– Перед вами русский офицер! – закричал я, распахивая на груди шинель. – Ордена видите? За Бородино жалованы. Рубите по ним!

На мгновение казаки застыли, и эта заминка оказалась решающей.

– Сабли в ножны! – приказал возглавлявший разъезд урядник, и казаки, ворча, подчинились. – А вы, господин капитан, или как вас там, проедете с нами. Только руки свяжем – больно горазды ими махать.

– Вяжите! – согласился я. – И везите к вашему начальству. Надеюсь, оно будет вежливее к герою войны.

– Разберемся! – сказал урядник, делая знак двум казакам. – Хто тут герой, а хто французский шпиен.

Вот так, со связанными руками, я и прибыл в лагерь под Тарутино. Меня провезли между палаток и свежесрубленных домов. В лагере были многолюдно: сновали солдаты, рысили на конях офицеры, раскладывали на своих повозках товар маркитанты. Многие провожали нас любопытными взглядами. Да, уж, триумфальный въезд. Возле одной избы конвой встал и спешился. Два казака стащили меня из седла на землю.

– Кого привезли, станишные? – спросил стоявший на ступенях казак, перед этим лузгавший семечки. Их шелухой было засыпано крыльцо.

– Шпиена хранцузского спымали, – сообщил один из моих конвоиров. – Возле лагеря шатался.

– А чего руки связали? Спужались? – хохотнул казак. – Десятеро одного?

– Драться здоров, – буркнул конвоир. – Федьке, вон, как дал в рыло, так тот с седла – брык!

– Как конь копытом лягнул, – подтвердил упомянутый Федька, приложив ладонь к налившейся синим челюсти. Пусть скажет спасибо, что не сломал. – Ничего, я эту курву польску самолично рубать буду.

– Рубалка не выросла! – не утерпел я. – Гляди, как бы к расстрельному столбу не поставили.

– Да я! – набычился Федька и схватился за рукоять сабли.

– Тихо! – прикрикнул урядник, и Федька убрал руку. – А вы помолчите, господин капитан или как вас там! Чичас его благородие есаул разберется, кто вы есть. И, ежели прав Федька, молитесь. Казаки обиды не спускают.

С таким напутствием меня и ввели в избу. Там, посреди большой комнаты – одной на весь дом, стоял стол, срубленный из плах, и две лавки. На одной из них, лицом к двери, сидел немолодой казак с витым шнуром вместо погон на плечах мундира, с худым лицом, украшенным большим острым носом. При виде нас он отложил лист бумаги, на котором что-то выводил гусиным пером, и с любопытством уставился на меня.

– Вот, ваше благородие, – доложил урядник. – Шпиена спымали, возле лагеря ошивался. Казака Головатого кулаком ударил – да так сильно, что с коня сшиб.

– Ваш Головатый первым начал, – наябедничал я. – Ударил меня, хотя крикнул, что русский офицер.

– Что ж ты, русский, французскую шинель нацепил? – ухмыльнулся есаул.

– Из плена бежал. В своем мундире не выбрался бы из Москвы. А помог мне в том капитан Главного штаба Александр Самойлович Фигнер. Он шинель и дал. Под ней у меня русский мундир.

– Снимите с него шинель! – приказал есаул.

Казаки споро развязали мне руки и, стащив шинель, бросив ее на лавку. Сами встали по бокам и положили руки на рукояти сабель.

– Вижу, – сказал есаул и добавил быстро: – Чин, должность, полк?

– Младший офицер отдельного батальона конных егерей при командующем Второй армии капитан Платон Сергеевич Руцкий.

– Нет такого батальона, – усмехнулся есаул. – Как и Второй армии. Объединили их.

– Когда уезжал в Петербург, были, – пожал я плечами. – Отсутствовал в армии более месяца. Понимаю ваши сомнения, господин есаул, но многие могут подтвердить мою личность. Например, майор Спешнев, командир означенного батальона, как и любой из его офицеров. Генералы Неверовский, Паскевич, ваш казачий генерал Иловайский.

– Знаешь Василия Дмитриевича? – насторожился есаул. – Откель?

– Бились вместе под Смоленском. Этот крест, – я коснулся знака Военного ордена, – за него. Василий Дмитриевич выделил нашему батальону полусотню казаков под командой хорунжего Чубарого. Мы с ним еще пушки незадолго до Бородино захватили, – я помолчал. – Сгинул Гордей Иванович в Бородинском сражении вместе со своими казаками. Ударил с ними во фланг польских улан, которые на остатки нашего батальона мчались, а между нами тогда Багратион находился. Не стало бы командующего, кабы не казаки. Дал нам минутку Гордей, чтобы пушки развернуть и в каре встать. Пожертвовал собой, живот положив за други своя.

– Сам видел?

Есаул привстал, смотря на меня с каким-то странным выражением лица.

– На моих глазах все было. После боя майор Спешнев приказал мертвых казаков собрать и похоронить по-христиански. Но я этого уже не видел – отбыл в Петербург по именному повелению.

– Оставайтесь здесь! – приказал есаул казакам. – С этого, – он указал на меня, – глаз не спускать. Я скоро.

Нахлобучив на голову форменную шапку, он выбежал из избы. Отсутствовал долго, где-то час. Сколько точно, сказать не могу, часы у меня забрали французы. Все это время я стоял, переминаясь с ноги на ногу под хмурыми взглядами казаками. Сесть мне не предложили, а сам я просить не стал – ну, их, этих донцов! Ишь рожи!

Наконец, в сенях послышались шаги, отворилась дверь и в избу, пригнув голову, чтобы не врезаться в низкую притолоку, шагнул… Иловайский. Следом скользнул есаул.

Иловайский пару раз моргнул, видимо, давая глазам привыкнуть к полумраку избы, и уставился на меня.

– Руцкий? Платон Сергеевич?

– Здравия желаю вашему превосходительству! – отозвался я. – Рад вас видеть, Василий Дмитриевич.

– Живой! – он шагнул ко мне и заключил в объятия. Потискав, отступил на шаг. От генерала ощутимо несло перегаром. – А говорили: нет тебя – сгинул на Семеновских флешах.

– Слухи о моей смерти несколько преувеличены, – процитировал я классика.

– Все такой шутник! – засмеялся генерал. – А это что? – он указал на мою скулу. – Кто бланш подвесил?

– Он! – я ткнул пальцем в Головатого. – Еще и зарубить грозился.

– Лазарев! – рявкнул Иловайский, обернувшись к есаулу. – Что тут происходит? Как смели? Да ты знаешь, кто это? Ты знаешь, как он со своими егерями французов бил – в Смоленске и под Бородино? На кресты его глянь! Платон Сергеевич еще и пиит. Песню какую про казаков сочинил! Только пуля казака во степи догонит… – пропел он, неимоверно фальшивя. – Да я вас!.. – генерал сжал кулак и погрозил им побледневшим казакам.

– Капитана за аванпостами задержали, – поспешил объясниться есаул. – Во французской форме был, – он указал на шинель, лежавшую на лавке. – Казаки за шпиона сочли. Сами знаете, ваше превосходительство, шныряют поляки возле нашего лагеря. Многие из них русский язык дюже знают и выдают себя за наших. Попутали сгоряча.

– С чего вам вздумалось во французской шинели форсить? – повернулся ко мне Иловайский.

– Из плена бежал. Захватил меня вчера под Москвой разъезд французских драгун – с пути сбился. Посадили под замок, но, когда везли по городу, усмотрел меня капитан Главного штаба Фигнер. Он сейчас в Москве, выдавая себя за француза, разведку ведет. Вечером помог мне сбежать, за город вывел. Эту шинель он дал, чтобы караулы миновать. В русском мундире не пропустили бы.

– История!.. – покачал головой генерал. – Ладно, разберемся. Этого – под арест! – указал он на Головатого. – А ты, Платон Сергеевич, айда со мной. Посидим, побеседуем. Лазарев сказал, что видел, как Чубарый погиб.

– Так точно, ваше превосходительство! – подтвердил я.

– Пошли! – кивнул Иловайский и первым направился к двери. Я устремился следом, за мной – есаул. – Вот что, Лазарев, – сказал генерал ему снаружи. – Пока буду с Платоном Сергеевичем говорить, собери ему подарков за обиду. Видишь, ничего у человека нет, даже шпаги. Чисто его французы ободрали. Как ему перед начальством явиться? И коня хорошего подбери, не пристало офицеру пешком ходить. Понял?

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – вытянулся есаул и сделал знак стоявшим у крыльца казакам. Нам подвели коней: генералу вороного, а мне гнедую кобылку. Трофейного мерина уже куда-то увели. Мы с Иловайским забрались в седла и порысили по улице. Следом тронулась свита Иловайского состоявшего из казачьего офицера, видимо, адъютанта, и четырех донцов.

– Сердишься на казаков? – спросил меня генерал.

– Уже нет, – ответил я, подумав. – Хотя этого Головатого наказать стоит – чтобы руки не распускал. Я ведь крикнул, что русский офицер, а он – кулаком! Курвой польской обозвал.

Иловайский крякнул.

– Какие наказания по такому случаю у вас предусмотрены, ваше превосходительство?

– Разные, – пожал плечами генерал. – Могут расстрелять, а могут и плеткой по-отечески вразумить, – он с хитринкой в глазах посмотрел на меня. – Как пострадавший пожелает.

– По-отечески будет достаточно, – сказал я.

– Благодарю, Платон Сергеевич! – кивнул он. – Не хотелось, знаете ли, расстрелов. Казаки молодые, горячие, недавно с Дона. Отличиться хотят. Теперь десять раз подумают прежде чем рукам волю давать.

За разговором мы незаметно подъехали к избе, где квартировал Иловайский. Генерал легко спрыгнул на землю, я последовал его примеру, и мы вошли в дом. Внутри обнаружился такой же непритязательный стол с лавками, как и у есаула – похоже, их ладили по одному образцу. Разве что в углу под иконами стояла застеленная ковром походная кровать, а рядом – табурет, на котором лежали кисет с табаком и трубки.

– Садись! – Иловайский указал на лавку. – Сейчас нам соберут поснедать. Я как раз собирался, когда Лазарев прибежал.

Собрали мигом. Нарезанное крупными кусками сало, ветчина, соленые огурцы, хлеб. Денщик водрузил в центр стола зеленый штоф, поставил серебряные чарки и удалился по знаку генерала. Иловайский разлил водку и поднял свою чарку.

– Помянем раба божьего Гордея и его казаков. Царство им небесное!

Мы выпили и закусили. После бессонной ночи водка ударила мне в голову, а желудок голодно заурчал. Я набросился на еду. Иловайский присоединился. Некоторое время мы дружно ели.

– А теперь – рассказывай! – сказал генерал, заметив, что я утолил первый голод. – Как Гордей сгинул.

Я рассказал. Он слушал молча.

– Добрый был казак, – сказал после того как я смолк. – Лихой и разумный. Знаешь, что он в университете учился?

– Нет, – удивился.

– В Москве, – подтвердил Иловайский. – Год там пробыл, а потом сбежал на Дон. «Не могу, – сказал, – в городе. Воли нету». Хорошо, что похоронили братов – редко кому под Бородино такое выпало. Много наших там легло. Вот так, капитан. Кстати, откуда такой чин? Когда в последний раз видел, был подпоручиком.

– Государь пожаловал за захваченные пушки поручиком по гвардии. Ну, я обменял чин на армейский в военном министерстве.

– Не схотел, значит, в гвардии служить? – усмехнулся генерал.

– К своим желаю. Они мне как родня.

– Понимаю, – кивнул Иловайский. – Мне мои казаки тоже как дети. Только нет больше вашего отдельного батальона. Дохтуров, как встал во главе армии, сказал, что ему не нужен, а потом и Второй армии не стало – слили с Первой.

М-да, грустно.

– Где сейчас Спешнев с егерями? – спросил я.

– Вроде Паскевичу в дивизию отдали, – пожал плечами генерал. – В Главном штабе спросишь. Тебе туда по любому нужно.

Гм… Явиться одиночкой в штаб мне не с руки. Офицер, бежавший из плена… Без бумаг… Сейчас, конечно, не как в 1941 году, особых отделов в армии нет, да и плен позором не считается – обычное дело на войне. Однако смотреть будут косо. Нужен поручитель. Потому я и уговаривал Фигнера поехать со мной.

– Имею важные сведения, ваше превосходительство, – сказал я. – В плену меня сам маршал Даву допрашивал. Пока ждал, сидел у него в приемной и подслушал разговор штабных генералов. На меня они внимания не обращали – какой-то пленный. В ближайшие дни французы выступят из Москвы в направлении Малого Ярославца.

– Точно знаешь? – насторожился Иловайский.

– Ручаюсь. Даже могу сказать, под чьим началом пойдут французы.

– И?

– Евгения Богарне, пасынка узурпатора.

– Так! – пальцы генерала выбили дробь по столу. – Вот что, капитан, едем в штаб вместе. Эти сведения нужно светлейшему донести. Тебя к нему не пустят, да и не поверят, скорее всего. А вот я тебя знаю и словечко замолвлю.

Ага, забрало. Разведка в русской армии хромает. В моем времени прошляпила выход Наполеона из Москвы. А тут свежие сведения, да еще чуть ли не из ставки корсиканца. Не важно, что добыл их какой-то капитан. Кто его к Кутузову привел, а? Есть шанс получить плюс в карму, как говорили в моем времени.

Мы встали и вышли из избы. На крыльце нас встретил есаул Лазарев.

– Вот, ваше превосходительство! – сообщил, указав на лошадь, поперек седла которой лежала какая-то хламида. – Конь справный, бурка добрая, в кобурах пистоли. Французские, но бьют крепко, проверяли. А вот еще, – он протянул мне шпагу и серебряные часы на цепочке.

– Благодарю, господин есаул, – сказал я, принимая подарки.

– Молодец, Лазарев! – похвалил Иловайский. – Зла на тебя и твоих казаков капитан не держит, сам мне о том сказал. Головатого поучи, как положено по-станичному, но особо не усердствуй. Понял?

– Слушаюсь! – вытянулся есаул.

– Поехали, Платон Сергеевич!

Казаки из конвоя Иловайского помогли мне облачиться в бурку. Я взобрался в седло, и мы с генералом, сопровождаемые казаками, порысили по улице.

– Ты вот что, Платон Сергеевич, – сказал Иловайский вполголоса. – Ежели светлейший спросит, кто тебе бланш под глаз подвесил, на французов сошлись. Дескать, когда в плен брали, побили. Договорились?

– Непременно, ваше превосходительство! – кивнул я. – Сам так собирался сказать.

– Вот и славно! – заключил он.

* * *

Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!