Глава 14

Из Петербурга мы с Пахомом отправились верхом. Нет, можно было получить предписание в Военном министерстве, погрузиться в казенную коляску и тащиться от одной станции к другой. Только это долго и мешкотно. Лошади на станции могут оказаться в разгоне или уставшие – жди, пока отдохнут. И не факт, что поедешь после. Подскачет некто, старше тебя чином, и заберет, а ты снова кукуй. Важных персон на дороге полно: война, курьеры и офицеры снуют между старой и новой столицей. В Москву, ясен пень, не заезжают, но до Твери, как минимум, едут. Так что нафиг.

Коней выбрал Пахом. Навестил чуть ли не всех лошадиных барышников Петербурга, посмотрел, приценился и привел меня на конюшню.

– Этих надо брать, – сказал, указав на двух гнедых кобылок и мерина соловой масти. – Лучше не найти.

– Неказистые какие, – почесал я в затылке.

– Зато крепкие и выносливые, – возразил Пахом. – Казачьи кони. Кобылки – трехлетки, к седлу приучены. Мерин постарше будет, но еще крепкий, в упряжке ходил. Под вьюк сгодится. Нам коляску брать не с руки.

Поясню. В армии все строго регламентировано. Собственный экипаж в дозволяется офицерам в чине от полковника и выше. Тому же полковнику дозволено запрягать в коляску не более двух лошадей. Отчего так строго? Во-первых, большой обоз замедляет продвижение армии, во-вторых, лошадей нужно кормить, а сена и овса они потребляют много. Где ж фуража набраться? Офицерам чином ниже полковника дозволяется иметь вьючных лошадей, но этим правом пользуются немногие. Дороги кони. За выбранную Пахомом тройку я заплатил тысячу двести рублей, считая седла и сбрую. Мундир обошел в триста – вместе с рейтузами, сапогами и кивером. За два дня полторы тысячи как корова языком слизнула. Дорогой город Петербург! Ладно, не страшно, я теперь богатый, кроме оставшихся ассигнаций, пятнадцать тысяч рублей в векселях имеются.

Везти их с собой на войну я решительно не хотел. Положить в банк? Не хочу связываться. Банки здесь в зачаточном состоянии, и неизвестно, как потом дело повернется. Оставалось отдать кому-то на сохранение. Но кому? Близких людей у меня здесь нет, а векселя на предъявителя. Пока будешь воевать, твои денежки – тю-тю. Дворянская честь не позволит? Так я и поверил! Князю Болхову дворянская честь не помешала нанять наемных убийц, и это, как я понял, не слишком возмутило местное общество. Как мне сказали, кое-кто Болхову даже сочувствовал. Дескать, слишком строго наказали князиньку, разжаловав в рядовые. Подумаешь, наемных убийц нанял! Погорячился чуток… Ну, а денежки потянуть – сам Бог, вернее, дьявол велел. Бабушка рассказывала, как великий русский поэт Некрасов, дворянин и выразитель дум народных, прокутил с любовницей деньги, которые должен был отвезти в Лондон Герцену. И ничего, сошло с рук, никто после такого ему в доме не отказал, кроме Герцена, разумеется. А если вспомнить, что состояние Некрасов сделал, играя в карты, то о дворянской чести лучше промолчать.

Подумав, я все же нашел, кому можно отдать векселя на сохранение. Хренины! Вместе с этой мыслью пришел стыд – жгучий. Забыл я своих благодетелей. Сколько Наталья Гавриловна для меня сделала! Похлопотала перед Багратионом и Барклаем де Толли. Благодаря ей я сумел внедриться в армейскую среду, а мозоли Барклая привели меня, в конечном счете, в Петербург к царю. Если чин подпоручика я выслужил сам, то нынешний капитанский – заслуга Хрениной. Не прямая, конечно, но без нее бы не вышло. И что она попросила взамен? Всего лишь писать. А я?.. Ладно, при отступлении некогда было, хотя и это отговорки, но в Петербурге вполне мог – времени хватало.

Грушенька… Вспоминал ли я о ней? Поначалу – да, а потом все поблекло и растворилось в памяти. Затем случилась Анна… Какие же они разные! Груша ничего от меня не требовала и не просила, не пыталась мной командовать или наставлять. Трудно было написать ей и Наталье Гавриловне? Скотина я! Безрогая…

Что ж, будем виниться. В моем детстве в нашем деревенском доме обитал кот, которого, естественно, звали Васькой. Был он на редкость шкодливым. Неосторожно забытая на столе сметана, кусок сала или колбаса экспроприировались Васькой незамедлительно. После чего кот исчезал на день-другой. Умным был, ворюга, понимал, что репрессии последуют. По истечении этого срока Васька приносил к порогу дома задавленную мышь, иногда – пару, и встречал вышедшую из дома бабушку вопросительным: «Мяу?». Дескать, искупил вину или еще сердишься? К тому времени бабушка уже отходила от гнева, и ворюгу прощала. Васька, задрав хвост, шел в дом, где запрыгивал на свое привычное место на подоконнике. Наблюдать за происходящим на улице он любил не меньше, чем многие смотреть сериалы.

В гостинице я попросил подать бумаги, чернила и перьев, после чего засел за письма. Намучался, наставил клякс, испортил несколько листов, но с письмами закончил. После чего отправился на почту, где объяснил чиновнику, чего мне нужно.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие! – заверил он меня. – Отправим бумаги денежным письмом с описью вложения, которую вы получите на руки. В случае пропажи убытки возместят за счет казны. Но такого на моей памяти не случалось. Денежная почта идет под особой охраной, разбойники нападать на нее опасаются. Заплатить придется дороже, чем за обычное письмо, но оно того стоит.

– Сколько? – спросил я.

Чиновник назвал цифру, я крякнул, но кивнул. Чиновник ловко соорудил из большого листа бумаги пакет, вложил в него письма и векселя, после чего перетянул его шпагатом и наставил сургучных печатей. Под мою диктовку написал адрес получателя на чистой стороне. После чего я, получив на руки квитанцию с описью, отправился в гостиницу. Дела в Петербурге завершены, пора отправляться в дорогу. И без того задержался.

* * *

– Звала, мамА? – спросила Груша, входя в комнату старшей Хрениной.

– Присаживайся! – графиня указала на кресло. – Нужно поговорить.

Дочь послушно села и с любопытством уставилась на мать.

– Речь пойдет о Платоне Сергеевиче, – начала графиня.

– Что с ним? – Груша прижала руки к груди.

– Ничего страшного – жив и здоров, – хмыкнула графиня. – Но поговорить нужно. Третьего дня я получила из Петербурга письмо от своей старой приятельницы графини Татищевой.

– Супруги Николая Алексеевича? – уточнила Груша.

– Его, – подтвердила графиня. – Пишет мне о столичных новостях, вспоминает знакомых, в частности, тех, кто потерял родных под Бородино. Большой список вышел, – она вздохнула. – Но вместе с тем рассказала о герое этого сражения, объявившегося в Петербурге живым и здоровым, и представленного в свете. Это некий подпоручик Руцкий, – она глянула на дочь.

Груша подалась вперед, внимая.

– Татищева пишет, что он прибыл в столицу по именному повелению, правда, для чего, никто толком не знает. Заметили, что он вместе с лейб-хирургом Виллие регулярно посещает Зимний дворец, где, вроде, встречается с государем. В Петербурге ходят разные слухи, но, поскольку Руцкого сопровождает Виллие, многие сочли, что речь о какой-то хвори, от которой поручик пользует Александра Павловича. Что, как я полагаю, близко к истине.

– И я так думаю, – подтвердила Груша.

– Это не все, – вновь вздохнула графиня. – Приятельница пишет, что над Руцким взяла опеку графиня Орлова-Чесменская. Поселила его в своем доме, вывела в свет и всячески протежирует. Многие в Петербурге уверены, что она с Руцким любовники.

– Боже! – прошептала Груша дрогнувшим голосом и опустила голову.

– Не спеши плакать! – поспешила графиня. – Это всего лишь слухи.

– Не буду, – заверила дочь, но выступившие слезы и дрожь голоса, подсказали старшей Хрениной, что она не ошиблась. – У меня нет претензий к Платону Сергеевичу. Он мне ничего не обещал и волен выбрать другую женщину. Тем более, такую, как графиня Орлова. Кто я рядом с ней?

– Вот и я подумала, – кивнула графиня. – Богатейшая невеста России, фрейлина государыни. Где нам равняться? Не знала, как тебе это сказать. Но сегодня нежданно-негаданно получила письмо от самого Платона Сергеевича. Хочешь узнать, что он пишет?

– Да, – ответила Груша, глубоко вздохнув.

– Тогда слушай.

Левой рукой графиня взяла со стола лист бумаги, правой поднесла к глазам лорнет.

– Ну, и почерк у него! – сказал, покачав головой. – Будто курица лапой скребла. Еле разобрала. И ошибок полно. Ладно, – вздохнув в очередной раз, она стала читать: «Ваше сиятельство, многоуважаемая мной Наталья Гавриловна. Желаю вам здравствовать на многие лета! Простите меня покорно, что так долго не давал о себе знать. Сначала были походы и сражения, затем дела позвали меня в Петербург. Хоть и нет мне прощения, но надеюсь, что вы не будете строги к человеку, для которого так много сделали. Я этого не забыл, и буду благодарен вам до скончания века. Спешу сообщить, что жив и здоров. Дела мои в Петербурге завершились благополучно. Мне удалось оказать услуги важным лицам, вследствие чего я теперь не подпоручик, а полный капитан…»

– Сообразила, кому он услуги оказал? – графиня посмотрела на дочь.

– Государю? – подалась та вперед.

– Кто ж еще у нас жалует чины? – хмыкнула Хренина. – Ну, Платон, ну, шельмец! Это ж как можно сразу через два чина прыгнуть? Ладно, слушай дальше: «Помимо чина получил я денежную награду: пятнадцать тысяч рублей в векселях». Вот они! – графиня положила письмо и продемонстрировала дочери два листа плотной бумаги. – Тот, что на десять тысяч, выдан канцелярией императора, второй – государыни. Он и ей какую-то услугу оказал. Не знаю даже подумать, какую, – покрутила она головой. – Вот что он пишет далее: «Поскольку отправляюсь в действующую армию, то решил, что брать с собой эти бумаги рискованно и решил поручить их вам на сохранение. Ближе людей у меня в России нет. Ежели случится так, что сложу голову на поле сражения, пусть эти деньги пойдут в приданое Аграфене Юрьевне. Она вольна истратить их, как пожелает. Остаюсь искренне ваш Платон Руцкий».

Графиня положила письмо на стол.

– Зачем он так? – всхлипнула Груша. – Не нужны мне его деньги!

– Ты, что ничего не поняла? – развела руками Хренина. – Он тебя своей душеприказчицей назначил. А кому такое поручают? Самому близкому человеку. Заметь, тебе, а не Орловой!

– Лучше бы написал! – вздохнула Груша.

– Вот! – графиня взяла со стола сложенный и запечатанный сургучной печатью листок. – Внутри пакета был. Написано: «Графине Хрениной Аграфене Юрьевне лично в руки». Держи! – она протянула письмо дочери.

Груша, вскочив, едва не вырвала его из рук матери. Сломав печать, развернула лист и впилась взглядом в текст. Некоторое время стояла так, не отрываясь от послания, затем опустила руку с письмом и улыбнулась.

– Что там? – с любопытством спросила Хренина.

– Стихи, – сказала Груша. – Только стихи.

– Я думала: объяснение в любви, – хмыкнула мать.

– Можно сказать и так.

– Дай! – графиня протянула руку.

– Лучше сама прочту, – не согласилась дочь и, поднеся письмо к глазам, стала читать звучным голосом:

– М-да, – сказала графиня, после того как дочь смолкла. – Почище всякого объяснения будет, хотя мог бы и прямо написать.

– Он стеснительный, – сказала Груша.

– Платон? – Хренина рассмеялась. – Да второго такого наглеца поискать! Хотя человек порядочный, этого не отнять. Попал в случай, но нас не забыл.

– Думаешь, у него было… с Орловой? – спросила Груша и покраснела.

– Бог весть, – ответила графиня. – Может, и было, а, может, всего лишь сплетни. Орлова, будь у них связь, непременно захотела бы оставить его в Петербурге. Сделать это ей по силам – фрейлина государыни как-никак. Но Платон едет в действующую армию.

– Боюсь я за него, – вздохнула Груша.

– Не пропадет! – утешила ее мать. – Под Бородино уцелел, а там тысячи головы сложили. Государем обласкан. Шельмец, как есть шельмец! – она покрутила головой.

– Зачем ты так, мамА! – обиделась дочь. – Он хороший.

– Только себе на уме, – пробурчала Хренина. – Даже объясниться с тобой, как-то следует приличному человеку, не захотел. Стишки прислал, а их можно по-разному трактовать. Лазейку для себя оставил. Хитер, проныра! Не удивлюсь, если к окончанию войны не только в полковники, но и в генералы выйдет. С него станется.

– Разве это плохо? – спросила дочь.

«Будешь ли ты ему нужна, как взлетит высоко»? – хотела сказать Хренина, но промолчала. Лицо Груши светилось счастьем, и она не захотела ее огорчать.

* * *

В этой реальности Москва тоже сгорела. Откуда знаю? Так вижу. Груды обугленных бревен на местах бывших домов, закопченные печи с торчащими к небу трубами, почерневшие от огня деревья. Среди пепелищ, словно зубы во рту бомжа, высятся уцелевшие каменные здания – черные от дыма. Многие – без крыш, с пустыми глазницами окон. Выгорели изнутри. Ветер разносит пепел и запах гари.

Как я оказался в Москве? В плен попал! Заблудились мы с Пахомом. Говорили мне на постоялом дворе не спешить и дождаться попутного обоза, нет же, в заднице засвербело. Собирались мы объехать Москву с запада, но свернули не на ту дорогу, где и наткнулись на французский разъезд. С десяток всадников в темно-зеленых мундирах и касках с хвостами из конских хвостов вылетели из придорожного перелеска и мигом окружили нас с денщиком, наставив пистолеты. Сопротивляться было поздно и глупо. Я вздохнул и поднял руки. Стрелять в нас не стали. Затем всадники раздались, и в образовавшийся проем въехал офицер на мышастом жеребце.

– Вашу шпагу, мсье! – потребовал, протянув руку.

Я без звука отдал ему железный дрын.

– Французская, – сказал он, разглядев оружие. – Откуда она у вас?

– Подарок, – не стал скрывать я.

– Другое оружие! – потребовал он, сунув шпагу одному из всадников.

– Пистолеты в кобурах, – указал я.

Офицер дал знак, и ближний ко мне драгун, а это были они, забрал пистолеты. К слову, обычные офицерские. Купил в Петербурге вместо пожертвованных «шкатулок».

– Теперь он! – офицер указал на Пахома.

– У него нет оружия, – поспешил я. – Это мой денщик.

Драгуны все же проверили. Пахом, не сопротивляясь, дал обыскать себя и вьюки.

– Куда следуете, мсье? – спросил офицер, когда обыск завершился.

– К Кутузову, – не стал скрывать я.

– Вы знаете, где русская армия? – оживился француз.

– Увы, мсье! – развел я руками. – Знал бы, не попал к вам. Заблудился.

– Поедете со мной, – сказал француз. – А вот ваш денщик останется здесь. Не нужен.

Он кивнул одному из драгун, тот достал из седельной кобуры пистолет и взвел курок. Пахом, хоть и не знал французского, все понял. Лицо его посерело.

– Погодите, мсье! – поспешил я. – Зачем убивать человека, от которого нет вреда вашему императору? Он всего лишь денщик. Это не благородно.

– Вы бы отпустили его на моем месте? – огрызнулся француз, которому явно не понравились мои слова.

– Неподалеку от Бородино я отпустил целую роту вестфальских артиллеристов, взяв в плен только их командира.

– Гм! – он внимательно посмотрел на меня. – Я слышал о таком. Ваше имя?

– Платон Руцкий, капитан конных егерей.

– Вы можете это подтвердить? – подобрался он.

– У меня в сумке предписание Военного министерства на мое имя с приказом прибыть в действующую армию. Вы читаете по-русски?

– Нет, – покачал офицер головой. – Но найдутся те, которые прочтут. Что ж, если вы действительно РуцкИ, как говорите, – он произнес мою фамилию с ударением на последнем слове, – я пощажу вашего денщика. При одном условии. Вы дадите слово офицера, что не попытаетесь бежать на пути к Москве.

– Обещаю, – кивнул я.

– Шарль! – офицер посмотрел на драгуна с пистолетом.

Тот кивнул и спрятал пистолет в седельную кобуру, перед этим сняв курок с боевого взвода.

– А вот лошадь вашего денщика мы заберем, – сказал офицер. – Она нам пригодится.

– Разрешите мне сказать ему несколько слов?

– Говорите! – кивнул француз. – Только быстро.

– Иди, Пахом! – сказал я. – Доберешься до наших, расскажи, что случилось.

– А вы, ваше благородие? – спросил он растерянно.

– Я выберусь. Иди, не медли. Не то передумают и застрелят.

Денщик вздохнул, повернулся и побрел прочь. Я проводил его взглядом.

– Едем, мсье! – поторопил меня француз.

И мы поехали. Французский офицер рысил рядом, с любопытством поглядывая на меня. Остальные драгуны заняли места спереди и сзади. Можно было попробовать сбежать. Под благовидным предлогом полезть в сумку, скажем, за тем же предписанием, достать карманный пистолет, о который я предусмотрительно оставил, и выстрелить в офицера. После чего рвануть в сторону. Подумав, я отказался от этой мысли. Дело не в обещании, плевать мне на него. На войне нет места благородству. Просто не выйдет – догонят. Если не драгуны, то их пули. Попал я, конкретно.

– Извините, господин капитан, – внезапно сказал француз. – У вас есть шрам на голове от удара саблей?

– Да, – удивился я.

– Могу я взглянуть?

Я пожал плечами, стащил кивер и наклонил голову к французскому лейтенанту – разобрался, наконец, в его эполетах. У младших офицеров армии Наполеона бахрома только на одном из них, а градацию чинов обозначают продольные полосы сверху. У пленившего меня офицера на эполетах полос не было – значит, лейтенант. Пусть смотрит! Волосы у меня за эти месяцы отросли, но разглядеть шрам при желании можно.

– Благодарю, – сказал француз. – Вижу.

– Могу я спросить, лейтенант? – поинтересовался я, нахлобучив кивер обратно. – Откуда вам известно о шраме?

– Ваши приметы значатся в приказе маршала Даву, – ответил тот. – Предписано при обнаружении вас задержать и доставить в штаб корпуса. Сделавшему это обещан новый чин и денежная награда. Так что я, считайте, более не лейтенант. Капитан, – довольно улыбнулся он.

Слова француза изумили меня. Зачем я понадобился Даву? И откуда он знает о моем существовании? Дошли сведения о моих похождениях? Теперь я личный враг императора? Смешно. Такое бывает только в книжках. Но тогда почему?

Не найдя ответа на этот вопрос, я решил, что скоро узнаю. Тем более что мы уже въехали на улицы Москвы. Сами того не зная, мы с Пахомом приблизились к ней совсем близко, потому и попались, как идиоты. И вот теперь я наблюдаю сгоревшие дома и закопченные печи. Грустное зрелище. Хотя в реальной истории пожар пошел на пользу Москве: взамен сгоревших построили много красивых зданий.

Мы двигались к центру города. На улицах стали попадаться солдаты армии завоевателей. Расхристанные, многие с узлами на плечах, они брели по обочине, не обращая на нас внимания. Некоторые, обнявшись, горланили песни – явно пьяные. Среди мундиров мелькали женские платья. Дамочки, похоже, тоже навеселе. Они хихикали и повизгивали, когда кто-то из французских кавалеров лапал их уж слишком откровенно, но испуганными не выглядели. Похоже, что присоединились к оккупантам по доброй воле. Хотя, чему удивляться? Такие всегда были. Хотя, возможно, это француженки. Их в Москве пруд пруди. Гувернантки, модистки, актрисульки… Они, в отличие от русских не сбежали – ждали своих.

Встречались и всадники. Они спешили по своим делам, не обращая внимания на нас. Лишь один молодой офицер с бакенбардами на круглом лице, остановив коня, уставился на меня, и не отводил взгляда, пока мы не проехали мимо. Знакомый что ли? Вряд ли, не припоминаю. Да и откуда у меня знакомые среди французов?

Меня отконвоировали прямо в Кремль – с седла я хорошо видел приближающиеся знакомые стены и башни. Возле одного из зданий за стенами конвой остановился. Лейтенант приказал мне спешиться, и мы мимо караула из двух солдат, вошли в высокие двери. Там по широкой лестнице поднялись на второй этаж, где француз приказал мне ждать, поручив охрану двум драгунам, а сам скрылся за красивой, резной дверью. Обратно явился быстро, в компании с высоким, худощавым полковником и еще одним офицером чином поменьше.

– Платон РуцкИ? – спросил меня полковник, подойдя на пару шагов. – Подпоручик отдельного батальона егерей при командующем Второй армией России?

– Капитан, – поправил я.

– Растете в чинах, – его тонкие губы растянулись в улыбке. – Впрочем, не удивительно. Бумаги! – он требовательно протянул руку.

Я достал из сумки и протянул ему предписание министерства. Пусть читает – ничего секретного там нет. Но полковник читать не стал, отдав пакет сопровождавшему его офицеру. Тот сломал печать, развернул предписание и впился глазами в текст. Ага, переводчик.

– Все верно, – сказал, возвращая предписание полковнику. – Капитану егерей Платону РуцкИ предписано явиться для дальнейшего прохождения службы в штаб действующей армии.

– Шрам у него тоже есть! – поспешил лейтенант. – Я видел.

– Благодарю вас, Дюпон! – сказал полковник. – Сегодня же будет приказ о повышении вас в чине. Деньги получите у казначея, я дам распоряжение. Не задерживаю.

Лейтенант откозырял и скрылся вместе с драгунами. Полковник уставился на меня и вновь улыбнулся.

– Вы даже не представляете, насколько я рад видеть вас, посланец…

* * *

Даву окинул внимательным взглядом стоявшего перед ним русского офицера. Молод, строен, с отличной выправкой. Мундир сидит как влитой. Чтобы носить его так, нужны годы службы. Опытный и опасный человек. Как сообщил Маре, в дорожной сумке посланца обнаружили небольшой пистолет, и тот был заряжен. Бездельники-драгуны не удосужились обыскать пленника как следует. Хорошо, что Маре опытен в таких делах…

Гость встретил его взгляд без страха в глазах. В них маршал прочел только любопытство и невольно удивился. В армии его боялись – даже те, к кому он благоволил. А тут всего лишь пленник. Он, что, не осознает, что ему грозит?

– Сейчас я буду задавать вопросы, – сказал Даву. – Вы будете на них отвечать: честно и правдиво. Вздумаете врать – не доживете до рассвета. Расстрелять можно и при свете костра. Понятно?

– Да, мсье, – ответил офицер.

– К герцогу обращаться: «ваша светлость», – поспешил Маре.

– Да, ваша светлость, – повторил пленник.

– Вопрос первый: вы прибыли из будущего?

Брови пленника полезли на лоб. В его глазах маршал прочел изумление, смешанное с испугом, и внутренне усмехнулся.

– Покажите ему, Маре, – сказал полковнику.

Тот взял стоявший у стола ранец – его Даву специально достал из шкафа перед допросом – и выложил на столешницу куртку и брюки темно-вишневого цвета. Сверху примостил таинственный прибор и ассигнацию, после чего отступил в сторону.

– Подойдите! – велел маршал пленнику. Тот подчинился. – Ваши вещи?

– Да, – выдавил тот. – Но откуда они у вас?

– Вопросы здесь задаю я! – одернул его Даву. – Признаете, что прибыли из будущего?

– Да, ваша светлость! – подтвердил пленник.

«То-то!» – усмехнулся про себя маршал.

– Из какого года?

– Две тысячи девятнадцатого.

– На этом ассигнате стоит цифра 2009, - Даву ткнул пальцем в банкноту.

– На наших деньгах ставят год принятия их в обращение. А печатать могут долго.

– Почему текст на ассигнате не русский?

– В конце двадцатого века Россия, которая в то время называлась Союзом республик, распалась на ряд государств. Мое называется Республика Беларусь, и текст на банкноте белорусский.

– Российская империя перестала существовать? – поднял бровь маршал.

– Как все империи в Европе. За два века континент пережил ряд войн и революций. В ряде стран уцелели монархи, но де-факто это республики. Короли в них не правят. Франция тоже республика.

– Любопытно, – сказал маршал. – Но мы поговорим об этом позже. А теперь вопрос: кто и зачем вас послал?

– Никто, ваша светлость.

– Я предупреждал! – нахмурился Даву.

– Это правда! – поспешил пленник. – Вы, наверное, думаете, что в будущем изобрели машину времени, которая может отправить человека в прошлое. Увы, но я разочарую вас: ее не существует. Сомневаюсь, ваша светлость, что когда-либо появится. Я переместился в прошлое вследствие непонятного природного катаклизма. Позвольте рассказать, как?

Даву задумался. Пленник явно не врал – маршал бы это почувствовал. Продолжить допрос? Лучше выслушать. Время есть. Даву кивнул.

– Я простой лекарь. Служил в больнице скорой помощи. Это такой госпиталь, куда свозят тяжело заболевших людей, а также пострадавших от травм. В тот день наша бригада выехала на дорожно-транспортное происшествие. Поясню: в нашем времени давно не существует конных экипажей. Их заменили повозки, которые приводятся в действие механизмами, работающими на жидком горючем. Перемещаются они с огромной скоростью. Для примера: расстояние, которая ваша армия прошла от берегов Немана до Москвы за много дней, такой экипаж преодолеет за восемь-десять часов.

– Невероятно! – воскликнул Маре.

– Это правда, господин полковник! – отозвался пленник. – Таким экипажам, понятное дело, требуются хорошие дороги, да еще с твердым покрытием. Они у нас есть. Думаю, не стоит объяснять, что при столкновении экипажей на таких скоростях последствия наступают печальные. Так было и в тот день. Погибли трое, в живых осталась одна женщина, да и та находилась в тяжелом состоянии. Мы спешили доставить ее в госпиталь, и, в свою очередь, столкнулись на дороге с тяжелой грузовой повозкой. Последнее, что я помню, как лечу к дверям, и передо мной возникает странный радужный пузырь…

Пленник на секунду умолк, а затем продолжил:

– Очнулся я у дороги. По ней двигались всадники. Один из них подскакал ко мне и ударил по голове саблей. Я потерял сознание, и пришел в себя в лагере русских егерей. Они подобрали меня совершенно голым. От них я узнал, что непонятным мне образом, переместился в 1812 год. Дальнейшее, как полагаю, вы знаете, – он развел руками.

– Позвольте, ваша светлость? – спросил Маре. Даву кивнул. Полковник подошел к столу и взял плоскую коробочку. – Нам удалось включить этот прибор и просмотреть на нем спектакль из истории Франции 1814 года. Сомневаюсь, что это случайность. Да и как может оказаться такая дорогая вещь у простого лекаря?

– Она называется смартфон, – улыбнулся пленник. – У нас с ними ходят даже дети. Смартфоны производят десятками миллионов, они дешевы и доступны даже самым бедным. Просмотр спектаклей на смартфоне – это лишь одна из его функций, причем, не самая главная. Это средство коммуникации. С помощью его можно связаться с абонентом в любом уголке земного шара.

– Как это возможно? – не удержался Даву.

– Попробую объяснить, – пожал плечами пленник. – У вас существует оптический семафор, с помощью которого передаются сообщения на длительные расстояния. Правда, пользоваться им можно только при хорошей видимости. Но принцип тот же. Ставят вышки, только они обмениваются не знаками, а радиоволнами, которые здесь еще не открыли и не научились использовать. С их помощью можно передать не только текст, но также голос и изображение. Я могу разговаривать с человеком на другом конце земли и видеть его при этом.

Маршал и полковник на время зависли, переваривая это невероятное сообщение. Маре нашелся первым.

– Вы не ответили про спектакль. Не думаю, что он оказался в вашем приборе случайно.

– Вы правы, – подтвердил пленник. – Я его специально закачал, как говорят у нас. Интересуюсь историей. В моем времени это модно. Люди обсуждают войны прошлого, собираются вместе, переодеваются в мундиры давно исчезнувших армий и разыгрывают сражения тех лет. Это называется реконструкцией.

– Спектакль шел на английском языке, – не отстал Маре. – Вы англичанин?

– Русский. А спектакль выбрал для изучения английского. В моем времени он стал самым распространенным языком в мире. Знание его позволяет сделать карьеру. Просмотр спектаклей на иностранном языке позволяет выучить его быстрее. У нас это называется погружением в языковую среду.

– Все равно не верю, что вы всего лишь лекарь! – буркнул Маре.

– Позвольте, ваша светлость? – спросил русский, указав на разложенные на столе вещи. Маршал кивнул. Подойдя к столу, пленник взял куртку и развернул ее к полковнику задней стороной. – Здесь написано «скорая помощь».

– Помощь может быть и военной, – возразил Маре.

– Здесь, – пленник развернул куртку другой стороной и показал небольшую надпись над нагрудным карманом, – добавлено «медицинская». Неужели не прочли?

Даву бросил на Маре уничтожающий взгляд. Полковник подскочил к пленнику, выхватил из его рук куртку и выбежал из кабинета.

– Мой подчиненный прав: вы не похожи на лекаря, – сказал маршал, выходя из-за стола. – Я повидал их немало. Вы явно офицер. Мундир на вас сидит привычно, да и выправка военная.

– Я служил в армии, – ответил пленник. – У нас существует военная повинность. Каждый взрослый мужчина должен отслужить по призыву определенный срок. Так было и со мной. На лекаря я выучился уже потом.

– Ваш последний чин?

– Сержант, унтер-офицер по-вашему.

– Род войск?

– Внутренние. Это части, предназначенные для подавления беспорядков внутри страны. В случае войны вливаются в действующую армию.

– Для унтер-офицера вы слишком хорошо воюете, – покачал головой Даву. – Наслышан о ваших подвигах. Сражение на улицах Смоленска, захват пушек на подступах к Бородино. Все проделано ловко и умело.

– Что тут удивительного? – пожал плечами пленник. – Я говорил, что интересуюсь историей, поэтому осведомлен о приемах и методах войны, которые пока неизвестны здесь. Оставалось только повторить. Я всего лишь обер-офицер, ваша светлость, да и этот чин получил стечением обстоятельств. Удалось выдать себя за бастарда литовского князя. Повлиять на ход войны не в моих силах.

Даву мысленно усмехнулся. Этот русский сам подвел его к главному вопросу.

– В вашем времени эта кампания проходила также?

– Почти.

– Объясните.

– По непонятной мне причине сместились даты сражений. К Смоленску войска французского императора пришли на четыре дня позже, чем в известной мне истории. Это дало возможность русской армии лучше подготовиться к обороне города. В результате она нанесла противнику существенные потери, а затем благополучно отступила, вывезя раненых и припасы. В моем времени было иначе. Армия отступала поспешно, с боем, преследуемая по пятам неприятелем, вследствие чего бросила раненых и провиант, а саму ее едва не разгромили.

«Дьявол! – едва не выругался маршал. – Выходит, это я подарил русским возможность вывернуться. Зачем я уговорил императора не спешить к Смоленску? Но я опасался козней посланца, который мог устроить засаду на пути. Он же об этом не помышлял. Я испугался лекаря…»

– После Смоленска неприятель нас тоже не преследовал, – безжалостно продолжил пленник. – В моем времени он висел на хвосте русской армии, постоянно тревожа ее арьергард. По этой причине к битве под Бородино русские подготовились хуже. Хотя и в моем времени сражение завершилось с тем же результатом. Но там Мюрат не погиб, как и Барклай де Толли. А вот дальше пошло по-прежнему. Москву сдали без боя, и она сгорела.

– В этой кампании я погиб? – спросил маршал, пользуясь тем, что Маре еще не вернулся. Он не хотел, чтобы подчиненный подумал, что Даву боится смерти.

– Что вы? – удивился пленник. – Ваша судьба сложилась лучше, чем у кого-то ни было из французских маршалов. После первой ссылки Наполеона вы отказались присягать Бурбонам, и по возвращению императора с Эльбы были назначены военным министром. В битве под Ватерлоо не участвовали, поскольку вам поручили Париж. После того как император сдался англичанам, вы выставили союзным армиям ультиматум, обещая, что продолжите сопротивление, если сподвижники императора не получат прощение. Правда, Нея это не спасло, расстреляли… – русский сделал паузу. – А вот вы не пострадали. Впоследствии вас допустили ко двору, и вы мирно закончили жизнь пэром Франции.

– В каком году? – торопливо спросил маршал.

– Точно не помню, – развел руками русский. – Но лет десять-пятнадцать у вас есть.

«Неплохо, – подумал Даву. – Совсем даже неплохо».

В этот момент дверь в кабинет отворилась, и через порог шагнул Маре. По его лицу маршал понял, что русский сказал правду, чему нисколько не удивился. Он это уже и так знал. Поэтому знаком дал понять полковнику молчать.

– Что будет дальше? – спросил пленника. – Русский император заключит с нами мир?

– Нет.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Далее.

– Вам придется оставить Москву. Пребывание в ней не имеет смысла. Роли поменяются. Теперь вы будете отступать, а русская армия преследовать. Арьергардные бои, голод, холод, болезни… К концу осени из России выйдут жалкие остатки некогда великой армии. Дальнейшее вы знаете из увиденного спектакля.

– Мы можем это изменить?

– Не получится! – твердо сказал пленник.

– Почему?

– Самые главные ошибки ваш император уже совершил. Первая, когда решился на вторжение в Россию. Вторая – поход на Москву и оккупация города.

– Что плохого во взятии вражеской столицы? – удивился Даву. – Да и зачем нам отступать? Армия встанет на зимние квартиры, а с наступлением весны продолжит кампанию.

– Не получится: в Москве провианта и фуража мало. Подвоза, считай, нет. Из Европы везти далеко, а взять в окрестностях города трудно: дороги перекрыты казаками. Они убивают фуражиров. И еще. Сегодня меня везли по улицам Москвы. Я видел ваших солдат – пьяных, поющих песни, несущих узлы с награбленных добром. Мой конвой возглавлял офицер, но никто даже не подумал приветствовать его, как положено уставом. Офицер тоже промолчал. У вас больше нет армии, ваша светлость. Есть банда мародеров, которая дорвалась до вожделенного богатства. Эти солдаты не захотят умирать.

Даву поморщился: русский говорил правду, и маршал знал это как никто другой. Убежавшие из города русские не вывезли винные подвалы, и солдаты их немедленно нашли. Армия прекратилась в толпу пьяниц, которая пила и жрала днями напролет. Солдаты шарили по домам в поисках ценностей и тащили все, что понравилось. Попытки навести порядок, даже жестокие меры помогали мало даже в корпусе Даву. От императора, которому каждый день устраивали парады на Красной площади[60], это пока удавалось скрывать. Однако себя Даву не обманывал: армия разлагалась.

– Зачем вы ездили в Петербург? – спросил пленника.

– По лекарской части. Удалял мозоли на ногах императора. Оказалось, что здесь этого не умеют.

Даву с любопытством посмотрел на пленника. Интересно.

– Вы говорили ему, что прибыли из будущего?

– Нет, ваша светлость. Я этого никому не сказал. Не хочу, чтобы меня считали сумасшедшим.

Маршал заметил довольную улыбку на лице Маре. Рад полковник, что хоть в этом оказался прав.

– Это русский император сказал вам, что не собирается заключать с нами мир? – спросил Даву.

– Нет, ваша светлость. Я всего лишь лекарь. Кто станет говорить с ним на такие темы? Я знаю это из известной мне истории.

Маршал кивнул: резонно. Посланец, которого он опасался, оказался песчинкой. Правда, эта песчинка, попав в механизм империи, сумела нанести вред. Трудно определить, какой, но этого больше не повторится – Даву не позволит. Опасаться посланца нет нужды. Ничего существенного пока не потеряно. Зная будущее, можно предотвратить грядущую катастрофу. Завтра он отведет пленника к императору, и тот повторит то, что сказал здесь. Его рассказ и вещи из будущего убедят Бонапарта, и тот, наконец, поймет, что ошибся, затеяв поход в Россию. Император – гений, и найдет выход из ситуации. Ну, а если нет…

– Последний вопрос, – обратился Даву к русскому. – Почему вы, попав сюда, выбрали карьеру военного, а не лекаря?

– Офицерский чин дает право на дворянство, а оно в России значит много.

«Ясно, – подумал Даву. – Революция справедливо отменила сословия. Обыкновенный приспособленец. Переоценил я его. Но он полезен: его знания пригодятся империи». Маршал взял со стола колокольчик и позвонил.

– Увести! – приказал заглянувшему адъютанту, указав на русского. – Поместить под караул, накормить и не обижать. Этот человек нужен Франции.

Последнюю фразу он сказал специально для пленника. Пусть успокоится насчет своей судьбы. Будет более разговорчив у императора, а от этого зависит многое…