Глава 13

Губки щипцов смяли размякшую шляпку мозоли, захватив вместе с ней и стержень. Теперь главное не передавить – оторвется, хрен потом вытащишь. Я легонько потянул щипцы на себя – держат. Теперь – раз! Александр чуть слышно охнул. Понятно: на кончике извлеченного стержня, там, где он врос в мясо, виднелась капелька крови. Не размяк до конца, поэтому и по живому рвал, но зато достал целиком.

Я бросил удаленную мозоль в приготовленную для того плошку и склонился над ступней. Из небольшой ранки показалось кровь. Ерунда.

– Займитесь другой мозолью, Платон Сергеевич! – сказал Виллие за моим плечом. – Кровь сам уйму.

Я только плечами пожал. Хочется лейб-хирургу поучаствовать в процессе – его дело.

– Извольте вторую ногу, государь!

Здесь мозоль размякла полностью, обошлось без крови. Я бросил и ее в плошку после чего продемонстрировал содержимое царю.

– Вот и все, государь. Обе удалены.

– Благодарю, Платон Сергеевич, – улыбнулся Александр, с любопытством заглянув в плошку. – Надо же! Такие маленькие, а сколько мучений.

Тем временем Виллие закончил прижигать ранку квасцами и распрямился.

– Наденьте чистый чулок, государь и походите так. Если будет кровоточить, дайте знать. Но это вряд ли. Ранка совсем крохотная.

– Благодарю, Яков Васильевич, – сказал царь и подал знак денщику. Тот, подскочив, натянул на ноги Александра шелковые белые чулки, застегнул поверх их кюлоты, а затем обул царя в туфли из мягкой кожи. Император встал и прошелся по комнате.

– Замечательно! – улыбнулся, встав перед нами. – Забыл уже, когда в чулках и туфлях ходил. Вы просто кудесник, Платон Сергеевич!

– Рад был услужить! – поклонился я.

– Подумаю, как вас наградить, – сказал царь. – И вас, Яков Васильевич. Вы, в свою очередь, тоже подумайте. Готов выслушать ваши просьбы. Жду вас завтра к полудню. А сейчас оставьте меня, господа. Хочу поделиться радостью с государыней.

«Это он о ком: матери или жене? – подумал я на пути к двери. – Неужели помирился с Елизаветой? Рано, вроде».

Мы вышли в приемную, из нее – в коридор.

– Спасибо, Платон Сергеевич! – сказал Виллие, остановившись, и пожал мне руку. – Я верил в вас, вот и получилось. Что думаете просить у государя?

– Не знаю, – пожал я плечами.

– Вам могут предложить остаться лекарем при особе его величества.

Виллие пристально смотрел на меня. Взгляд хмурый. Ага! За свое место опасается шотландец.

– Не хочу! – покрутил я головой. – Мое место в армии. Здесь я лишний.

– Как знаете, – облегченно выдохнул он. – Но подумайте все равно. Посоветуйтесь с Анной Алексеевной. Редко кому удается оказать государю важную услугу. Такой случай нельзя упускать.

– Посоветуюсь, – кивнул я.

– И еще, – сказал Виллие и требовательно протянул руку. – Щипцы для мозолей. Они вам более не нужны. Выделаны за счет двора, ему и принадлежат.

Я молча достал из сумки щипцы и вложил их в ладонь лейб-хирурга. Прав Виллие, хотя, думаю, двор этих инструментов не увидит. А вот одному хитрому шотландцу они очень пригодятся. Пусть.

– Как вы определили, что мозоли пора извлекать? – спросил Виллие, спрятав щипчики в карман форменного сюртука.

– По подвижности. Стали болтаться в гнезде.

– Благодарю, – кивнул Виллие. – Идемте, Платон Сергеевич, подвезу вас до дома Анны Алексеевны. Порадуйте ее доброй вестью.

И мы пошли. Шагали широкими коридорами Зимнего дворца, и я уже не крутил головой по сторонам, разглядывая убранство – привык. В первый раз мне было странно видеть, что в музее моего времени живут люди. Бегают по коридору лакеи, неспешно шествуют придворные, чеканят шаг гвардейцы, идущие сменить караулы. И никто не просит их натянуть бахилы поверх сапог, нет смотрителей, шикающих на слишком разговорчивых экскурсантов. Жилой дом, правда, очень большой и красивый.

Виллие подвез меня к дому Анны, мы распрощались, и я направился к себе. У лакея узнал, что хозяйка в отъезде и попросил подать обед, вернее, завтрак по-местному. По утрам здесь пьют чай с выпечкой.

Ел в столовой. Мне принесли бараньи котлеты на косточке, свежевыпеченный хлеб, суп из курочки и тарелку квашеной капусты. Я велел подать водки, сам набулькал ее в серебряную чарку, опорожнил и закусил капусткой. Затем принялся за суп. Ел, не спеша, размышляя и прикидывая варианты. У меня есть шанс остаться при дворе: лекарем там или офицером в Свите императора, без разницы. Анна будет рада такой возможности и горячо одобрит. Остается определить: мне это нужно? С одной стороны – никакой войны, карьерные перспективы и жизнь в довольстве. С другой – жить в этом террариуме… Наемных убийц уже подсылали, и не факт, что не повторят. Не то, что боюсь, но приятного мало. При дворе мне придется начинать с низов. Значит, лебезить и всем угождать. Иначе сожрут-с, нравы здесь такие. Ладно, кланяться царю и его супруге, но третьему помощнику второго лакея? Противно. Здесь это в норме, но мне претит – все-таки человек из другого времени. Там лизоблюдов хватает, но я им никогда не был. С чего фельдшеру гнуть шею перед начальством? Главным врачом ему все равно не стать. Здесь же приседать и делать «ку» придется, иначе карьеры не сделаешь. Анна, конечно, поможет, но она не всесильна. И зависеть от женщины…

Можно, конечно, потерпеть, если будет результат. Скажем, посоветовать царю не гнать армию вслед отступающему Наполеону в попытке навязать ему сражение. Ведь толку от этого – ноль. Во-первых, французы сами передохнут, во-вторых, потеряем десятки тысяч солдат обмороженными и истощенными. Генералы Голод и Мороз не разбирают, кто прав и виноват – ко всем одинаково безжалостны. Ладно, допустим, извернулся и сказал. Царь станет слушать? Ага, счас! Он и более близким людям не внимает, а тут какой-то лекаришка по мозолям. Еще можно посоветовать отказаться от Заграничного похода. В моем времени Россия от этого ничего не выиграла, а вот потери понесла громадные – как финансовые, так и людские. Да еще офицеры набрались в парижах революционной заразы и замутили через 12 лет Декабрьский переворот. Но не все знают, что царь Заграничного похода не хотел. Трижды предлагал Наполеону мир. Однако Буонапартий закусил удила и посылал Александра лесом. Дескать, все или ничего. Вот и допрыгался до Ватерлоо, а затем – и острова Святой Елены, где его со временем траванули мышьяком, как крысу. Как ни крути, но смысла в пребывании при дворе никакого.

С Анной тоже сложно. Нет, она меня любит, это по всему видно, но разница в положении ощутима. Для нее я бедный бастард, которого по прихоти возвысили до великосветской дамы. Где-нибудь во Франции дворянин в подобной ситуации захлебнулся бы от счастья, но я не француз. Делать карьеру через постель тошно – по-другому воспитывали. И жить на иждивении женщины стыдно, к тому же женщины нелюбимой. Увы, как ни старался, ответных чувств к Анне не возникло. Может, от того, что в постель слишком скоро затянули? Раз – и будь добр соответствовать образу. А как же конфетно-букетный период? Поухаживать, переживать? Шутка, но, увы, не смешная. Нет, к Анне я хорошо отношусь. Она добрый человек, хотя и светскими тараканами в голове. Слугам у нее живется сытно, они обожают хозяйку, и часть этого отношения перешла на меня с денщиком. Мои пожелания исполняются немедленно. Пахом катается как сыр в масле: жрет, пьет и ухлестывает за женской частью прислуги. Им он рассказывает, как нашел его благородие голым у дороги, обогрел, накормил, вылечил, а после плечом к плечу сражался против антихристов. Бил их из «ружжа», из «пистоли» пулял, колол тесаком. Грудью своей защищал барина от смерти неминучей. Мне передавали эти разговоры, и я с трудом сдерживался, чтобы не хохотать. Пахом нестроевой, оружия в руках никогда не держал, разве что, когда чистил мой штуцер и пистолеты. Но бабы ему верят и, по слухам, охотно утешают «хироя». Пахом возможности остаться в Петербурге обрадуется. Все будут довольны, кроме одного странного подпоручика.

Мои размышления прервал лакей.

– К вам посыльный, – сообщил, заглянув в столовую.

Это с чего? Я встал и вышел в переднюю. Там на диване дожидался расфуфыренный лакей в роскошной ливрее. При виде меня он встал и поклонился.

– Ваше благородие, мне велено передать письмо подпоручику Руцкому Платону Сергеевичу.

– Это я.

– Держите! – он протянул мне большой конверт из гладкой веленевой бумаги.

– От кого письмо? – спросил я, приняв послание.

– Говорить не велено, – ответил он, – но вы могли догадаться, – он ткнул пальцем в ливрею.

Ага! Мне только и дел, что в ваших нарядах разбираться. Я достал из кармана рейтузов полтину и протянул лакею. Тот сморщился, но монету взял, после чего поклонился и вышел.

– Мало дали, ваше благородие, – сообщил лакей Анны. – Он из дворни государыни. А тем меньше рубля никак-с. Иначе обида.

– Вот и пусть засунет ее себе в задницу! – рассердился я. – Тебе, вот, рубль часто дают?

– Бывает-с, – подтвердил лакей. – А то и больше.

Кажется, я не ту профессию себе выбрал… Да ну вас всех! Я поднялся к себе в комнату, где специальным ножом (есть здесь такие) вскрыл конверт, вернее, обертку, сложенную из большого листа бумаги. Фабричных конвертов здесь нет – отсутствуют как класс. Письмо пишут на листе, затем складывают и запечатывают личной печатью, если она есть. Остальное сделают на почте, шлепнув казенную на сургуч. Если бумаг много, обертывают их и тоже запечатывают. Однако переданное мне послание выглядело совсем тонким. Что же там внутри? Оказалась короткая записка и лист плотной бумаги с подписями и печатью. Первым делом, естественно, взял его. «Платить предъявителю сего 5 000 (пять тысяч) рублей ассигнациями…» Вексель? Это кто же у нас так щедрый? Положив лист на стол, я взял записку. Всего две строки. «Я держу слово, Платон Сергеевич. Благодарная вам Е.А.» Елизавета Алексеевна, супруга Александра? Выходит, получилось? Я поднес записку к носу. Аромат розового масла с примесью каких-то весенних цветов. Черт, не помню, как пахло от императрицы при нашей встрече, хотя подходил близко и даже наклонялся. Не специалист я в запахах. Но кто еще может отстегнуть подпоручику пять тысяч рублей? Огромная сумма по нынешним временам, деревеньку купить можно. Только мне она нафиг не упала, не представляю себя в роли помещика. В отличие от местных дворян для меня крестьяне люди, а не говорящий скот. Как-то завел разговор на эту тему с Анной. Спросил, почему она не перевела своих крепостных в вольные землепашцы[58].

– Брат сказал: это невыгодно, – ответила она. – Доходы упадут.

– Но они же люди, христиане, как и мы с тобой, – не отстал я. – Как можно их продавать? Они же не скот.

– Набрался ты идей в своей Франции, – фыркнула Анна. – В России другая жизнь. Здесь помещик – отец крестьянам. Они его так и зовут: батюшка-барин. Или же матушкой величают, ежели помещица. Крестьяне, они же, как дети. Дай им волю, так пропьют коня или корову, а потом дети умрут с голоду. Помещик этого не допустит. Накажет лодыря или пьяницу, совсем пропащего сдаст в солдаты, чтоб и Отечеству польза, и люд не мутил. А ежели неурожай? Кто накормит крестьян? Добрый помещик купит хлеба и поможет пережить тяжкое время. Ему невыгодно, чтобы крестьяне мерли. Чем больше у него душ, тем он богаче.

Гм, весомый аргумент. В своем времени приходилось читать о массовом голоде в царской России. Случался он нередко. Но все факты, о которых читал, приходились на вторую половину XIX века и начало двадцатого, когда крестьяне уже были свободными. Или же что-то пропустил?

– Это если добрый помещик, – не сдался я. – А ежели такой как Болхов? Он последние соки из крестьян выжмет.

– За тем исправник следит, – отмахнулась Анна. – Нажалуются ему крестьяне, и имение у нерадивого владельца могут в казну забрать. Но до такого редко доходит. Ежели владелец в Петербурге или Москве живет, хозяйством заведует управляющий. Он не допустит, чтобы крестьяне мерли с голоду. С него же первого спросят. Что ты так за крепостных болеешь? Хочешь, чтобы им дали свободу, как во Франции? Что там после этого произошло, помнишь? Скольких людей убили, сколько всего порушили! Теперь вот Бонапарт и в Россию пришел. Нельзя давать темным людям волю. Первым делом начнут все крушить.

– Значит, нужно просвещать, – сказал я.

– Крестьян? – засмеялась Анна. – И что из этого выйдет? Думаешь, они способны к наукам?

– А твоя Катя? – вставил шпильку я. – Говорит и пишет на трех языках. А ведь из крестьян.

– Из дворовых, – уточнила Анна. – Из тех, что многие годы жили при господах и сумели многое от них перенять. У потомственных дворовых и дети другие. А вот крестьяне и сами темные, и дети у них такие.

На том разговор и завершился. Анну не переубедить. Она человек своего времени с его представлениями, впитанными с детства. Что ей скажешь? Что перед ней потомственный крестьянин, чей дед землю пахал, а бабушка, хоть и учительница, но родилась в деревне, и работать на земле привыкла с малых лет. Сколько ее помню, охотно занималась огородом, да и меня приучала. Мать такой уже не была, но ее я почти не знал. Однако по легенде я сын князя, так что пришлось заткнуться и не вякать.

…Анна прибыла к обеду. В окно я видел, как во двор въехала коляска, Аннушка выпорхнула из нее и заспешила к крыльцу. Наверняка ко мне. Не ошибся: в коридоре послышался топот каблучков, и дверь в комнату распахнулась. Хоть бы постучалась, что ли!

– Говори! – велела Анна, чмокнув меня в щеку.

– Скучал.

– Не это! – отмахнулась она и устроилась на диване. – Как твои дела с государем?

– Мозоли извлек.

– Знаю, – кивнула она. – Вернее, догадалась. Государь посетил Елизавету Алексеевну, и все заметили, что он в туфлях и чулках.

– Значит, с государыней у него того? – я сложил руки и потряс их перед собой.

– Говорят: вчера ночевал у нее, – улыбнулась Анна. – Весь двор обсуждает. Столько лет не был у супруги, а тут на тебе. Гадают, с чего бы это? Обер-прокурор ходит гоголем. Прямо не говорит, но дает всем понять, что поспособствовал примирению супругов. Хотя мы с тобой знаем, кто тому причиной. До чего же светлая голова у тебя, Платон! Теперь жди. Государыня такой услуги не забудет.

– Уже! – сказал я и протянул ей вексель и записку.

– Могла б и больше, – проворчала Анна, изучив бумаги. – Всего пять тысяч.

– Немка, – пожал я плечами. – Они бережливые.

Анна рассмеялась.

– Сядь! – указала место рядом с собой.

Я подчинился.

– Государь наградил тебя?

– Сказал, что подумает над этим. Завтра ждет меня с Виллие к полудню. Предложил подумать над просьбами.

– Замечательно! – захлопала она в ладоши. – Что решил?

– Ничего, – пожал я плечами.

– Тут и думать нечего! – фыркнула она. – Проси оставить тебя в Свите государя. Думаю, не откажет.

– И кем я там буду? Мальчиком на побегушках?

– Если нужно, то и мальчиком! – отрезала она. – Это такой случай для карьеры! Или ты собрался делать ее в егерском полку? Поседеешь, пока в капитаны выбьешься. Крайний случай – в майоры. Если еще не убьют. Хочешь меня огорчить?

– Не хочу, – сказал я.

– Вот и славно! – кивнула она. – Пойдем обедать. Прикажу подать лучшего вина – такое нужно непременно отпраздновать. Подай мне руку!..

Назавтра Виллие заехал за мной, и мы отправились в Зимний. Царь принял нас в том же кабине, но в этот раз не было денщика с тазиком, да и сам Александр выглядел чрезвычайно довольным. Может от того, что был обут в туфли с чулками.

– Рад видеть вас господа! – сказал в ответ на наши приветствия. – Подумали над просьбами?

– Да, государь! – поклонился Виллие. – Прошу разрешения отправиться в действующую армию. Там много раненых, которые требуют моего участия.

А шотландец-то молодец! Уважаю.

– Что ж Яков Васильевич, – сказал Александр. – Просьба ваша уважительная, не смею препятствовать. А чтоб вам легче было разговаривать с командующим, жалую чин тайного советника.

– Благодарю! – поклонился Виллие.

– Грамоту возьмете в приемной у адъютанта. Не задерживаю.

Виллие поклонился в очередной раз и вышел.

– Теперь вы, Платон Сергеевич, – посмотрел на меня Александр.

– Прошу направить меня в действующую армию – в батальон, где служил, – выпалил я, будто с обрыва ухнув в речку.

– Вот как? – удивился он. – Я, признаться, ждал, что попроситесь остаться при дворе. Более того, желал этого.

– Для меня честь находиться подле вас, государь, – поспешил я. – Но, сами посудите, какой от меня здесь толк? Добрых лекарей в Петербурге и без того хватает, а понадобится мозоли свести, так это тот же Виллие сделает – методу он перенял. Служить в Свите вашего величества? Так там требуются знающие офицеры с опытом. У меня его всего ничего.

– Не прибедняйтесь, Платон Сергеевич! – покачал головой царь. – Опыта у вас действительно мало, но человек вы бывалый. Много видели и слышали, разум у вас светлый. Ваши рассказы о сражениях удивили меня. Видите вы их далеко не как подпоручик. К тому же не пытаетесь угодить, не таите свое мнение, даже если оно противно моему. Мне б такой офицер в Свите пригодился. К тому же государыня просила за вас, а я пообещал. Не знаю, чем вы приглянулись ей, но надеюсь, не как мужчина, – он шутливо погрозил мне пальцем. – Что скажете?

– С удовольствием воспользуюсь вашим приглашением, государь, – сказал я, собравшись с духом. – Но не сейчас, когда идет война, и мои боевые товарищи льют кровь на полях сражений. Честь и долг не позволяют мне пребывать в безопасности, в то время как они стоят под ядрами и пулями. Простите меня, государь!

Царь пристально посмотрел на меня.

– Огорчили вы меня, Платон Сергеевич! – сказал, вздохнув. – В кои веки найдется умный и знающий человек, преданный не из лести, но и тот рвется покинуть своего государя. Хотя, понимаю вас, более того, одобряю. Мое расположение к вам после такого вашего желания еще более выросло. Помните это! А теперь о наградах. За то, что излечили меня от болезни, которая до вас оказалась не по силам никому из лекарей, и благодарность соответствующая. Вот! – он взял со стола и протянул мне лист бумаги.

Я взял. Уже знакомый мне вексель, только сумма другая – десять тысяч рублей. Ого!

– Спасибо, государь! – поклонился я.

– И еще, – Александр улыбнулся. – Я счел, что князь Багратион совершил ошибку, не представив вас к награде за захваченные у неприятеля пушки. Исправляю ее. Жалую вам чин поручика, – он сделал паузу, – по гвардии.

– Благодарю, государь! – поклонился я во второй раз.

– Грамоту возьмете в приемной у адъютанта. Распорядитесь ей по своему усмотрению. Можете выбрать для службы гвардейский полк, можете вернуться к своим товарищам. В Военном министерстве гвардейский чин заменят на армейский согласно табели о рангах. Не задерживаю вас более, Платон Сергеевич! Служите Отечеству, как служили мне. Да хранит вас Господь!

Я боднул головой, щелкнул каблуками, и, повернувшись через левое плечо, вышел. У адъютанта забрал заранее приготовленную грамоту и вместе с Виллие вышел в коридор.

– Ну, что, остаетесь в Петербурге? – спросил лейб-хирург. – В свите императора?

– Как и вы попросился в действующую армию. Государь согласился.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Возможно, вы совершили ошибку, Платон Сергеевич, – сказал, покачав головой, – но я уважаю ваше решение, более того, приветствую его. Не время сейчас отсиживаться в столице. Завтра я покидаю Петербург. Составите компанию?

– Нет, Яков Васильевич, – поспешил я, испуганный такой перспективой. – У меня дела в Военном министерстве.

– Жаль, – огорчился он, – но настаивать не буду. Мне следует поспешать. И еще, – сказал, помедлив. – Думаю, вас ждет непростой разговор с Анной Алексеевной. Если откажут от дома, то мое приглашение в силе. Можете остановиться у меня. Я дам распоряжение прислуге.

Мудрый шотландец как в воду смотрел…

* * *

Поначалу Анна подумала, что ослышалась.

– Повтори! – попросила, глядя на любовника в упор.

– Я уезжаю в действующую армию, – послушно повторил тот.

– Государь не внял твоей просьбе остаться при дворе?

– Я не просил.

– Но почему? – изумилась Анна.

– Потому что идет война – страшная и кровавая, в которой может сгинуть Россия. Я не хочу в такой час прятаться за спины товарищей.

– А я? – спросила Анна, закипая. – Обо мне ты подумал?

– Сейчас многие женщины в разлуке с близкими.

– Но для чего тогда я возилась с тобой? – Анну душил гнев. – Для чего ввела тебя в высший свет, хлопотала перед государыней? Неблагодарный чурбан! Ты же обещал!

– Передумал. Почему, уже сказал.

– Господи! – Анна заломила руки на груди. – На кого я тратила время и деньги?! Для кого старалась? Я-то думала: у нас любовь, а ты плюнул мне в душу. Права Катя: бурбон! Глупый и неотесанный.

– Прости! – развел руками Платон. – Не мог поступить иначе.

– Ты хоть понял, для чего я старалась? – продолжила Анна, не в силах остановиться. – Хотела поднять тебя из грязи, поставить рядом с собой. Фрейлине государыни нельзя выйти замуж за армейского подпоручика. А вот за свитского офицера – вполне. Ты мог стать мужем графини Орловой-Чесменской, войти в число виднейших людей государства! И что же предпочел?

– Муж – мальчик, муж – слуга из жениных пажей, высокий идеал московских всех мужей, – пробормотал он себе под нос, но Анна расслышала.

– Что?! – закричала, раздувая ноздри. – Еще и насмехаешься? Вон отсюда! Чтобы ноги твоей не было в моем доме! Видеть тебя не желаю, ублюдок!

Лицо Руцкого закаменело.

– Прощайте, ваше сиятельство! – произнес Платон ледяным тоном. – Сделаю, как пожелаете.

Повернувшись, он вышел, а Анна обессилено опустилась в кресло. У нее вдруг нестерпимо заболела голова. Позвонив в колокольчик, она вызвала Катю, и та накапала ей в стакан с водой лауданума. Под воздействием лекарства боль утихла, а затем Анна забылась в кресле. Проснулась уже в сумерках. Потянувшись, вспомнила состоявшийся разговор и ощутила горечь в душе. Жаль, что не сдержалось. Ей не следовало быть такой резкой, тем более называть Платона ублюдком. Он хоть и бастард, но природный князь. А вот ее отец из простых дворян, хотя и стал графом. Но и Платон хорош: поступить так после всего того, что она для него сделала! Неблагодарный! Ничего, она еще заставит его просить прощения. На коленях будет стоять! А там можно и изменить его глупый поступок. Придется просить государыню, но она поймет. Великую услугу ей Платон оказал. Анна позвонила в колокольчик.

– Как там Платон Сергеевич? – спросила заглянувшую в будуар Катю. – Чем занят?

– Съехал-с, – доложила конфидентка. – Как только от вас вышел, позвал денщика и велел тому собирать вещи.

– Как съехал? – удивилась Анна. – Куда?

– Неизвестно-с, – развела руками Катя. – Денщик привел коляску извозчика, погрузил в нее пожитки, они сели сами и уехали.

– Что-нибудь велел передать?

– Нет-с! – покрутила головой Катя.

– Записку оставил?

– Нет-с.

– Ты хорошо смотрела? – спросила Анна, к которой пришло осознание, что случилось нечто непоправимое. – В комнату его заходила?

– Точно так-с! – подтвердила Катя. – Нету.

– Сама посмотрю! – сказала Анна, вставая.

– Ваше сиятельство! – Катя рухнула на колени. – Умоляю: не ходите!

– Это с чего? – фыркнула Анна и, обойдя конфидентку, вышла из будуара. Пройдя коридором, остановилась у комнаты Платона, чуть помедлила, а затем решительно распахнула дверь. Войдя внутрь, осмотрелась по сторонам, недоумевая, отчего так пыталась задержать ее Катя. И тут ее взгляд упал на стул у окна. На его спинке висел офицерский мундир. Анна подошла ближе. В комнате было сумрачно, но она разглядела, что это мундир, который сшили для Платона. Эти эполеты, галуны, позументы она выбирала лично. На сиденье лежали аккуратно сложенные рейтузы, рядом со стулом стояли сапоги – все сшитое по ее желанию и под ее присмотром. Анна растерянно глянула в сторону и заметила на столе какие-то предметы. Подошла. Рядышком лежали подаренные ею Платону знак ордена Святого Георгия, часы и пистолеты. Он вернул все, более того, Анна осталась ему должна. Ведь его часы и пистолеты разыграли в лотерею.

Анна обессилено опустилась на стул. Она поняла, что это означает…

* * *

В Петербурге мне пришлось задержаться. Во-первых, построить новый мундир вместо оставленного у Анны. Гвардейскому поручику явиться в Военное министерство в драном было бы верхом наглости. Разумеется, не следовало так демонстративно возвращать Анне ее подарки – мальчишество. Но это я понял погодя. В ту минуту мной руководили гнев и обида. Понятно, что не ждал поцелуев за свой поступок, но тыкать меня носом в происхождение? Подумаешь, голубая кровь!

С мундиром вышло на удивление быстро: портные Петербурга сидели без работы, поскольку большая часть офицеров пребыла в действующей армии. Сделали за пару дней – я приплатил за срочность, деньги-то есть. Заодно нашел ювелира, у которого приобрел знак ордена Святого Георгия – оказался в наличии. То ли заказчик не забрал, то ли заложил кто и не выкупил. Хотя драгоценного в ордене мало – серебро и эмаль. Так что через пару дней, весь из себя нарядный и сияющий, я отправился из гостиницы в Военное министерство. Почему из гостиницы? Подумав, я решил не ехать к Виллие. Не хотелось что-либо объяснять и выслушивать сочувственные слова. Выгнали, так выгнали. Не был аристократом, нечего и привыкать.

В Военном министерстве меня принял какой-то важный столоначальник. Не сразу. Для начала я объяснил встретившему меня служащему, по какому делу прибыл, и тот, уважительно глянув на кресты на моем мундире, отвел в нужный кабинет. Немолодой чиновник внимательно меня выслушал и удивленно поднял брови.

– Необычное дело, господин поручик! – сказал, покачав головой. – Знаете, что? Погодите здесь, я схожу, посоветуюсь. Чаю?

– Спасибо, недавно пил, – отказался я.

– Тогда ждите. Я скоро.

Он вышел, оставив меня в кабинете одного. На большом столе лежали бумаги, которые чиновник даже не подумал прибрать. Непуганые здесь люди: а вдруг я шпион и сейчас выведаю страшную тайну? Ха-ха.

Скучал я недолго. Чиновник, как и обещал, вернулся быстро.

– Его сиятельство военный министр примет вас, – сообщил с порога. – Прошу следовать за мной.

Сам военный министр? Какого-то поручика? Не фига себе! Это все равно, что в моем времени Шойгу пригласит к себе заглянувшего в министерство обороны лейтенанта. Ну, ну.

Аракчеев встретил меня любопытным взглядом. Выглядел граф весьма представительно и моложаво.

– Здравия желаю, ваше сиятельство! – приветствовал я его с порога. – Поручик гвардии Руцкий прибыл по вашему приказанию.

– Просьбе, господин поручик, просьбе, – улыбнулся Алексей Андреевич в ответ. – Захотел на вас посмотреть – уж, больно, любопытный случай – чтоб из гвардии просились в армию… такое редко бывает. Многие стремятся наоборот. Проходите, присаживайтесь! – он указал на стул.

Я подчинился.

– Когда были произведены в поручики? Списков с вашим именем в министерство не поступало.

– Вот! – я достал из предусмотрительно захваченной папки жалованную грамоту и, встав, положил ее перед Аракчеевым.

– Любопытно, – сказал граф, прочитав ее. – Отдельным именным указом государя… – он покрутил головой. – Могу узнать, за что?

– Отличился накануне битвы под Бородино, захватив у неприятеля четыре пушки и командира батареи.

– В представлении начальника штаба Второй армии такого не было, – сказал министр. – За дело у Семеновских флешей ваше имя в реляцию вписано, а насчет этого – нет. Прокофий Петрович заглянул в ваш формуляр, – кивнул на стоявшего рядом чиновника.

Глубоко копают. В чем меня подозревают?

– Хотите сказать, ваше сиятельство, что получил чин не по заслугам? – обиделся я.

– Упаси Боже! – покрутил он головой. – Кто я, чтобы оспаривать волю монарха? Но, согласитесь, любопытно. Еще два месяца тому вы были статским, да еще мещанином. Потом – сразу чин подпоручика, а теперь вот новый чин, да еще по гвардии. Никогда прежде не слышал о таком.

И вот что ему ответить? Отделаться ничего не значащими словами? Дескать, император так решил, а ваше дело исполнять? Но зачем настраивать против себя министра? Да и не за что. Вопреки тем потокам грязи, которые вылили на Аракчеева историки – особенно, советские, он сделал много полезного для России. Например, реформировал артиллерию, унифицировав калибры пушек и упорядочив структуру артиллерийских частей. Сам из бедных дворян, прошел все ступени службы. Печально известные военные поселения? Так их придумал Александр I, Аракчеев только проводил задуманное царем в жизнь. Но собак повесили на него.

– Если вы, ваше сиятельство, располагает временем, готов рассказать мою историю, – предложил я.

– Извольте! – кивнул он.

И я рассказал все – от момента обнаружения меня голым у дороги. Старался быть кратким, но все равно говорил долго. Слушали меня внимательно – как хозяин кабинета, так и стоявший рядом чиновник. В отдельные моменты Аракчеев удивленно качал головой.

– То же самое я поведал государю, – завершил я рассказ. – Его императорское величество вызвал меня из действующей армии для услуг по лекарской части. Каких, говорить не буду, это тайна. Но вовремя лечебных процедур государь попросил рассказать о пережитом, что я и сделал, как сейчас. Его императорское величество счел, что князь Багратион совершил ошибку, не представив меня к награде за дело с пушками, и исправил ее. Вот и все.

– Теперь понятно, – кивнул Аракчеев. – Кстати, господин поручик. Из действующей армии прислали образцы новых пуль для ружей. Очень хвалили их действие. Мы испытали их и нашли, что отзывы справедливы – пули летят заметно дальше и бьют сильнее. Мы уже наладили выделку пулелеек для них и скоро отправим первую партию в армию. В сопроводительных бумагах написано, что пули предложил какой-то лекарь Руцкий. Это вы?

– Да, ваше сиятельство, – подтвердил я.

– Тогда вам причитается орден, – улыбнулся Аракчеев. – Правда, вы настолько осыпаны наградами, да еще за столь короткое время, что неловко писать представление.

– Не пишите, – пожал я плечами. – Не за орден старался.

– Извините, но не правы, – покрутил головой министр. – Заслуга перед Отечеством непременно должна быть отмечена. Сделаем так. Направим пулелейки в войска, попросим командующих прислать отзывы после применения пуль в сражениях, а на их основе уже приготовим представление. Согласны?

– Так точно.

– А теперь вернемся к вашему прошению. Вы настаиваете на переводе вас в армию из гвардии? Я бы мог направить вас для дальнейшего прохождения службы в Лейб-гвардии Финляндский егерский полк. Он отличился в сражениях с неприятелем, но понес существенные потери. Большая убыль в офицерах. Георгиевского кавалера там примут с большой охотой. Можете рассчитывать на должность командира роты.

Нафига мне такое счастье? Ходить строем и стоять под картечью? По-другому не выйдет: такова местная тактика.

– Прошу направить меня к моим боевым товарищам, ваше сиятельство. Я сроднился с ними в сражениях.

– Воля ваша, – кивнул министр. – Что ж. Поздравляю с чином капитана, Платон Сергеевич! Порфирий Петрович поможет вам оформить необходимые бумаги, заодно внесут дополнения в ваш формуляр. Там многого нет, например, сведений о вашем участии в сражениях. Не задерживаю.

– Благодарю! – сказал, вскакивая.

– Удачи вам, господин капитан! Надеюсь, еще услышу о вас.

На том и расстались.