Глава 12

Елизавета Алексеевна, в девичестве Луиза Мария Августа Баденская, а ныне императрица России волновалась. Эти вечером ее фрейлина Орлова-Чесменская должна привести необычного посетителя – лекаря и офицера в одном лице. Орлова хвалила его, как человека сведущего в медицине, причем, не только в ранениях, но и в женских делах. Последнее выглядело странным: где этот лекарь пользовал дам? Неужто в армии? Но откуда они там взялись? С тех пор как врачи не смогли спасти дочерей Елизаветы, которых она безумно любила, императрица не доверяла лекарям. Однако Орлова уверяла, что ее конфиденту можно. Дескать, прекрасно справился с ее болями в шее и в голове, чего не удавалось другим лекарям, и вообще чрезвычайно сведущ. Не случайно он пользует императора, к которому его привез сам Виллие. Если лейб-хирург государя, тем более, такой недоверчивый, как шотландец, высоко ставит Руцкого, сомневаться нет причины.

В речах фрейлины ощущалась явственная влюбленность – для Елизаветы это было очевидным. Она знала, что Орлова поселила Руцкого у себя и приняла деятельное участие в его судьбе: обшила у лучших портных, устроила вечер в его честь и, похоже, собиралась помочь с карьерой при дворе. И визит лекаря к ней – одно из звеньев этого замысла. Однако фрейлина рискует. Если Елизавета разочаруется, не видать лекарю карьеры. Она, конечно, не так влиятельна, как Мария Федоровна, мать государя, но какой-то вес при дворе имеет. Вспомнив свекровь, Елизавета сморщилась. Волевая и властная мать императора давно отодвинула ее на второй план. А что сделаешь, если ты нелюбимая жена, не сумевшая родить мужу наследника?

В дверь постучали.

– Войдите! – отозвалась Елизавета.

В будуар впорхнула Орлова.

– Добрый вечер, государыня! – сказала, поклонившись. – Привела.

– Пусть заходит, – разрешила императрица.

Спустя несколько мгновений, через порог переступил офицер в егерском мундире с прикрепленным к нему орденом Святого Георгия и знаком Военного ордена. Сделав пару шагов от двери, он встал и поклонился.

– Здравия желаю, ваше императорское величество! Разрешите отрекомендоваться. Подпоручик отдельного егерского батальона при командующем Второй армией Платон Сергеевич Руцкий.

– И вам здравствовать! – откликнулась Елизавета. – Проходите, Платон Сергеевич, присаживайтесь, – она указала на кресло напротив своей козетки. – И прошу без титулов – мы не на приеме.

– Как скажете, государыня, – ответил офицер и разместился в кресле. Некоторое время Елизавета его рассматривала. Молод, но не сказать, чтоб слишком. Хорош собой, но с покойным Алексеем[54] не сравнить. Даже странно, что нашла в нем Орлова. Среди ее поклонников хватает мужчин и более пригожих.

– Не будем разводить церемонии, – сказала Елизавета. – Моя фрейлина, – он кивнула на пристроившуюся на стуле Орлову, – рекомендовала вас как лекаря, знающего толк в женских делах. Это так?

– Смотря о чем речь, – ответил Руцкий.

– Хочу знать, могу ли я забеременеть и родить?

– Анна Алексеевна говорила вам о женском календаре?

– Да, – кивнула Елизавета. – Даже помогла его составить. На столе бумага лежит.

Руцкий встал, подошел к столу, взял лист и некоторое время его рассматривал, поднося к горевшим в подсвечнике свечам. Затем положил обратно, взял перо, окунул кончик в чернильницу и что-то написал снизу.

– Разрешите задать несколько вопросов, государыня? – спросил, повернувшись к императрице.

– Извольте, – кивнула Елизавета.

– Есть ли у вас боли внизу живота? Зуд, резь или жжение в родовых путях? Наблюдаются ли выделения из них? Если да, то каков их цвет и запах?

– Ничего нет, – ответила Елизавета, подумав. – Кроме обычных женских дел.

– Тогда не вижу никаких препятствий к зачатию. Здесь, – он протянул ей лист, – написаны подходящие для того числа.

Императрица взяла бумагу и, присмотревшись к цифрам, написанным лекарем, едва сдержала вздох. Начинать следовало чуть ли не завтра. Ну, и как это сделать?

– Присядьте, Платон Сергеевич, – сказала, усилием воли подавив приступ раздражения.

Лекарь подчинился.

– У меня к вам вопрос интимного свойства. Всем известно, что государь давно не посещает мою спальню. Так вышло – и не по моей вине, – сморщилась Елизавета, вспомнив Нарышкину[55]. – Я уже смирилась с тем, но сейчас, в годину тяжких испытаний, искренне хочу разделить их с мужем, став ему ближе. К сожалению, государь по-прежнему холоден со мной. Моя фрейлина говорила, что вы учились за границей, много лет жили во Франции и даже служили в армии Бонапарта. Мне приходилось слыхать, что в тех краях женщины умеют привораживать мужчин, заставляя их полюбить себя. Что они для того используют: какой-либо наговор или питье? Может, знаете? Если да, то могли бы помочь? В долгу не останусь.

Руцкий задумался. По его лицу Елизавета видела, что озадачила лекаря и усмехнулась про себя. Ты надеялся, что можешь сделать карьеру, дав всего лишь совет? Такого не бывает. Скосив взор, императрица увидела, как напряглась на стуле фрейлина. Не ожидала? Елизавета не хотела признаваться в этом даже самой себе, но она завидовала Орловой: ее чувству и горящим любовью глазам. Фрейлина явно счастлива, в то время как Елизавета живет с опустошенной душой, забытая всеми – и не только мужем. Ну, так вот тебе!

– В приворотных наговорах и зельях я не силен, – ответил Руцкий, – но совет дать могу. Мне говорили, что с началом войны государь стал чрезвычайно набожен.

– Да, – подтвердила Елизавета, удивившись осведомленности лекаря.

– Ежедневно молится и не один?

– С Голицыным и Кошелевым.

– Поговорите с ними – обоими или с кем-то одним. Скажите, что в тяжкий для Отечества час вы, забыв обиды, желаете встать плечом к плечу с государем, разделив по возможности его заботы и труды, в том числе молитвенные. Совместное обращение супругов к Господу угодно Всевышнему и действеннее, чем молитва одного из них. Это очевидно для любого христианина.

«Боже! – подумала Елизавета, осознав сказанное. – Как все просто и изящно. Просто вместе помолиться. Ну, а там… Голицын, несомненно, поддержит. Сам-то он холост, потому как избегает женщин и любит мужчин, но после назначения обер-прокурором стал необыкновенно благочестив и всячески радеет о христианских ценностях. Отказать жене в ее желании помолиться рядом с супругом не посмеет, более того, обрадуется случаю примирить меня с мужем. Это можно вписать себе в заслугу. Кошелева почти не знаю, но в прошлом он примерный супруг, который после смерти жены обратился к богу. Господи, почему этот совет дает мне не кто-то из приближенных, а случайный обер-офицер, даже не представленный ко двору?! Чего стоят окружающие меня люди, если простой подпоручик видит дальше их?»

– Благодарю, Платон Сергеевич! – сказала Елизавета, справившись с чувствами. – Совет ваш добрый. Искренняя молитва к Господу угодна Всевышнему. Я не забуду вашего участия. А сейчас прощайте!

Руцкий вскочил, поклонился и вышел из будуара. Елизавета поманила Орлову рукой, и та подошла.

– Сядь! – императрица указала фрейлине место рядом с собой. Орлова послушно присела на козетку. – Где ты отыскала такого мужчину?

– Не поверите, государыня, но на постоялом дворе, – улыбнулась графиня. – Он с Виллие ехал в Петербург, и наши пути пересеклись.

– Как он вызвал интерес? Ведь всего лишь подпоручик.

– Случайно услышала, как он поет.

– Он еще и певец?

– А также пиит. Его стихотворение про Бородино настолько впечатлило моих гостей, что я видела слезы на их глазах.

– Редкий дар, – сказала Елизавета. – Пиит, певец, лекарь, отважный офицер, да еще мудр не по годам. Такого упускать нельзя.

– Не упущу! – вновь улыбнулась Орлова.

– Иди! – сказала Елизавета, которую вновь кольнула зависть. – После поговорим.

* * *

Анна мне, конечно, удружила. Решив заняться моей карьерой, потеряла берега и привела меня императрице, не сказав толком, для чего. Я думал, что для банального расчета женского календаря, в результате от меня потребовали приворожить мужа. Мать вашу наперекосяк! Хотя, чему удивляться? Если в моем времени «потомственные ворожеи» характерной наружности снимают с легковерных дур (с высшим образованием, между прочим!) «венцы безбрачия» и прочую «порчу», чего ждать от века, пропитанного мистицизмом? После пожелания Елизаветы я конкретно завис. Хорошо, что включилось послезнание.

Что я знал о семье русского царя? Его брак не задался. Для начала Александр пустился в кобеляж с придворными дамами, чем обидел Елизавету. Рождение дочери теоретически должно было примирить супругов, но в итоге вбило между ними клин. У блондина и блондинки на свет явилась брюнетка. В моем времени это никого бы не удивило: о рецессивных и доминантных генах известно всем. Но не здесь. На необычный цвет волос ребенка обратил внимание отец Александра Павел I, к тому времени еще не задушенный в своей спальне, и его супруга Мария Федоровна. Последняя возмущалась более всего. Елизавету обвинили в неверности, Александр на это повелся. Сам изменщик, он, по свойственной мужикам психологии решил: если я такой, то и жена может.

Елизавета оскорбилась и замкнулась в себе. Занялась дочкой, которая вскоре умерла. Погоревав, императрица, забытая мужем, нашла любовника – гвардейского штаб-ротмистра. Но счастье продолжалось недолго: гвардейца то ли убили, то ли он скончался от туберкулеза – у историков на этот счет нет единого мнения. Елизавета родила от него дочку, которую Александр признал своей. Это широкий жест ему ничем не грозил – девочки престол не наследуют. К тому же царь наверняка чувствовал себя виноватым перед женой: фаворитка исправно рожала ему бастардов. Не прожив и двух лет, дочь Елизаветы умерла – не умеют здесь лечить детские болезни. Забытая мужем, оттесненная на второй план властной матерью Александра императрица тихо прозябала в отдалении.

Вторжение французов изменило ситуацию. Елизавета вспомнила, что она императрица и захотела встать рядом с мужем. В конце концов, ей это удалось. В 1813–1814 годах, во время Заграничного похода русской армии она будет блистать при дворах европейских монархов, принимая почести, которых ей так не хватало в Петербурге. Так что совет императрице я дал смело.

– Откуда тебе известно про государя? – спросила Анна на обратном пути. – Мне о том, что он молится, неведомо.

Хм, кажется, снова прокололся.

– Логика, Аннушка.

– Какая логика?

– Наука такая, – сказал я и едва не рассмеялся – на память пришел анекдот про Чапаева[56].

– Не темни! – обиделась она. – Не то прикажу высадить тебя из экипажа, и пойдешь пешком. А на улице дождь.

– Все просто, дорогая, – поспешил я, впечатленной такой перспективой. – В кабинете государя вся стена завешена иконами. Так бывает только у набожных христиан. Предположить, что царь молится не один, и вовсе просто: ранее он не отличался ревностью к вере. Таким людям требуются наставники и сподвижники.

– Хм! – она посмотрела на меня. В экипаже было темно, и я не различил смысла этого взгляда. – Ты не перестаешь удивлять меня, Платон. Что еще говорит тебе твоя логика?

– Елизавета Алексеевна помирится с мужем.

– Уверен?

– Абсолютно.

– Если это произойдет, ты будешь осыпан милостями и займешь высокое место при дворе. Не упусти случай! Как там государевы мозоли?

– На подходе, – ответил я и пояснил: – Скоро будем удалять.

– Замечательно! – обрадовалась Анна и чмокнула меня в щеку.

Остаток пути мы провели в молчании. Анна думала о своем, я – аналогично. Думы меня одолевали невеселые. В детстве я мечтал стать великим врачом. Изобрести новое лекарство или метод лечения, которые спасут тысячи жизней. После чего меня заметят великие мира сего и введут в свой круг. Я буду наравне общаться с президентами и королями, объеду мир, мне будут рады во дворцах и резиденциях. Наивная мечта деревенского мальчишки. Повзрослев, я о ней забыл – жизнь показала несбыточность фантазий. И вот мечта стала сбываться: я лечу царя, даю советы его супруге, а Анна возит меня по лучшим домам Петербурга. Однако радости я не ощущал – только дискомфорт. Словно на публику меня вывели в одних трусах, и смотрят, как на экзотическое животное, обсуждая цвет шкуры, длину шерсти, величину клыков и когтей. Я гнал от себя эти мысли, но они неизменно возвращались. «Ладно! – сказал я себе. – Время покажет. Будем посмотреть».

Тем временем дела шли своим чередом. Каждое утро я отправлялся к царю, менял ему повязки на ступнях, и повторял процедуру вечером. Застарелые мозоли Александра постепенно поддавались воздействию компрессов и ванночек, становясь мягче. Придворный часовщик сделал щипцы, я опробовал их на тушке курицы, выдрав из ее крыла несколько маховых перьев, и нашел годными. Приближался день применения инструмента по предназначению.

Мои визиты к царю проходили одинаково. Пока ноги Александра парились в тазу, он расспрашивал меня о войне. Лицо царя выражало интерес, слушателем он оказался замечательным, и я не заметил, как рассказал все: начиная от обнаружения меня егерями голым у дороги, кончая сражением под Бородино. Более всего Александру понравилась история с захватом пушек у вестфальцев. Слушая ее, он хохотал.

– Так и сказали? – спросил, вытерев слезы с глаз. – Ваши пушки нужны моему императору?

– Так точно, государь! – подтвердил я.

– А они подумали: Бонапарту, – засмеялся Александр. – Вы остроумный человек, Платон Сергеевич, и рассказчик замечательный. Как наградил вас за сей подвиг командующий армией?

– Никак, государь.

– Почему? – удивился император.

– Перед этим мне пришлось бросить пушки в Смоленске. Вывезти не было возможности, и мы их заклепали. Приказ о том был отдан мной. Князь решил, что я всего лишь вернул потерю.

– Погодите, Платон Сергеевич, – нахмурился Александр. – Из вашего рассказа следует, что в Смоленске вы были статским. Ведь так?

– Именно, государь.

– Как можно ставить в вину утрату пушек человеку, не состоящему на воинской службе? Странно.

– Князь был в своем праве, государь. Хоть и статский, но я командовал егерями.

– Еще одна странность, – не согласился царь. – Поручить офицерскую должность лекарю. Хотя тут надо признать: Багратион не ошибся. Как вам командующий? Что скажете о нем?

– Не дело подпоручику судить о генерале, – попытался соскочить я.

– И все же, Платон Сергеевич, – не отстал Александр. – Вы служили во французской армии под началом маршала Виктора, вам есть с кем сравнивать.

– Багратион – один из лучших наших генералов, государь. Опытный, храбрый и решительный. В армии его любят. Князь бывает горяч, но это не умаляет его полководческого дара.

– И в чем он проявился в компании этого года? – сощурился Александр.

– В беспримерном марше от западной границы для начала. Несмотря на усилия неприятеля, пытавшегося перехватить и разбить Вторую армию, князь благополучно вывел ее к Смоленску, где соединился с Первой, тем самым разрушив замысел Бонапарта. Войска Багратиона отважно бились под Смоленском, где им противостояли превосходящие в разы по численности французы. Благодаря этому удалось благополучно увести армию, вывезти раненых и запасенный в городе провиант. Противник был настолько впечатлен этим отпором, что не осмелился преследовать наши войска, дав им возможность оправиться, прийти в себя после долгих маршей и выбрать диспозицию для предстоящего сражения. А под Бородино армия Багратиона попала под основной удар войск Бонапарта, но устояла, удержав позицию.

– Хм! – царь с любопытством посмотрел на меня. – Непривычно слышать столь впечатляющий отзыв от подпоручика. Такое чувство, что беседую с генералом.

– Мне тридцать один год, государь. Много, где побывал, и многое видел, как вы верно заметили. К тому же интересовался военными действиями. В заграничных газетах о них много писали.

– Согласились бы вернуться под начало Багратиона?

– С радостью, государь!

– А вы не обидчивы, – заключил он. – Интересы дела ставите выше личных. Редкое качество, – Александр вздохнул и замолчал.

Лицо его стало грустным. Я невольно вспомнил прочитанное в книгах. Генералы засыпали Александра жалобами. Интриги в штабах русской армии кипели. Создавались и распадались группировки. И все апеллировали к царю, требуя его вмешательства. Если бы только генералы! При дворе Александра либералы враждовали с консерваторами, и каждая сторона пыталась перетащить царя на свою сторону. Консерваторов, к слову, возглавляла Екатерина – любимая сестра Александра. Император лавировал между этими группировками, как корабль, угодивший в архипелаг из островов, окруженных мелями и рифами. И ведь вылавировал! Хотя мог кончить, как отец. Традиции гвардейских переворотов в России этого времени еще живы, что показал декабрь 1825 года.

– В годину тяжких испытаний для Отечества личное должно отойти на второй план, – сказал я. – У всех нас сейчас одна цель – прогнать Бонапарта из России.

– Золотые слова, Платон Сергеевич! – отозвался Александр. – Вот только когда это будет?

Он вздохнул.

– Очень скоро, государь. Полагаю, что уже к зиме ноги захватчика не останется на русской земле.

– Отрадно слышать, – улыбнулся царь. – Отчего вы в том уверены? Бонапарт – сильный противник и полководец отменный.

– На нашей стороне будут генералы Мороз и Голод.

– Вот как? – удивился он. – Поясните.

– Бонапарт вторгся в Россию, рассчитывая на скорую победу. Это его обычная тактика – разгромить врага в нескольких или даже одном сражении. В России не вышло. На пороге зима. Французская армия к ней не готова. Нет теплого обмундирования, не хватает провианта и фуража для лошадей. Местность от Смоленска до Москвы разорена. Если Бонапарт пойдет обратно той же дорогой, его солдаты станут умирать тысячами.

– Он может двинуться на Калугу, – возразил Александр.

– Кутузов не пустит. Светлейший князь мудр и понимает, что французов следует заставить пойти к Смоленску.

– Говорите так, будто знакомы с Михаилом Илларионовичем лично, – улыбнулся царь.

– Много о нем наслышан, государь.

– Ладно, – сказал он. – Как там с мозолями?

– День-два – и будем извлекать.

– Скорей бы! – вздохнул царь. – Надоело ходить в растоптанных сапогах…

В тот вечер Виллие, как обычно, подвез меня до дома Анны. Попрощавшись с шотландцем, я выскочил из экипажа и направился к воротам. Сезон белых ночей в Петербурге давно кончился, к тому же небо затянули облака, и на улице было темно. Фонарь, горевший неподалеку от ворот, практически не рассеивал эту тьму. К счастью, зажгли фонари во дворе дома, их свет, пробиваясь через прутья кованной ограды, падал на мостовую, давая возможность не запнуться о булыжник и не расквасить нос. Петербург этого времени совершенно другой, нисколько не похожий на город моего века, в котором довелось побывать в детстве со школьной экскурсией. Нет огромного города, залитого светом огней и реклам, тысяч машин на улицах, толп спешащих куда-то людей. Нынешняя столица России напоминает Минск в районе проспекта Независимости от почтамта до площади победы – такая же имперская застройка и такая же небольшая по масштабу. Хотя в Минске нет стольких каналов, мостиков над ними, многочисленных набережных. Вообще Петербург 1812 года, несмотря на свой столичный статус, показался мне хоть и очень милым, но провинциальным. Может, из-за многочисленных конных экипажей на улицах, прохожих, одетых по моде начала XIX века – я словно попал на съемки исторического фильма, создатели которого не поскупились на декорации. И еще. С наступлением ночи город погружается в темноту, по крайней мере, в моем представлении. Горят немногочисленные фонари, в центре, где живет знать, которая ложится спать поздно, светятся окна домов. Но свет этот тусклый. Электричество еще не изобрели, а свечи не самый яркий источник. Так что приходится быть настороже и внимательно смотреть под ноги.

Виллие высадил меня перед самими воротами, пройти до калитки оставалось с десяток шагов, после чего позвонить в колокольчик. Из подъезда выбежит лакей, откроет запоры… Я не додумал. От массивного заборного столба отделилась тень и метнулась ко мне. Рефлексы сработали автоматически. Шаг в сторону, подножка… Нападавший не удержался на ногах, но упал ловко, на бок, и, перекатившись, пружинисто вскочил. В его руке блеснуло лезвие ножа. Но и я не терял время даром. Карманный пистолет, выхваченный из сумки, уже лежал в руке. Громко щелкнул взведенный курок.

Убийца правильно оценил этот звук и попытался уйти с линии огня. Только не на таком расстоянии… Пистолет дернулся в руке. Вспышка ослепила меня, и я, бросив карманник, отступил назад, на ходу выхватывая шпагу из ножен. Глаза быстро адаптировались к темноте, и я различил на мостовой упавшее ничком тело с неестественно вывернутой левой рукой. Живые так не лежат. Не успел осознать случившееся, как сбоку затопали сапоги. Повернувшись, я увидел еще одну тень, явственно различимую в свете горевших во дворе дома фонарей. Некто здоровенный несся ко мне, подняв над головой дубину. Наверное, собирался сделать эротический массаж.

Фехтовальщик из меня никакой, однако пару приемов владения шпагой Спешнев мне преподал, заставив отработать до автоматизма. Рассчитаны они были на полевой бой, когда на тебя прет шеренга неприятелей со штыками наперевес, и рукопашная схватка неминуема. Шаг вбок, уход с линии удара и быстрый выпад в полуприседе. Клинок мягко вошел в живот убийцы. Тот охнул, выронил дубину, и, схватившись за живот, сел на мостовую. Я отступил назад и, не выпуская рукоять шпаги, закрутил головой. Ну, сколько вас тут?

Никто больше не появился. Зато раздалось цоканье копыт, и из темноты вылетал экипаж. Я узнал коляску Виллие. Поравнявшись со мной, она встала, и на мостовую спрыгнул лейб-хирург.

– Что тут происходит, Платон Сергеевич? – вскричал, подбегая ко мне. В руке он сжимал рукоять своей парадной шпажонки. – Я услыхал выстрел и велел вернуться. Кто эти люди? – добавил шотландец, различив тела на мостовой.

– Поджидали меня. Пытались убить, – сообщил я.

– Но за что? – удивился он.

– Сейчас узнаем, – сказал я и подошел ко второму убийце. Виллие устремился следом.

Раненый мной тать, прижимая руки к животу, сидел на мостовой, испуская стоны. Свет фонаря падал ему на лицо, позволяя рассмотреть разбойника. Шапка на голове, заросшая бородой рожа… Интеллектом явно не обогащена.

– Кто таков? – грозно спросил Виллие, уперев клинок шпажонки в грудь раненого.

– Помоги, барин! – отозвался убийца. – В кишках жгеть. Помру.

«Ты и так помрешь. Это не лечится», – хотел сказать я, но вовремя спохватился.

– Поможем, если скажешь, кто послал, – пообещал я, наклонившись к раненому. – Я лекарь, его превосходительство – тоже, – указал на Виллие. – Говори, тать!

– Это все Федотка, – простонал убийца, кивнув на труп подельника. – Он подбил. Сказал: двести рублев за офицерика дают. Это ж какие деньги! Помоги, барин!

– Кто деньги сулил? – подключился Виллие.

– Игнат.

– Кто таков?

– Камердинер князя Болхова. Мы с ним давно дело имеем: товар в его доме сберегается. Ох, жгеть!

– Зачем камердинеру убивать подпоручика? – не отстал Виллие.

– Ему не надо, это барину его. Говорил: из-за бабы какой-то, графини вроде. Ой-ой-ой! – завопил убийца. – Сил нет терпеть!

– На, выпей! – я протянул ему извлеченную из сумки склянку, с которой перед этим снял пробку. Убийца выхватил ее из моей руки и махом вылил содержимое в рот. Вот же гад! Я собирался посоветовать отхлебнуть глоток, но разбойник меня опередил. Выпучив глаза, он открыл рот и тяжело задышал. Ну, так спиртовая настойка. Некоторое тать время сидел, качаясь, затем повалился на бок, выронив склянку.

– Что вы дали ему? – спросил Виллие, пряча шпагу в ножны.

– Лауданум.

– Лошадиную дозу?

– Думаю, что смертельную. Он выпил всю склянку. Не успел сказать, что следует только отхлебнуть.

– Жаль.

– Все равно бы умер – я ему кишки пропорол. Главное он сказал. Мы знаем, кто послал убийц и почему.

– Пожалуй, – согласился Виллие. – Вот что Платон Сергеевич! Идите в дом. Прикажите слугам затащить этих двоих в какой-нибудь сарай до приезда полиции. Я немедля отправлюсь к Балашову[57]. Это просто возмутительно. Покуситься на лекаря государя! Они за это ответят!

Он направился к коляске, запрыгнул в нее, и экипаж умчался. Я повернулся к дому. От ворот ко мне бежали слуги. Некоторые держали в руках дубины. Спохватились, лодыри! Меня тут, понимаешь ли убивают, а они ворон ловят…

* * *

– Доброе утро, Александр Дмитриевич, – сказал Александр вошедшему в кабинет Балашову. – Чем вызвана ваша просьба о срочной аудиенции?

– Желаю здравствовать, государь! – поклонился министр. – Прошу прощения, но чрезвычайные обстоятельства. Вчера вечером возле дома графини Орловой-Чесменской двое татей пытались убить подпоручика Руцкого.

– Что? – вскричал царь. – Платон Сергеевич жив?

– Не пострадал, – поспешил Балашов. – Более того, уложил обоих негодяев. Те оказались непростыми. Один – Федот Рябой по прозвищу Резак. С ножом ловко управлялся, каналья, не одну христианскую душу на тот свет спровадил, вот и прозвали. Второй тать – Антип Слободкин, он же Дубина. Прозвали так за приверженность к этому оружию. Оба давно в сыске за темные дела. Никак поймать не удавалось – умело таились, подлецы. Но теперь – все, кончились.

– Слава Богу! – перекрестился Александр. – Они хотели ограбить Руцкого?

– Никак нет, государь! – покрутил головой министр. – Убить. Слободкин перед тем, как испустить дух, рассказал все Руцкому и Виллие. Лейб-хирург подвозил подпоручика к дому графини, и было отъехал, но, услыхав выстрел, вернулся. Федотку Руцкий застрелил из пистолета, а Слободкина проткнул шпагой. Тот кончился не сразу, перед этим поведал, кто их нанял. Двести рублей им посулили за убийство.

– Кто?

– Игнат Петров из мещан, камердинер князя Болхова, гвардии майора из вашей Свиты. А тому велел князь.

– Это так? – Александр пристально глянул на министра.

– Никаких сомнений, государь. Мы заарестовали Петрова в тот же вечер и допросили. Запирался он недолго. Поведал, что князь поручил ему найти людей для убийства Руцкого и дал для оплаты перстень, коий камердинер снес в ломбард, выручив за него пятьсот рублей. Из этих денег и намеревался заплатить татям.

– Чем же Руцкий не угодил Болхову?

– Камердинер утверждает, что князь ревновал подпоручика к графине. Он ее давний поклонник. Камердинеру велел разузнать, в каких отношениях Анна Алексеевна состоит с Руцким. Тот это сделал и узнал… – министр замялся, – что графиня с подпоручиком любовники. Но за это не поручусь. Известно, что Орлова опекает подпоручика. Ввела его в высший свет и всячески протежирует.

– Это ее дело! – отмахнулся Александр.

– Еще на недавнем вечере у графини случился скандал между Руцким и Болховым. Князь хотел оконфузить подпоручика, в результате оконфузился сам и стал посмешищем в глазах света. Весомая причина для мести.

– Болхова допросили?

– Лично, государь! – поклонился министр. – В тот же вечер.

– И что?

– Отпирается. Дескать, знать не знаю ни о каком поручении камердинеру. Это не все, государь. Петров поведал, что с позволения князя использовал его дом под магазин для контрабанды. Указал, где та хранится, и мы нашли в сарае тюки с товарами. Все завезены мимо таможни. За такое укрывательство, по словам Петрова, контрабандисты платили ему двести рублей в месяц серебром, а он передавал их князю. Но Болхов это отрицает.

– Сами что думаете? – спросил Александр.

– Камердинер говорит правду. Невозможно представить, чтобы князь не знал о контрабанде. Не тот человек. Да и Петрову убивать Руцкого совершенно не с руки. Зачем? Мы допросили ломбардщика, коему камердинер приносил перстень, и тот подтвердил: было такое. Перстень дорогой, фамильный, откуда он у камердинера? Разве что украл, как утверждает Болхов, но тогда почему князь не заявил в полицию? Более того, оставил вора при себе. В Петербурге князя знают, как завзятого картежника. Играет много и часто проигрывает. Многим задолжал. Имения его заложены и перезаложены. Если хотите мое мнение, государь, то считаю, что женитьбой на графине Орловой-Чесменской Болхов собирался поправить свои денежные дела. Но ему помешал подпоручик, вот князь и озлобился.

Последнюю фразу министр произнес с жалостью.

– А о том, что Руцкий лечит меня, конечно, не подумал, – зловеще сказал царь. – Болхова – под суд!

– Извините, государь… – замялся Балашов.

– Что?

– Суд оправдает князя. Его слово против слова мещанина.

– А свидетельство Виллие и Руцкого?

– Им о найме поведал один из татей. Дорожка опять-таки ведет к камердинеру.

Ноздри Александра затрепетали. Некоторое время он стоял, борясь с приступом гнева, но быстро справился.

– Что присоветуете, Александр Дмитриевич? – спросил уже обычным голосом.

– Князь Болхов состоит в Свите вашего величества, – ответил министр. – Он гвардейский офицер. И вот тут вы в полном праве карать и миловать, – сказал, выделив интонацией последнее слово.

– Спасибо, – кивнул царь и, взяв со стола колокольчик, позвонил. – Заготовьте указ, – сказал заглянувшему в кабинет адъютанту. – Князя Болхова из моей Свиты за проступок, позорящий честь офицера, отчислить и разжаловать в рядовые, отправив в действующую армию.

– Не слишком ли будет в рядовые, государь? – спросил Балашов после того как адъютант, поклонившись, ушел. – Может, достаточно в поручики?

– Нет! – топнул ногой Александр. – Князь проявил низость, не достойную дворянина. Нанял татей для убийства героя войны, более того, моего гостя. Тем самым оскорбил лично меня. Подобное я спускать не намерен. Не задерживаю вас более, Александр Дмитриевич. Благодарю за службу.

– Желаю здравствовать! – поклонился Балашов и вышел. «Надо же! – подумал уже в приемной. – Разъярился-то как! Чем ему так дорог этот подпоручик, от чего лечит? Жаль, что не удалось помочь Болхову, уважаемые люди за него просили. Но не доложить царю все обстоятельства дела было невозможно – обязательно выплыло бы. Тут Виллие замешан, а он зол. Вместе с этим Руцким каждый день посещает государя. Зачем мне попадать под его гнев? Ну, ничего. Отличится князь в деле и вернет чин. На войне это быстро. Особенно, если есть кому похлопотать».

Успокоенный этой мыслью, министр покинул дворец.