Глава 9

А потом прискакала кавалерия… В смысле – экипажи и повозки нашего поезда. Как я узнал позже, мои спутники услышали выстрелы и помчались выручать. Впереди мчалась коляска Виллие, следом – дрожки с денщиками. Последние вооружились: Пахом – тесаком, денщик Виллие – пистолетом. Сам медицинский генерал держал в руке шпагу. Следом катили повозки графини со слугами, махавшими каким-то дубьем. Вояки… Но приятно: не струсили и, не раздумывая, бросились на помощь.

– Что здесь случилось? – спросил Виллие, выбравшись из коляски и подбежав к нам. – Кто эти солдаты? – он указал на трупы ополченцев.

– Разбойники, – ответил я. – Хотели нас ограбить и убить.

– Но на них мундиры!

– Дезертиры.

– М-да, – Виллие покачал головой. – И кто их?

– Я.

– Как вам удалось? Их же трое было.

– Шестеро. Остальные убежали. Этих застрелил из пистолетов, с собой вожу.

– Вы просто кладезь, – покрутил головой Виллие. – Хорошо, что графиня взяла вас в спутники. Как вы себя чувствуете, Анна Алексеевна? – спросил он мою спутницу, все это время тихо стоявшую рядом. – Не пострадали?

– Нет, Яков Васильевич! – ответила графиня. – Испугалась немножко поначалу. Но гляньте, какие рожи! – она кивнула на трупы. – Я ускакала вперед и вылетела прямо на них, а они из ружей целятся. Однако появился Платон Сергеевич и перебил каналий.

– Дела!.. – вздохнул Виллие. – Непременно выскажу местному исправнику, что о нем думаю. Это что ж такое? В двух сотнях верст от Петербурга на фрейлину государыни нападают разбойники!

– А я, со своей стороны, добавлю, – зловеще пообещала графиня.

С капитаном-исправником мы пообщались вечером, приехав в Новгород – нападение случилось в нескольких верстах от него. В гостиницу он примчался сам: слух о происшествии распространился по городу мгновенно. Немолодой уже, с волосами, щедро сдобренными сединой, исправник выглядел встрепанным и встревоженным.

– Примите мои глубочайшие извинения, ваше сиятельство! – поклонился он графине. – И вы, ваше превосходительство. Не нахожу слов, чтобы высказать, как сокрушен.

– Как вышло, что по дорогам вверенного вам уезда бродят беглые ополченцы, кои нападают на путешественников? – хмуро поинтересовался Виллие. – Хорошо, что ее сиятельство сопровождал подпоручик Руцкий, – он указал на меня. – Платон Сергеевич – боевой офицер, прошедший ряд сражений, в том числе Смоленск и Бородино. Не растерялся и застрелил троих негодяев, остальные разбежались. Как вы это нам объясните?

– Попытаюсь, – вздохнул исправник. – Разрешите? – он указал на свободный стул у стола, за которым мы сидели в зале гостиницы.

Графиня кивнула. Перед тем, как примоститься на стуле, исправник достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб.

– Вам, ваше сиятельство, и вам, ваше превосходительство, наверное, известно о дополнительных наборах в армию, в том числе в ополчение, – начал он. – Перед этим еще несколько внеочередных наборов прошли. Есть помещики, которые ворчат, что, дескать, разорение, приходится отдавать добрых крестьян. Так и по миру пойти можно. Не все, к сожалению, готовы жертвовать для Отчизны. Вот и хитрят: отправляют в рекруты или ополчение самых негодящих: хромых, косых, беззубых[41]. Добро бы только таких, но некоторые договариваются с полицией, и за взятки берут у них из-под стражи лихих людей, коих и сдают военному ведомству вместо крестьян. Так вот в ополченский полк попал Фролка-каторжник, который подбил других таких же сбежать, взяв ружья. К счастью, огневого припаса канальи не прихватили: тот в цейхгаузе сберегался. Не решились варнаки на охрану напасть. Зато убили часового при денежном ящике полка и выгребли из него пять тысяч рублей – их как раз завезли из казны. Командир полка рвет и мечет: ему же теперь возмещать. Где взять такие-то деньжищи, человек он небогатый. Все это третьего дня случилось. Я, как узнал, разъезды выслал искать беглых. Перекрыл пути на юг и запад. Допрошенные ополченцы показали, что Фролка говорил про намерение уходить в литовские земли. Там, дескать, схорониться легче: сейчас война с Бонапартом, и никому нет до них дела. Кто ж знал, что они на дорогу к Москве выйдут? – исправник развел руками.

– Этот Фролка случайно не рыжий? – спросил я.

– Точно! – кивнул исправник. – В розыскном листе так и писано: волосья на голове и в бороде – рыжие.

– Он вас более не побеспокоит, как и еще двое. Лежат там у дороги. Мы их оттащили на обочину, дабы не мешали экипажам, не то кони мертвых пугаются. Остальные убежали, но ружей при них нет – побросали со страху. Их ружья мы привезли, можете забрать. Беглых, полагаю, поймаете легко. Где искать, знаете, мундиры на них приметные. Захотят есть, выйдут к какой-нибудь деревне, мужики с ними сами справятся. Их только упредить нужно.

– Сделаю! – кивнул исправник. – Могу спросить, ваше благородие?

Я кивнул.

– Денег при убитых, часом, не находили?

– Находил, – кивнул я, после чего полез в сумку, вытащил из нее и выложил на стол пачку ассигнаций. – Вот, ровно пять тысяч.

Накануне я пересчитал ассигнации. Был соблазн оставить добычу себе, но я задавил жабу. Непростые деньги попались. Номера ассигнаций шли один за другим, сами выглядели, будто с типографского станка. Наверняка ополченцы грабанули казенное учреждение. Связываться с такой добычей – искать неприятностей. Да и страну, за которую воюешь, обворовывать стыдно.

Глаза у исправника стали по пятаку, у Виллие, впрочем, тоже – про деньги я ему не говорил. Только графиня улыбнулась, как мне показалось, радостно.

– Я могу забрать, ваше благородие? – спросил опомнившийся исправник, указав на деньги.

– Разумеется, – пожал я плечами. – Только попрошу перед этим пересчитать и написать расписку.

– Конечно, конечно! – заторопился исправник. – Я вам бесконечно благодарен, господин подпоручик! Не представляете, из какой беды меня выручили! Непременно отпишу о вашем благородном поступке министру полиции и попрошу наградить.

– Я, в свою очередь, расскажу об этом министру лично, – пообещал Виллие.

– Не стоит, – возразил я. – Одному Отечеству служим. Если каждый примется искать выгоду, как врага одолеть? Вы, господин исправник, обяжете меня, если сыщете помещика, который отправил в ополченцы каторжника, и привлечете его к суду. И еще того, кто ему этого Фролку за взятку продал.

– Поддерживаю, – кивнул Виллие.

– Не сомневайтесь, ваше превосходительство, всенепременно! – заверил исправник. – Я и без того хотел этим заняться, но теперь приложу все старание. Они у меня ответят! – он сжал кулак и потряс им.

На том, собственно, и закончилось. Исправник пересчитал деньги, выдал мне расписку, расшаркался перед графиней и отбыл весьма довольный. А вот я не радовался. По приезду в город выяснилось, что часы мои стоят – сломались. Я потряс их над ухом – внутри механизма что-то болталось. Видимо, поломались, когда Фролка уронил девайс – часы здесь ни разу не противоударные. Придется терпеть до Петербурга – найти часовщика в Новгороде, наверное, можно, но вряд ли стоит. Сомневаюсь, что они здесь обеспечены деталями к швейцарским часам.

Я сказал об этом за ужином, который графиня устроила для нас. Не жаловался, просто разговор так повернулся. Орлова стала вспоминать подробности гоп-стопа, после ее эмоционального рассказа Виллие заключил, что все обошлось как нельзя лучше, и никто даже по мелочи не пострадал. Я к тому времени отдал должное вину, как пишут классики, и возразил, в доказательство предъявив часы.

– Позвольте, Платон Сергеевич? – попросила графиня, протянув руку. Я вложил в нее часы. – Красивые, – заключила она и отщелкнула крышку. – Хм! Понимаю ваше сокрушение! Подарок от дорогого человека.

– От какого дорогого? – удивился я.

– Здесь написано: «Нежно любимому от Жюли», – прочла она по-французски, указав на внутреннюю сторону крышки. – Кто эта Жюли? Мне кажется, что вы слукавили, когда сказали, что у вас нет возлюбленной.

Она погрозила мне пальцем.

– Понятия не имею, кто эта Жюли, – пожал я плечами. – Часы – трофей. Мне его солдаты преподнесли, после того как в мои угодили штыком.

– Значит, они вам не дороги?

– Нет, конечно, ваше сиятельство!

– Тогда я заберу их себе, – сказала графиня и ловко сунула часы в сумочку. – В память о сегодняшнем событии. Вам же по приезду в Петербург подарю другие – гораздо лучшие. Я ведь вам обязана.

– Что вы, ваше сиятельство! – пытался возразить я, но графиня жестом приказала мне умолкнуть.

– Не возражайте, Платон Сергеевич! – сказала твердо. – Весьма обязана. И я не из тех, кто забывает добро.

Тем ужин и завершился. Мы разошлись по комнатам, вернее, это сделали мои спутники. Я же отправился в баню, которая имелась при гостинице, где с удовольствием попарился и отмылся до скрипа кожи. Ранее такой возможности не выпадало, и я, хоть и обливался по утрам водой, все равно чувствовал себя некомфортно. Особенно сейчас, после поездки верхом. От мундира несло лошадиным потом, и этот запах отчетливо ощущался. Здесь на такие вещи не обращают внимания, но меня корежило. Все никак не вылезет из меня цивилизация. Виллие, впрочем, тоже ежедневно обливается водой, но баню не любит. Говорит, для здоровья не полезно. Ну, ну…

В комнате я переоблачился в халат, отдав мундир и рейтузы Пахому – пусть почистит и постирает. Денщик ушел. Я собирался погасить свечу и лечь спать, как в дверь постучали.

– Кто-там? – удивился я, сунув ноги в тапки и подходя к порогу.

– Это я, Катя, – сообщил тихий женский голос. Я не успел обрадоваться, решив, что служаночка все же поддалась на ухаживания, как та добавила: – Хозяйке нужна помощь, ваше благородие!

– Что случилось? – спросил я, открыв дверь.

– Неможется ей, – сообщила Катя громким шепотом. – Вас зовет.

– У меня нет мундира, – возразил я, не испытывая желания куда-то тащиться. – Отдал денщику в чистку. Как покажусь в халате?

– Ничего, – возразила Катя. – Никто не увидит – все спят.

Действительно, в коридоре было темно и пустынно. Если бы не подсвечник, который служанка держала в руках, то и лоб разбить можно.

– Ее сиятельству все равно, – добавила Катя. – Вы же вы лекарь. Так даже лучше.

Не придав значения этим странным словам, я вышел в коридор и, закрыв за собой дверь, пошел за служанкой. Комната графини оказалась в конце коридора – ну, так самая покойная. Чем дальше от лестницы, тем меньше топают мимо дверей слуги и постояльцы. Катя отворила дверь и впустила меня внутрь. В комнате стоял полумрак: в подсвечнике на столе горела единственная свеча. Я встал за порогом, ожидая, что Катя войдет следом и добавит света, но она почему-то осталась в коридоре, более того, прикрыла за мной дверь. Странно.

– Подойдите, Платон Сергеевич! – донеслось от кровати.

Я подчинился. Графиня обнаружилась на постели, прикрытая одеялом до подбородка. Глаза мои адаптировались к полумраку, и я разглядел голову в кружевном чепце и бледный овал лица.

– Что с вами? – спросил я, наклонившись.

– Сердце, – прошептала она. – Так щемит!

– Дайте вашу руку! – сказал я. – Проверим пульс.

Белая ручка выскользнула из-под одеяла. Я взял ее и прижал пальцами лучезапястную артерию. Хм! Сердце графини билось учащенно, но без сбоев. Пульс хорошего наполнения.

– Где болит? – спросил.

– Здесь!

Графиня утащила мою руку под одеяло. Внезапно я ощутил в ладони маленькую грудь с затвердевшим соском. Блин, да она голая! Это с чего? Здесь принято спать в рубахах, в том числе мужчинам.

– Чувствуете? – спросила она горячим шепотом. – Я вся горю. Лечите меня! Немедля!

Попал! А чего удивляться? Следовало ожидать после горячего поцелуя на дороге. Там я принял его за нервную реакцию испуганной женщины, оказалось, ошибся. Ну, и что делать? Изобразить недоумение, прикинуться шлангом и уйти? Мне это аукнется: женщины такого не прощают. Учитывая связи Орловой при дворе, быть тебе Платон бедным и ощипанным. Да и зачем уходить? Если ей охота, то и мне тоже, о чем уже сигнализировал оттопырившийся ниже живота орган.

Я откинул одеяло, захватил губами упругий сосок и приласкал его язычком. Графиня чуть слышно простонала. Рука моя скользнула по гладкому животу, спустилась ниже и среди густой поросли (нет, не бреют здесь лобки!) нашла влажную щель. Там палец отыскал нужный орган и погладил его. Графиня застонала громче.

– Так! – прошептала горячо. – Еще!

Я исполнил просьбу. Стоны усилились. Опасаясь, что нас услышат, я оставил ее грудь в покое и приник к губам. Мне ответили – горячо, но не слишком умело. Я пустил в дело язык. Графиня замычала, ее тело стало сотрясать судорога. Внезапно оно выгнулось и застыло. Уже? Я убрал руку и выпрямился.

– Не уходи! – прошептала она. – Останься со мной.

Так и не собирался. Скинув халат, я отбросил одеяло, прикрывавшее графиню, развернул ее на живот. Затем стащил наполовину с постели и раздвинул ноги.

– Что ты делаешь? – сердито прошептала она.

– Лечу! – ответил я таким же шепотом и, взяв ее за бедра, надвинул на себя.

– Хорошо! – прошептала она после того, как наши тела слились. – Продолжай! Мне нравится.

А уж мне-то как!..

* * *

Это было наваждением. После того, как Платон на ее глазах застрелил разбойников, а после помог ей привести себя в порядок, Анна внезапно ощутила вожделение. Ей захотелось, чтобы этот сильный и бесстрашный мужчина взял ее, причем, сделал это немедленно и грубо. Она позвала его, и Платон подошел. Анна обняла его и поцеловала губы. От него пахло порохом и лошадиным потом. Этот сугубо мужской запах кружил голову и вызывал томление. Наверное, все случилось бы по ее желанию, но тут подлетели экипажи спутников. Анна забралась в дормез, Платон присоединился к Виллие (тот пожелал говорить со спутником), это дало ей возможность разобраться в чувствах. Как ни уговаривала она себя, как ни убеждала, наваждение не проходило. Более того, окрепло и усилилось. Не стерпев, Анна рассказала о нем Кате. К ее удивлению, служанка отреагировала неожиданно:

– Вот и славно, ваше сиятельство! Давно следовало. Не то будто постриг приняли. Понимаю, что любили Николая Михайловича, но его уже год как нету. Что ж себя хоронить? Замуж вы не собираетесь, так хоть потешьтесь. Платон Сергеевич – мужчина хоть куда! Отважный и собой хорош. Поет, рассказывает, стихи читает. И лекарь добрый. В женихи не годится, но в любовники – отчего ж? Болтать лишнего не будет – не из таких. К тому же дворянин. Пусть бастард, но сын князя, не какой-то там лакей.

Анна поняла, почему Катя вспомнила о лакеях. У московских дворянских дочек шансы выйти замуж были небогатые. Подходящих женихов с чином и состоянием имелось мало, а за прочих их не выдавали. Естество требовало своего, девицы сходили с ума и пускались во все тяжкие. Связь с лакеем или дворовым слугой была нормой[42]. Отцы нередко том знали, но закрывали глаза – лишь бы за стены дома не вышло. Анна, конечно, на связь со слугой никогда бы не пошла. После жениха, который стал ее первым и единственным мужчиной, решиться на такое означало уронить себя в грязь. Она дочка графа Орлова-Чесменского, а не какая-то дворяночка сомнительного происхождения. Насчет Платона Катя права. Он, если уступал в чем покойному Николаю, так только в титуле и чине. В остальном не хуже. Такой же безумно храбрый: не моргнув глазом кинулся ее выручать. Расправившись с разбойниками, пришел ей на помощь. К тому же благородный человек. Вернул похищенные разбойниками деньги, хотя мог утаить, и никто бы не узнал. А ведь явно небогат. Анна с удовольствием дала бы ему эти пять тысяч, но понимала: не возьмет. Гордый. Вон как насчет часов возражал! А часы те, что? Мелочь. Ничего, она даст ему гораздо больше. Нет мужчины в России, который мог похвалиться, что обладал графиней Орловой-Чесменской. Платон им станет. Вот только захочет ли?

– Не беспокойтесь, Анна Алексеевна! – успокоила ее Катя, когда после ужина они остались вдвоем в комнате, и графиня поделилась с ней сомнениями. – Все сделаю лучшим образом. Приглашу его, как лекаря, ну, а там он сам не устоит, – она хихикнула.

– А вдруг? – вздохнула Анна. – Представляешь пассаж? Я позвала, а он отказался.

– Не будет никакого пассажа! – заверила Катя. – Я же видела, как он вам плечики и шейку гладил, как на грудь вашу смотрел. Так бы и скушал! – она вновь хихикнула. – Доверьтесь мне!

Анна доверилась. Опыт служанки в амурных делах был куда богаче. Катя не раз заводила романы – и не только со слугами. Среди ее любовников встречались и дворяне. Некоторые даже звали ее замуж, но Катя неизменно отказывала.

– Вот еще! – говорила, когда Анна спрашивала о причине. – Чтобы меня заперли в доме, заставили заниматься детьми и хозяйством? Варенье ему варить? Нет уж! Мне подле вас хорошо. А для удовольствия мужчину я всегда найду.

Анна даже позавидовала. Катю не отягощали ни титул, ни положение в обществе. Она могла вести себя, как вздумается: не бояться мнения света и, тем более, двора. А вот ей, к сожалению, нельзя.

Катя не подвела: все вышло по задуманному, даже лучше. Платон оказался чудесным любовником – ласкал ее страстно и умело. Никогда прежде Анна не испытывала такого наслаждения. С Николаем ей было приятно, но не более. Сейчас же волны страсти накатывали на нее и разбивались брызгами удовольствия. Анну накрывало так, что она стонала и срывалась на крик. К счастью, Платон не позволял ей этого сделать – закрывал рот поцелуем. Иначе соседи за стенкой всполошились бы.

– Боже, как хорошо! – шептала она в перерывах между ласками. – Как сладко. Где ты этому научился? – спросила, когда они, затихнув, лежали рядом, соприкасаясь горячими телами.

– Я лекарь, – ответил Платон. – Потому знаю, как доставить женщине удовольствие.

– Не ври! – упрекнула Анна. – У меня есть личный лекарь, да и с другими приходилось разговаривать. Никто никогда о подобном не говорил.

– Их этому не учили, – ответил Платон, и она поняла, что он улыбается.

– Это тебя француженки наставили, – сказала Анна. – Они известные распутницы, о том все говорят. Много их у тебя было?

– Ни одной.

– Врешь! – она ущипнула его за бок. Он ойкнул. – Не смей мне лгать, слышишь!

– Не вру я! – обиделся он. – Не было у меня француженок. Они деньги любят, а я беден. С немками случалось, но те на сексе помешаны.

– Что такое секс?

– Так там называют половую любовь. Вот что, Анна, прекратим этот разговор. Да, у меня были женщины, как мужчины у тебя. Но я же не выпытываю у тебя, кто они?

– Я могу сказать, – фыркнула Анна. – Это мой жених, генерал Каменский, более никого. Мы собирались пожениться, поэтому я решилась уступить. Коленька так желал этого, – она вздохнула.

– Сочувствую, – он погладил ее по плечу. – Блестящий был генерал. В нынешней войне пришелся бы к месту. А насчет моих лекарских знаний ты не права. Заметила, что в последний момент наших ласк я ухожу из тебя, чтобы не излиться внутрь?

– Да, – сказала Анна. – Николай тоже так делал. Мне не нужна внебрачная беременность.

– Ее можно избежать и другим способом. Например, зная женский календарь.

– Объясни, – потребовала она.

Он рассказал. Анна слушала, изумляясь. Это было абсолютным новым. Та же Катя никогда ни о чем подобном не говорила, хотя познания в таких вещах у нее имелись – и куда более богатые, чем у Анны. В то же время графиня отчетливо понимала: Платон не выдумывает. Слишком уверенно он объяснял, оперируя тонкостями и словами, которые не каждая женщина знает. А ведь он мужчина!

– Если это правда, ты можешь стать богатым, – сказала Анна, когда он смолк. – Стоит только пройти слуху по Петербургу… У многих дам света есть потребность получать удовольствие, избежав беременности. Или наоборот. Нужное время для зачатия подсказать тоже сможешь?

– Да, – подтвердил Платон.

– А изготовить снадобье, разжигающее страсть?

– Этого нет. Хотя подсказать кушанья, которые тому способствуют, могу.

– Скажешь мне.

– Зачем? Ты и без того страстная.

– Это не для меня. Фрейлине такие знания полезны.

– Извини, забыл, – улыбнулся он.

– О чем?

– Что ты фрейлина.

– Не следовало, – укорила Анна.

– Знаешь что? – он сел и повернулся к ней. – Сегодня я любил женщину: молодую, красивую, страстную. Мне с ней было хорошо, как и ей со мной, как кажется. Но если ты станешь попрекать меня разницей в нашем положении, требовать знаков почтения, например, звать тебя сиятельством в постели, встану и уйду. Более того: никогда более не переступлю порог твоей спальни.

На миг Анной овладел гнев. Как он смеет! Но в следующий момент она задавила это чувство. Платон прав: она сама позвала его к себе и получила удовольствие, коего не испытывала ранее. Зачем это терять? Пусть он беден и в ничтожном чине, но все же сын князя. Ее сводный брат тоже бастард, тем не менее, человек благородный и заслуженный.

– Не сердись! – она погладила его по плечу. – Я не то имела ввиду. Мы с тобой можем быть полезны друг другу – и не только в постели. Ты не знаешь Петербурга и двора, я же там свой человек. В то же время ты сведущ в делах, совершенно незнакомых мне. Иди ко мне!

Он послушно лег рядом. Анна пристроила головку на его плече.

– Зачем ты едешь ко двору? – спросила.

– Это тайна, – ответил он.

– Даже для меня?

– Ну, – хмыкнул он. – Ты женщина.

– Думаешь, мы болтливы?

– Разве нет?

– Много ты от меня узнал о государыне?

– Ничего, – признал он, помедлив.

– То-то, – наставительно сказала Анна. – Фрейлины умеют хранить тайны. Иных при дворе не держат. Хочешь, я поклянусь, что никогда и никому не скажу то, о чем поведаешь?

– Просто пообещай, – сказал он.

– Обещаю.

– Тогда слушай. Государь Александр Павлович страдает от мозолей на ногах. Я умею их выводить. Виллие написал о том императору, и он затребовал меня к себе.

– Это правда? – Анна приподнялась на постели. – Умеешь?

– Покойному Барклаю вывел. Виллие тому свидетель.

«Ты даже не представляешь…» – хотела сказать Анна, но вовремя спохватилась. Мысли засновали в ее головке, выстраиваясь в стройную картину. Если Платон вылечит императора, его ждет блестящее будущее. Государь непременно захочет оставить такого человека при себе. Это тот случай, о котором многие мечтают. Платон может стать лейб-медиком, а это важный пост при дворе. Хотя нет, лучше пойти по военной части: попроситься в Свиту его величества. В ней делают блестящие карьеры. Несколько услуг государю – и у тебя высокий чин и титул. Кутайсов был возведен в графы из ничтожества, а Платон дворянин, пусть свежеиспеченный, но все же сын князя, и неважно, что незаконный. Такое в высшем свете не редкость. Ему войти туда легче, да и примут охотнее. Он ведь не слуга, как Кутайсов, а храбрый офицер, отличившийся на полях сражений. К ним в свете отношение благосклонное, особенно сейчас. Нужно только действовать правильно. Платон этого не умеет, более того, похоже, не понимает своего счастья. О мозолях государя сказал пренебрежительно, не представляя, какой случай ему представился. Ничего, Анна поможет.

– Пообещай и ты мне, – сказала, вновь устраиваясь на плече любовника, – что по приезду в Петербург будешь слушать меня во всем.

– Зачем? – удивился он.

– Затем, что, ежели вылечишь государя, у тебя образуется толпа завистников, причем состоящая из людей влиятельных, с высоким положением в свете. Они тебя съедят и не подавятся. Я смогу уберечь тебя от подобной участи, более того, приложу для этого все силы. Графиня Орлова-Чесменская – не последний человек в Петербурге, – добавила Анна с гордостью.

– Спасибо! – сказал он и чмокнул ее в носик.

– Обещаешь?

– Да.

– А теперь иди! – она вновь села на постели. – Я устала и хочу спать. Катя тебя проведет.

Он послушно соскочил с кровати, подобрал с пола халат, накинул на плечи и вышел. Анна проводила его задумчивым взглядом. Она соврала: спать ей нисколько не хотелось. Более того, она бы не отказалась от новых ласк. Но это еще будет. Сейчас ей следовало обдумать внезапно возникшие обстоятельства. Бурбон, по прихоти выбранный в случайные любовники, оказался совершенно не таким, каким она его себе представляла. Это несло новизну в ее жизнь, ранее представлявшейся тусклой и не интересной. Из-за этого Анна стала интересоваться религией, искала встреч со святыми отцами, известными духовными подвигами, много жертвовала на монастыри. Но эта встреча на дороге словно возродила ее к прежней жизни, и Анне это понравилось.

Вернулась Катя. Поставив подсвечник с оплывшими свечами на стол, подошла к постели.

– Не спите, ваше сиятельство?

– Нет, – ответила Анна, догадавшись, что служанку мучит любопытство. И не ошиблась.

– Платон Сергеевич не разочаровал вас? Что-то быстро вы его выпроводили.

– Нет, Катя, – Анна покрутила головой. – Ничуть не разочаровал. Я довольна. Ты все чудесно проделала и заслуживаешь награды. Возьми из бювара на столе пятьсот рублей.

– Ваше сиятельство! – восторженно воскликнула служанка и чмокнула ее в плечико. – Вы так добры.

– Завтра приведешь его вновь, – сказала Анна. – И так – каждую ночь, пока не приедем в Петербург.

– А далее?

– В столице он поселится в моем доме, и тебе не придется водить его ко мне в спальню тайком, – ответила графиня, зевнув. – Сам дорогу найдет.

– Ваше сиятельство?!

– Молчи! – пригрозила ей пальцем Анна. – Как там далее повернется, не знаю, но, возможно, Платон Сергеевич станет и твоим хозяином. Я замолвлю за тебя словечко. Анна хихикнула и отослала служанку. После чего положила голову на подушку и укрылась одеялом. Она слышала, как Катя расстилала на полу свой тюфячок и укладывалась спать, после чего затихла. Анна понимала, что наперсница в недоумении: как это жалкий подпоручик может стать мужем графини Орловой-Чесменской? Государь ни за что не даст согласия на такой брак! «И не такое бывает, – думала она. – Мой отец начинал солдатом Преображенского полка, дослужился там до сержанта, но помог государыне Екатерине Алексеевне взойти на престол, за что был пожалован в генералы и возведен в графское достоинство. С Платоном случай иной, но карьер он может сделать быстро, особенно с моей помощью. Хочу ли я за него замуж? Не знаю. Но из всех женихов, что осаждают меня, он лучший. Похож на отца и покойного Николеньку – настоящий мужчина, а не светский шаркун. Посмотрим. Первое, что сделаем по приезду в Петербург, так это построим ему приличный мундир, не то у Платона хватит ума явиться ко двору в своем рванье. Мужчины, порою, как дети…» Дальше Анна не додумала, поскольку провалилась в сон. И спала она крепко – не так, как предыдущей ночью.