Глава 10

– Его превосходительство действительный статский советник Виллие и подпоручик Руцкий, – доложил адъютант.

– Проси, – кивнул Александр.

Спустя несколько мгновений в распахнутую дверь вошли лейб-хирург в мундире военного чиновника и офицер в егерском. Миновав порог, они поклонились и замерли в ожидании.

– Проходите, господа! – сказал Александр.

Посетители подошли к столу, за которым сидел император, и, встав в паре шагов от него, вперили взоры в государя. Александр скользнул взглядом по Виллие и перевел его на подпоручика. Молод, хотя не сказать, чтобы слишком. Взрослый, зрелый мужчина. Выше среднего роста, стройный, подтянутый. На груди Георгиевский крестик на банте. Одет в новенький мундир, явно сшитый у хорошего портного – Александр в таких вещах разбирался. Галуны, выпушки, эполеты – все это дорогой работы и из лучших материалов, как и горжет на груди. Странно видеть это на армейском подпоручике. Неужели Виллие расстарался и помог спутнику предстать перед государем в наилучшем виде? Сомнительно. Скуповат лейб-хирург, о том всем известно. Экономит на всем. Охотно пользуется возможностью поесть в царском дворце. Уходя после дежурства к себе на Английскую набережную, прихватывает пару свечей из числа тех, что предназначены для общего пользования. И зачем, спрашивается, так скупердяйничать? Для кого копит? Не жены, ни детей…

Вид подпоручика Александру понравился. Сам щеголь и любитель красивых мундиров, он ценил аккуратность и подтянутость у военных.

– Рад видеть вас, Яков Васильевич, – сказал Александр по-французски. Этот язык император знал лучше русского и предпочитал его в быту. – Читал ваше письмо. Если есть, что добавить, выслушаю, но позже. Сначала поговорю с вашим спутником. Хочу спросить вас, подпоручик. Яков Васильевич писал мне, что умеете сводить мозоли на ногах.

– Имею опыт, – ответил Руцкий тоже по-французски. – Удалось помочь покойному Барклаю де Толли.

«Скромен, – оценил Александр. – Хотя, возможно, робеет или осторожен».

– Да, тяжкая потеря для России, – сказал император, делано вздохнув. – Генерал де Толли был замечательным военным министром и командующим армией. У меня тоже мозоли, подпоручик. Сможете помочь?

– Для начала хотел бы взглянуть, – ответил Руцкий и добавил, поклонившись: – Если позволите, ваше императорское величество.

– Можете обращаться ко мне без титула, – улыбнулся Александр и позвонил в колокольчик. – Денщика! – приказал заглянувшему в кабинет адъютанту.

Спустя пару минут Руцкий, склонившись, рассматривал ступню царя, с которой денщик снял сапог и размотал онучу.

– Больно? – спросил, ткнув пальцем в мозоль.

– Да, – сморщился Александр.

– На другой ноге тоже есть?

– Увы, – кивнул император.

– Показывайте.

Рассмотрев вторую ступню и также потыкав пальцем в мозоль, Руцкий выпрямился и на миг задумался, подняв взор к потолку. Затем перевел взгляд на императора.

– Не могу порадовать вас, государь. Мозоли давние, застарелые, ножки проросли глубоко в мышечную ткань. Извлечь их будет непросто. Понадобится специальный инструмент – щипцы с тонкими, длинными губками. Возможно, сверло. У меня этого нет. Надеюсь, в Петербурге найдутся мастеровые, способные их изготовить.

– Кто, например? – спросил Александр.

– Полагаю, часовщики, – ответил Руцкий. – Они имеют дело с мелким инструментом, здесь как раз такой надобен.

– Обратитесь к придворному часовщику, – повернулся император к Виллие. – Если не сможет, поищите других. За наградой дело не станет.

– Сделаю, государь! – поклонился лейб-хирург.

– Тогда, с вашего разрешения, государь, приступим к размягчению мозолей. Все необходимое для этого есть, – сказал Руцкий. – В приемной – сумка. Прикажите ее принести, а еще – таз, холодную и горячую воду.

– Слышал, Игнат? – повернулся царь к денщику.

Тот кивнул и вышел. Спустя пять минут Александр сидел, погрузив ступни в таз с горячей водой, куда Руцкий щедро отсыпал порошка из склянки, сказав перед этим:

– Как вода остынет, скажете, государь.

– Присаживайтесь, господа! – сказал Александр застывшим в стороне поручику и Виллие. – В ногах правды нет.

Последнюю фразу он произнес по-русски. Император любил время от времени щегольнуть русской пословицей.

Гости послушно расселись на поднесенных денщиком стульях.

– Поскольку у нас образовалось время, не стоит терять его зря, – сказал Александр. Все по той же давней привычке, он очаровывал гостей. Они, несомненно, запомнят сказанное здесь и расскажут, как император в любой ситуации исполняет долг перед Отечеством. – Готов выслушать ваш доклад, Яков Васильевич.

Виллие начал. Александр сидел, изображая внимание на лице, но сам больше прислушивался к ощущениям в ступнях. Им было горячо, но приятно. Время от времени император кивал и сказал, когда лейб-хирург смолк:

– Благодарю, Яков Алексеевич! Ваши труды на благо Отечества не останутся без награды. Продолжайте свое попечение о раненых офицерах и солдатах. В случае нужды обращайтесь к графу Аракчееву. В связи со смертью генерала де Толли, я попросил Алексея Андреевича принять на себя обязанности военного министра. Вы о том уже, наверное, слыхали. Графу велено всячески содействовать вашим усилиям. С удовольствием послушал бы и вас, подпоручик, – улыбнулся он Руцкому. – Мне сказали, что вы храбро сражались под Бородино. Мнение очевидца этой битвы для меня крайне любопытно. Но, увы, – он развел руками. – Вода остыла.

– Это не беда, государь! – ответил поручик, вскочив. – Мне не раз придется повторить процедуру. Как уже говорил, мозоли застарелые, их следует основательно размягчить.

Подскочивший денщик вытер ноги царя, после чего Руцкий наложил на мозоли лоскуты из тонкого полотна, на которые он перед этим что-то плеснул из склянки, накрыл их полосками тонкой кожи, после чего туго забинтовал.

– Можете спокойно ходить и трудиться на благо Отечества, государь, – сказал по завершению. – Вечером повторим. И так – несколько дней подряд, пока мозоли не размягчатся.

– Другие сапоги нужны, – сказал денщик, глянув на забинтованные ступни царя. – В эти не влезут.

– Принеси, – кивнул Александр, сморщившись. Он любил обувь, обтягивающую ногу, как чулок.

– Могу я дать вам совет, государь? – спросил Руцкий, от коего, видимо, не укрылась гримаса на лице императора.

– Говорите, – разрешил Александр.

– Не носите тесную обувь, по крайней мере, во время лечения. Именно она становится причиной возникновения мозолей.

– Не ходить же мне в растоптанных сапогах! – фыркнул император.

– В растоптанных не нужно, но в просторных и удобных рекомендую, – не стушевался Руцкий. «Не робок, – подумал Александр. – Отнюдь». – Думаю, сапожники смогут сшить такие, чтоб красиво и комфортно. Как и башмаки, когда с мозолями будет покончено.

– Я подумаю над вашими словами, подпоручик, – сказал Александр, испытывая раздражение, но стараясь его не показать. – А теперь можете быть свободны господа! До вечера!

* * *

Накануне визита к царю я нервничал. Нет, никаких восторженных чувств к императору не было. С чего бы? Чай, не Петр I. Тот в сердцах мог и тростью перетянуть. Об Александре историки писали противоречиво и большей частью без пиетета. Пушкин и вовсе буквально заклеймил:

Что тут скажешь? У Александра Сергеевича был повод не любить державного тезку. При его правлении поэта отправили в ссылку. Объективно говоря, за дело. Если ты чиновник, то нефиг писать эпиграммы на царя, Аракчеева, сочинять поэму, пародирующую Евангелие. Кого другого за такие дела законопатили бы в Сибирь, но вмешались друзья, и будущее солнце русской поэзии поехал в Кишинев. «Тяжкое» наказание: «суровый» климат, недостаток витаминов… Пушкин, конечно, гений, но характер у него был еще тот. Думаете, роковая дуэль с Дантесом, была у него первой? Как бы не так: семнадцатая! Двенадцать не состоялись (хотя вызовы были), четыре кончились для поэта благополучно. Пятая стала роковой. Ладно, речь не о Пушкине. Гадостей про Александра I написано море. Оставалось только недоумевать, как при таком царе удалось остановить экспансию Наполеона и покончить с французским императором, которого все единодушно признавали гениальным полководцем, а его армию – сильнейшей на континенте? Франция в то время была самой развитой страной мира, с передовым государственным строем и преданным Бонапарту населением. Россия – наоборот, отсталой и крепостнической, со «слабым и лукавым» властителем во главе. Тем не менее, именно она вломила французам – да так, что годами выстраиваемый Наполеоном европейский миропорядок рассыпался, как карточный домик. Любопытно взглянуть на человека, стоявшего во главе этого процесса.

Вдобавок достала Анна. Но об этом по порядку. На последней остановке перед Петербургом на уже ставшем традиционном совместном ужине Анна объявила, что я поселюсь в ее доме, и она берет надо мной попечение.

– Гм! – сказал Виллие. – Вообще-то я собирался предложить подпоручику пожить у меня. Я ведь тоже принят при дворе, Анна Алексеевна, и могу составить Платону Сергеевичу протекцию.

– Не собираюсь вам в этом мешать, – улыбнулась Анна. – Я займусь другим. Платона Сергеевича нужно должным образом одеть, научить некоторым манерам, коих у него в силу понятных причин недостает. Кому это сделать, как не фрейлине? К тому же открою секрет, – заговорила она вполголоса. – Платон Сергеевич в настоящее время лечит меня от шейного остеохондроза. Каждый день делает массаж. Эти процедуры помогают мне не испытывать боли в шее и в голове. Не хочу лишаться лечения. Если Платон Сергеевич поселится у вас, проводить массаж станет затруднительно.

Виллие с сомнением посмотрел на графиню. Похоже, он догадывался, какой именно «массаж» я делаю Анне по ночам.

– Хорошо! – кивнул после раздумья. – Но у меня будет условие. По первому же требованию подпоручик должен прибыть ко мне. Не забывайте, Анна Алексеевна, я отвечаю за него перед государем.

– Не сомневайтесь, Яков Васильевич! – заверила Анна.

– Вот же индюк! – сказала мне ночью. – Боится, что не он, а я представлю тебя при дворе и присвою его заслуги. Сам бы поселил тебя в каком-нибудь чулане и кормил бы черным хлебом с солью. Скуп до невозможности.

Ну, так шотландец. Об их скупости даже в моем времени ходят анекдоты. Только вот Виллие перед смертью завещает свое немалое состояние на постройку Михайловской клинической больницы, которая сохранится до наших времен, войдя в комплекс зданий Военно-медицинской академии в Петербурге. Все бы так жадничали!

По приезду в столицу началось. Анна вызвала портных, кои занялись сооружением мундира для подпоручика. Графиня лично подбирала сукно, галуны, позументы и эполеты, отдавала указания, как следует шить. Я чувствовал себя куклой, которую обряжает капризная девочка. Попутно на меня сыпались груды ценных указаний: как держать себя во дворце, кому и как кланяться, как вести себя с царем: что ему можно говорить, а что – ни при каких обстоятельствах. Одновременно Анна требовала продемонстрировать, как я усвоил советы. Короче, зашизовала по самое не могу. В конце концов, я разозлился, заявил, что устал, хочу выспаться, и остался в выделенной мне комнате, куда верный Пахом притащил штоф водки, каковой мы с ним благополучно и раздавили. После чего я лег в постель и уснул сном младенца.

Каким показался мне царь? Красивый, подтянутый мужчина, которого не портила даже ранняя лысина. Здесь это недостаток. В моде буйная растительность на лице и голове, потому плешь – ай-ай-ай. Этих бы модников в мое время, где многие ходят стриженные под машинку, а то – и вовсе с бритой головой. Александр встретил нас вежливо, но без панибратства – дистанцию держал. Не скажу, что от него веяло величием, но харизма ощущалась. Человек, которого с детства воспитывали, как будущего монарха, который ради трона участвовал в заговоре против отца и был повинен в его смерти, не мог быть иным.

Меня, впрочем, это мало волновало. Тут бы с мозолями справиться. Я ни разу не косметолог, даже не врач. Вдруг не получится свести? Убить меня за это, конечно, не убьют, но законопатят куда-нибудь подальше. Хорошо бы в армию, там я уже освоился и чувствую себя своим. После процедуры мы с Виллие отправились к часовщику. Его мастерская располагалась неподалеку от дворца. Герр Майер встретил нас почтительно, внимательно выслушал мои объяснения и предложил нарисовать инструмент. Я, как мог, изобразил.

– Какова толщина губок? – спросил немец.

– Примерно такая, – показал я на бумаге с помощью двух штрихов.

Часовщик взял линейку и измерил расстояние между ними.

– Где-то полторы линии[43], - сказал задумчиво. – Очень тонкие. Легко сломаются при нагрузке. Насечки изнутри губок этому поспособствуют.

– Возьмите хорошую сталь и не перекаляйте, – предложил я. – Особой упругости здесь не нужно. Это не пружина для пистолетного замка, а хирургический инструмент для мягких тканей.

– Вы неплохо разбираетесь в материалах! – хмыкнул Майер. – Может, взять бронзу?

– Лучше медь, – подключился Виллие. – Сделайте одни щипцы из нее, другие из железа.

– Как скоро? – спросил часовщик.

– Через пару дней, – сказал я.

– Это очень мало. У меня много работы.

– Срочность вам оплатят, – успокоил Виллие. – Счет представьте в ведомства двора.

На том и расстались. Виллие подвез меня к дому графини, где и мы попрощались, договорившись встретиться вечером. Лейб-хирург отправился по своим делам, я отправился в выделенную мне комнату. Анны дома не оказалось – укатила к государыне, я воспользовался возможностью и засел за учебник грамматики, который купил для меня Пахом. Я уже два месяца в этом мире, а писать по-местному не умею. Вернее, боюсь. Все эти «еры», «ижицы», «фиты»… Вместе с учебником Пахом принес пачку бумаги, чернильницу и перо (гусиное, млять!), хорошо, что заранее очиненное. Сам бы я этого не смог. Кстати, знаете, почему складной ножик называется перочинным? Для того придуман.

Скинув мундир – не хватало на него кляксы посадить, я сел к столу и приступил к учебе. Прочитав раздел учебника, переходил к упражнениям. Так увлекся, что потерял счет времени. Постучавший в комнату слуга позвал на завтрак – так здесь называется обед, я попросил принести кушанье в комнату, наскоро перекусил, и продолжил учебу. За ней и застала меня, заглянувшая в комнату Анна.

– Чем ты занимаешься? – удивилась, увидав меня с изгрызенным пером в руке.

– Я неграмотно пишу по-русски. За границей некому было учить. Вот, наверстываю.

Она подошла, взяла со стола учебник, хмыкнула, разглядев обложку, и положила обратно.

– Почему сам? Нанял бы какого-нибудь школяра. За три рубля он тебя за неделю обучит.

– Не подумал, – признался я. – Думаешь, недели хватит?

– Смотря как учиться. Ты, вижу, старался, – хихикнула она, ткнув сложенным веером в чернильную кляксу на моей рубашке. – Никогда бы не подумала. Спрашиваю у лакея, где Платон Сергеевич, чем занят, отвечает: заперся у себя в комнате и не выходит. Даже к завтраку не вышел, ел у себя. Я даже встревожилась: не случилось ли чего. Как вас принял государь?

– Вежливо.

– Поведай! – велела Анна, устроившись на диване. – Все до мельчайших подробностей.

Я рассказал. Слушала она внимательно.

– Вел ты себя правильно, – заключила она по завершению, – хотя не совсем почтительно. Государь не любит дерзких. Тебе, впрочем, простит. Александр Павлович умен и понимает, что хорошим манерам у армейского подпоручика взяться неоткуда, тем более что ты ему нужен. Но впредь будь осторожен в словах – государь злопамятен, обид не прощает. Не забывай, что он твой монарх, повелитель и милостивец. Как тебе его мозоли? Сможешь свести?

– Постараюсь.

– Надо не стараться, а сделать, – фыркнула она. – Тогда у тебя будет все. Не выйдет – сошлют в какой-нибудь дальний гарнизон, где будешь прозябать до скончания века. Ладно, – вздохнула она, – по мне хоть скучал?

– А как же!

– Не ври! – погрозила мне веером.

– Могу доказать, – сказал я, вставая. – Прямо здесь.

– Но, но! – испугалась она. – Платье помнешь. Ишь, пылкий какой! Всему свое время. До чего же ты неотесанный, Платоша, – добавила, вздохнув. – Господь щедро наградил тебя умом, внешностью и отвагой, но вежества в тебе ни на грош. Как можно бросаться на даму? Что я тебе, селянка, которую на сеновале валяют? Нет, чтобы сказать комплимент, признаться в любви, попросить приложиться к ручке, а уж потом…

Ну, если просят…

Она слушала, широко открыв глаза.

– Боже! – сказала, когда я смолк. – Как славно! Это ты сочинил?

– Пушкин.

– Василий Львович[44]? – удивилась она. – Не обманывай! Он так не сможет, я бы знала. Почему ты стесняешься своих стихов?

– Потому что они не мои.

– Упрямый! – покачала она головой. – Ладно, слушай меня. Сегодня я даю званый вечер для знакомых и друзей. Из-за войны веселиться неприлично, потому устрою лотерею, все средства от которой пойдут в помощь раненым воинам. В числе предметов, кои будут разыграны, будут и твои вещи.

– Какие? – удивился я.

– Часы, которые я у тебя забрала. Их уже починили. Они вызовут несомненный интерес – военный трофей. Принадлежали французскому генералу.

– С чего ты взяла? Понятия не имею, чьи они.

– Неважно! – махнула она рукой с зажатым в ней веером. – Кто это может опровергнуть? Генерал звучит солиднее, чем какой-то там майор или полковник. Попрошу еще пожертвовать пистолеты, из коих ты убил разбойников на дороге. Ты ведь стрелял из них во французов?

– Много раз. Это вообще-то трофей. Пистолеты французской выделки.

– Вот! – обрадовалась она. – Непременно скажем об этом гостям.

– А мне чем воевать?

– Куплю тебе новые, – пожала она плечами, – как и часы. Тебе ведь понравились.

Что есть, то есть. Часы Анна преподнесла после примерки мундира. Изящные, в золотом корпусе с гравировкой «A mon doux ami»[45] на внутренней стороне крышки. Жалко «шкатулок», не раз меня выручали, но для раненых…

– А насчет воевать мы еще посмотрим, – добавила Анна.

– Хорошо, – сказал я. – Жертвую.

– На вечере я представлю тебя гостям, как героя сражения под Бородино. Не возражай! – повысила она голос, заметив гримасу на моем лице. – Не понимаю, отчего ты тушуешься? Другой бы везде хвалился. Наденешь свой старый мундир с прорехой от штыка, дабы все видели, как ты бился на флешах.

– Как скажешь, дорогая! – сказал я, поняв, что спорить бесполезно.

– На вечере веди себя скромно, но с достоинством. Это твой первый выход в свет, и я хочу, чтобы тебя приняли. Понятно?

– Яволь, майн херц[46]!

– Шут! – заключила она и попыталась встать. Я, подскочив, помог. – Не подведи меня, Платоша! От этого вечера многое зависит. Жду тебя к обеду.

Она чмокнула меня в губы и пошла к двери. Уже взявшись за ручку, повернулась.

– Что дурно пишешь по-русски, не беда. Таковое, считай, у всех[47]. Главное, чтобы верно по-французски. А грамотную бумагу тебе канцеляристы составят.

С этими словами и вышла.

* * *

Серж Болхов пребывал в дурном настроении. Вчерашний проигрыш в карты в Английском клубе увеличил его и без того огромный долг. По правилам клуба проигравший должен рассчитаться до закрытия[48], и Сержу пришлось изрядно попотеть, дабы найти денег. Многие из его знакомых и приятелей на роль кредиторов не годились – поскольку ранее ссужали князя, а тот с отдачей не спешил, отговариваясь разными причинами. Серж метался по залам, разыскивая жертву, и уже приходил в отчаяние – не расплатившийся по карточному долгу лишался права посещать клуб, но тут ему повезло: наткнулся на провинциального помещика, недавно прибывшего в Петербург, и в первый раз оказавшегося в таком обществе. Сержа он не знал, потому увидев перед собой князя Болхова, майора гвардии, зачисленного в Свиту его императорского величества, не устоял перед титулом и чином и ссудил новому знакомому пятьсот рублей. На этот раз обошлось. Но вот как будет далее?

Денежные дела у Болхова обстояли скверно. Рассеянная жизнь в Петербурге требовала больших затрат, но с этим еще можно было мириться: поместья, полученные Сержем в наследство, давали солидный доход. Однако страсть князя к картам расточала его. Серж играл много и несчастливо. Имения оказались в залоге у Дворянского банка, затем были перезаложены, но и этих денег хватило ненадолго. Болхов обратился к петербургским ростовщикам, но те не ссужали без заклада. Заложить же было нечего: имения числились за Дворянским банком, а дом, в котором Серж жил, принадлежал тетке, которая чахла в своем имении, но все никак не умирала. Болхов задолжал всем: портным, лавочникам, пекарям. Было время: его дворня голодала, перебиваясь с хлеба на квас, и смотрела на барина угрюмо. Того и гляди – взбунтуется. Большую часть дворовых Серж давно продал, оставив самый минимум, но оставшихся следовало кормить и, что более затратно, одевать. Увидят слугу в обносках – и пойдет молва по Петербургу. Ну, и выезд держать следует – как же без него? А голодные лошади экипаж не потянут. Больше всего Серж опасался, что о его бедственном положении станет известно при дворе. Государь, а еще более – его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, имеющая огромное влияние на сына, были строги к тем, кто спускал наследственные имения в карты[49]. Особенно сейчас, в годину тяжких испытаний для Отечества.

Поправить дела Сержа могла только выгодная женитьба. Подходящую невесту он искал давно, и желающие выдать дочь за майора гвардии из Свиты императора находились, однако Болхова не устраивал размер приданого. Его долг рос, а вместе с ним – и аппетиты князя. В конце концов, он определился с выбором – графиня Орлова-Чесменская. Ее огромное состояние позволяло не только погасить долги Сержа, но и обеспечить ему привычную жизнь. В пользу графини было и то, что у нее не имелось родителей. Значит, некому будет навести справки о женихе и разузнать некие пикантные обстоятельства. Трудности тоже имелись: во-первых, следовало получить разрешение на брак с фрейлиной от императора, во-вторых, добиться благосклонности графини, которая последовательно отвергала ухаживания вьющихся вокруг нее женихов. Насчет первого Серж препятствий не видел: его титул и чин позволяли претендовать на руку Орловой-Чесменской. Второе… Здесь труднее, но князь не терял надежды. Женщинам он нравился. Высокий, стройный, с пышной прической завитых волос, хорошо подвешенным языком и безупречными манерами, он покорял сердца дам чуть ли не с первой попытки. Вот и Орлова не устоит…

Осада крепости шла по всем правилам, и князь уже рассчитывал на успех. С Орловой они стали на короткой ноге, графиня выделяла его из толпы прочих поклонников, и Серж надеялся, что по возвращению ее из Москвы для него, наконец, прозвучат заветные слова. Потому, узнав о прибытии предмета ухаживания в Петербург, полетел засвидетельствовать почтение и поговорить о главном. Каково же было его удивление, когда вышедший к нему лакей объявил:

– Ее сиятельство не принимают-с.

– Это же я, Тихон, – удивился князь. – Не видишь, что ли? Передай графине, что пришел князь Болхов.

– Оне сказали: никого-с, – покрутил головой лакей.

– Почему?

Лакей не ответил, приняв независимый вид. Мысленно выругавшись, Серж достал из кармана серебряный рубль. Монета исчезла в пальцах лакея, будто ее и не было.

– Их сиятельство строят мундир для подпоручика Руцкого, – сказал, понизив голос. – Позвали портных и сейчас заняты с ними.

– Какого подпоручика? – изумился Болхов. – Откуда он взялся?

– Прибился по дороге в Петербург, – ответил Тихон. – Они ехали с лейб-хирургом государя его превосходительством Виллие. На постоялом дворе познакомились с ее сиятельством. Подпоручик оказался лекарем, вызвался лечить графиню от болей в голове, и оне взяли его в себе в дормез. Неподалеку от Новгорода на ее сиятельство напали разбойники и едва не убили. Подпоручик застрелил татей, после чего ее сиятельство его очень зауважали и взяли над ним попечение.

– Подпоручик – лекарь? – изумился Болхов. – Что за чушь! Расскажи больше. Какого он рода? Молод, красив, говорит ли по-французски?

– Извините, ваше сиятельство, но я и так сказал много, – сказал Тихон с намеком в голосе.

Второго рубля с собой у князя не оказалось и, еще раз мысленно выругавшись, он отправился к себе. Там, призвав камердинера, дал ему золотой портсигар и велел снести в ломбард. Отсчитав из вырученных денег пять рублей, вручил их слуге:

– Разузнай у прислуги графини о поручике, коего она привезла в Петербург. Как можно больше. Особо – об отношении к нему графини.

– Сделаю, ваше сиятельство! – поклонился слуга.

В том, Игнат справится, Серж не сомневался. Камердинер был его доверенным лицом. Единственный вольный из слуг, он не только верно служил князю, но и был его поверенным в деликатных делах. Это Игнат предложил князю с выгодой использовать пустующие сараи и флигель.

– В Петербурге есть люди, готовые хорошо заплатить за хранение товара, – сказал однажды. – А у нас помещения пустуют.

– Почему у меня? – удивился Болхов.

– К вам полиция не посмеет заглянуть-с.

«Контрабанда», – понял Серж. Как любой столичный житель, он знал, что в Петербурге промышляют подобными делами. Стать подручным контрабандистов? Князю не к лицу, и ежели, не дай бог, станет известно… Но деньги!

– Сколько предлагают?

– Сто рублей в месяц. Ассигнациями-с.

– Двести серебром! – отрезал Серж. – На меньшее не соглашусь.

– Хорошо-с, – поклонился Игнат. – Думаю, согласятся.

– И еще, – добавил Болхов. – Я о том не знаю и понятия не имел. Вскроется – ответишь сам.

– Как скажете, ваше сиятельство, – поклонился камердинер.

С той поры, ночами в ворота дома Болхова стали заезжать повозки. При свете фонарей угрюмые, дюжие мужики разгружали с них какие-то тюки, или же, наоборот, загружали. Разумеется, это не укрылось от дворни, но ее стали лучше кормить и даже наделять карманными деньгами (это Игнат постарался), так что все молчали. Серж регулярно получал свои двести рублей, которые благополучно спускал в карты.

В клуб этим вечером он не поехал, решив дождаться камердинера, и тот не подвел. Заявился ближе к полуночи, благоухая запахом водки и колбасы с чесноком.

– Здоров пить этот Тихон! – объяснил, заметив гримасу на лице хозяина. – Не один штоф в него влил, ну, да и самому за кумпанию довелось принять. Зато разузнал.

– Говори! – поторопил Серж.

– У графини с поручиком, похоже, сердечные дела. Ручательства Тихон не дает, со свечкой в ногах не стоял, – Игнат ухмыльнулся, – но клянется, что так. Уж больно над ним хлопочет – как наседка над цыпленком.

Князь ощутил, как похолодела спина. Не от ревности – он не испытывал чувств к Орловой. Но ее приданное, которое он уже считал своим!..

– Кто таков этот подпоручик, откуда взялся и почему приехал в Петербург? – спросил, справившись с чувствами.

– Бастард литовского князя Друцкого, получивший дворянство и чин за сражение под Смоленском, – ответил Игнат. – Фамилие его Руцкий. Зачем приехал, неизвестно, но Тихон говорит: по каким-то лекарским делам. Сопровождал лейб-хирурга Виллие.

– Он, что, лекарь?

– Тихон утверждает, что так, – пожал плечами Игнат. – По пути лечил графиню от какого-то храндроза, – последнее слово слуга выговорил с трудом. – У ее сиятельства болела шея и голова, Руцкий помог.

– Может, оттого и приблизила? – спросил Серж с надеждой. – Как лекаря?

– Может, и оттого, – не стал спорить Игнат, – хотя Тихон говорит, что не только. Сами узнаете, ваше сиятельство. Графиня дает званый вечер, вас, несомненно, позовут. Руцкий тоже будет, для того и мундир ему шили, как утверждает Тихон.

– Иди! – велел слуге Болхов.

Оставшись один, он некоторое время размышлял. Вести, принесенные Игнатом, с одной стороны огорчали, с другой – радовали. Радовали тем, что мнимый соперник за руку Орловой – худородный дворянин. Мужем графини ему не стать. Но графиня могла взять его в любовники – за дамами света такое водилось. Не беда, что худороден, зато в постели молодец. А вот это следует пресечь. Увлечение графини может затянуться, а тут долги поджимают. Значит, что? Следует скомпрометировать этого дворянчика – да так, чтобы свет отвернулся от него, а графиня выгнала. Вот тогда Серж ее утешит…

Болхов улыбнулся этой мысли. Что, что, а компрометировать он умел.