Глава 21

— Ну что, Елена Валерьевна, поехали забирать Федора, — предложил я, безуспешно пытаясь придать своей буквально лопающейся от довольства физиономии адекватное выражение. Ведь выгляжу наверняка какой-то помесью без конца лыбящегося дебила с сексуальным маньячилой, неотрывно следя за перемещающейся по моей… хм… нашей кухне Леной.

Я хотел выпендриться сам, рисанувшись, что умею готовить. Как-никак сам же для нас с Лизкой кашеварил. Не шеф-повар суперкласса, но банальные оладьи или яичницу могу. Но Лена ненавязчиво, но уверенно перехватила у меня инициативу. Ну а я и не против. Не потому что в кухарке нуждаюсь, а потому что вкусно. И приятно, чего уж там. Приятно, что она тут. Приятно, что хозяйничает, не робеет, надумывая себе. Приятно, что… да все, бля, приятно!

— Миш, я… ты уверен, что готов? — она нахмурилась, подбирая слова. И вот это я баран и косячник. Надо же было тогда ляпнуть про оставить ребенка, а?

— Лен, прости дурака. И забудь, ладно? — Она вскинулась, не иначе опять со своими «ты мне ничего не должен» и прочей ахинеей, но я оборвал ее. Формула «эта женщина минус ребенок» невозможна. Формула «Корнилов минус Лена» тоже исключается. Значит, беру в комплекте и стараюсь встроиться. Не они в меня. Они уже семья. Я в них. Хочу этого. — Я ошибся. Предложить тебе ребенка этому уе…блюдку оставить и про родителей ляпнуть таким редким тупизмом было. Не оправдываюсь, признаю. Внезапно все для меня было. Еще, может, ошибусь, опыта такого у меня нет. Но ты подсказывай мне, хорошо?

— Хорошо, — сразу расслабившись, просияла Лена и потянулась ко мне с поцелуем. — И ты мне с Лизой, ты же ее знаешь.

Эта женщина идеальна. На полном серьезе. Я косился на нее, ведя машину, изумлялся и в то же время натуральным образом млел, как дурак, ловя ответный пристальный взгляд, похоже, наполненный выражением, отзеркаливающим мое. Но могу и льстить себе, конечно, да и хрен с ним. Я слышал такое от других мужиков, но всегда представлялось это мне чем-то из расхожих пустых выражений, которые ляпают не думая. Или из разряда льстивых комплиментов, если говорились в глаза. Опять же мужицкое хвастовство, типа вон мне чего в жизни обломилось. А иногда откровенный сарказм. Но в моем с Леной случае — чистая правда. Она ощущалась идеальной на всех уровнях. На взгляд, на вкус, на ощупь, на слух. Идеально горячая, тесная, мягкая внутри, идеально податливая и отзывчивая снаружи. Голодная и насыщающая. Жадная и щедрая. Немного дебильно звучит, но мой мозг закоротило на этом избитом, казалось бы, «идеально», и он отказывался искать другие определения. Особенно после ее реакции на вторжение с психом Лизки и на первую мою открытую демонстрацию увечья. Я не дурак не понимать, как этот кошачий концерт ржавчины мог выглядеть с точки зрения моей инопланетянки. Явилась старая подружка, с которой я, мерзавец весь из себя, не сподобился расстаться по-людски, и закатила сцену ревности. Ключи у нее, и орала, будто все права есть. Зараза, с Лизкой этой. Нет, ну я сразу чуял, что тот наш с Камневыми разговор с девушкой, призванный донести до нее четко и однозначно, что я ее люблю исключительно как дочь, забочусь о ней и ни за что не брошу, но даже думать чтоб не могла ни о чем сверх этого, вышел корявым. А вот теперь по факту вообще отскочил от мозгов засранки, что тот горох от стенки. Она тупо забила на все, мной ей сказанное, и решила продавливать свою линию. Слиняла от Камневых и приехала домой явно с однозначной целью. Сто процентов намеревалась опять полезть ко мне, памятуя о той реакции, что ничем нельзя было скрыть. А тут мы с Леной. И думаю, так и лучше. Разом. Она так старательно настаивала на том, что взрослая типа женщина. Вот и пусть познает реалии взрослой жизни, в которой мы не можем получать, что вздрючится, только пожелав или повалявшись на спине и уперто посучив ногами. И да, я, зная ее не первый день, не побежал за ней. Бесполезно. Пока не перепсихует, толку-то пытаться говорить. Только окружающих развлекать спектаклем. И это во-первых. А во-вторых, я это не собирался делать принципиально, позволив собой манипулировать, заставляя бросить Лену, помчавшись за Лизой. Типа знаковое действие. Пусть моя ржавчина понимает, что у этой женщины есть теперь свое место в моей и нашей жизни, и смиряется. Пренебрегать Леной, чтобы потакать взбрыкам Лизки, я не буду. У нее дурь в башке курсирует, это и близко не сравнится с теми испытаниями, что пережила только что моя инопланетянка, и она сейчас куда как более морально подвешена в тревожной неопределенности, чем себе выдумывает упрямая девчонка. Так что приоритеты расставлены. Сначала важное, потом истерики ни о чем.

И, само собой, для меня была ой как важна реакция Лены на вид моего увечья. Ночью я избавился от протеза незаметно для нее. Не потому что стыдился, просто не до того было, не до психологических тестов. А вот сейчас при свете дня, под которым, как известно, все выглядит отчетливее и без сумеречных прикрас… Ладно, чего уж там врать, кое-где у меня сжималось в ожидании возможного негатива от Лены. Скрытой брезгливости. Ведь у некоторых людей это чисто на инстинктивном уровне, ничего тут не поделать. Чужое увечье отталкивает. Вызывает неловкость, дискомфорт. Или заставляет жалеть, даже чувствовать подобие вины за свое здоровье и целостность, автоматом меняя отношение к человеку, вроде как занижая для него планку… ну или что-то вроде того. Но нет, ничего такого я не увидел в глазах Лены, внимательно, не отводя взгляда наблюдавшей, как я снимаю протез. Смотрела, принимая все, как есть. Она не дернулась даже помочь, когда садился в ванну, и потянулась ко мне с прежней порывистостью. Нет жалости, скованности, усилия над собой. И не замерла на низком старте, готовая подстраховать, когда мы выбирались из воды, изрядно в той почудив и расплескав все. И меня попустило. Все хорошо. Я не стал недомужиком в ее глазах. Говорю же — идеальна. А раз так…

— Лен, я ни к чему не принуждаю, — заглушил я движок, припарковавшись перед зданием районного суда. Я уже навел справки. При наличии несовершеннолетних детей и имущественных претензий или типа того заявление на развод нужно было подавать через суд. — Но мое мнение — чего тянуть-то.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Тебя коробит спать с замужней женщиной? — чуть покраснев щеками, немного смущенно спросила Лена.

— Меня самую малость, — сильное преуменьшение, но опускаем, — бесит, что на мою женщину у другого есть некие права. Пусть и всего лишь на бумаге и совершенно формально. Я хочу все права, включая и эти, себе.

— Миш! — Лена вскинула глаза, понимая, о чем говорю. — Ты не торопишься?

— Здрасти. Мы уже вроде выяснили, что я и так долго оттормаживался, раз не поволок тебя еще той ночью рассвет под дверями этого суда встречать.

— Если бы мы под этими дверями творили то, что на том берегу, рассвет бы встретили в отделении полиции, — рассмеялась она и решительно выдохнула: — Ладно, пойдем тогда.

* * *

— Ой, как хорошо-то! — то и дело прижимала ладонь к сердцу подруга Лены Марина, переводя поблескивающие от сдерживаемых слез глаза с меня на нее и обратно, будто все поверить не могла, что все реально. Молодая, лет двадцать семь максимум, брюнетка роста небольшого, с красивыми щедрыми формами и немного усталым, но необыкновенно добрым взглядом. Бля, вот где глаза у мужиков вокруг, если такая женщина колотится по жизни одна? Или повыздыхали все нормальные мужики, что ли, если для нее плеча опереться не находится? Вон всяким стервам и меркантильным сучкам запросто, а таким, как Марина эта, что с первого же взгляда видно: золотой человек — нет. Вон как за Лену мою рада, глаза сияют аж. — Хорошо же, что вы нашлись, Михаил! Я тут чуть с ума не сошла за эту ночь, переживая за Лену!

Нашелся, ага. С опозданием, за которое не смотреть на меня так надо, а в челюсть дать так-то, чтобы мозги в следующий раз пошустрее работали.

— Ма! Смотри, как я теперь могу! — ликующе крикнул одетый в одни мокрые трусишки Федька и попытался изобразить нечто вроде колеса, но вышел, скорее уж, просто кувырок через голову.

Белобрысый, мастью не в мою инопланетянку пошел. Я-то уже разглядеть успел в одном суперинтересном месте, что она у меня рыжая, волосы красит просто. Зачем только? Вот, видно, судьба у меня такая, что одни рыжие достаются. Что в дочери, что в… любимые. А я и не жалуюсь. Ко мне пацан отнесся настороженно, насупленно поздоровался, как только перестал душить мать в объятиях, и почти сразу умотал и дальше играть с Надей, дочкой нашей хозяйки, но я ловил его изучающие взгляды.

Марина им установила старую ванну на солнечном месте и перед ней расстелила тоже не первой юности палас, так что у мелкотни теперь был прямо бассейн с игровой площадкой, где они и пытались практиковать акробатику. У Нади выходило чуть лучше, чем у Федьки, и она то и дело задирала нос, насмешливо фыркая. Нас же Марина усадила тут же, неподалеку, под раскидистой яблоней, и угощала ароматным чаем и вареньем своего приготовления, продолжая искренне радоваться за мою инопланетянку, тактично однако не задавая вопросов о планах на будущее, хотя у меня были четкие ответы.

— Ничего ты не можешь! — в очередной раз поддернула мальца противная маленькая женщина и задрала нос, а он явно сильно расстроился.

— Ну это дело-то поправимое, — вмешался я, вставая из-за стола. Дам подружкам пошептаться, а сам осуществлю маневр по сближению с младшей возрастной группой. — Федору-то всего разок помочь правильно сделать, и все как по маслу пойдет.

— А вы сами-то умеете правильно? — тут же ощетинился мальчишка.

— Да вроде умел когда-то, — ответил и под испуганное Ленино «Миша!» изобразил-таки нечто, перекатившись, за что тут же поплатился вспышкой боли, а после сделал круг возле малышни на руках. Выпендреж и легкотня, но на них впечатление произвело.

— Ух ты-ы-ы! — восхитилась девчонка, а вот Федор после первой реакции, как и у нее, вдруг снова насупился и ушел в дом.

Так, эффект ожидался другой, но что-то пошло не так. Эх, плоховато у меня с опытом в этом плане. Собственно, нет его вообще.

— Я пойду его… — поднялась Лена, но я сделал ей знак оставаться. Это моя задача — наладить с ним для начала хоть сносное общение, не надо делать за меня.

Пошел за мальчишкой и нашел его размазывающим слезы по конопатым щекам. Так, и что это значит? Понятно, что он не безотцовщиной рос (хотя чем с таким отцом, лучше бы без), и я не ожидал, что он ко мне сразу проникнется. Но реветь-то чего?

— Так, Федор Сергеевич, давай-ка по-мужски переговорим, — предложил я, присаживаясь перед ним на табурет. — Не нравлюсь тебе, да?

— Да! — выпалил мальчишка, сжав кулаки, будто врезать мне хотел. — Ты вон какой!

— Хм… какой? Уточни уж, не понял.

— Здоровенный!

— А это проблема? — не понял я.

— Да! Мама — моя! Моя! Я, как вырасту, сильным стану, ее себе заберу! — затараторил он. — Не надо нам никого, чтобы обижали ее! Ни папки, никого вообще! Сам ее защищать хочу! А ты вон какой! Как у тебя заберешь?!

— Вот, значит, как, — озадаченно почесал я в затылке. — А как ты смотришь на то, что, пока ты растешь, я маму позащищаю? Ну, подменю тебя, пока сильным становишься. Пойдет?

— Не пойдет! — огрызнулся мальчишка, надуваясь как сыч.

— А если я дам тебе честное-пречестное слово, что маму твою ни за что сам не обижу и никому в обиду не дам? Да еще и тебя учить буду, как побыстрее сильным стать? Ну и колесо делать тоже, само собой. А то Надька вон как нос задирает. Непорядок.

— Треснуть бы ее, но девчонок бить нельзя, — вздохнул Федька, похоже, переключаясь и успокаиваясь.

— Нельзя ни за что на свете. Так что, мы договоримся как мужчина с мужчиной?

С минуту он молчал, сердито зыркая на меня исподлобья, но таки сдался.

— Ладно. Учите, — буркнул он наконец.

— А насчет мамы?

— Наврете — убью!

Ну надо же, какой у меня тут решительный убивец.

— Лады.