Глава 11

Он медленно повернул голову, и его взгляд был настолько насыщенным презрением, что я почти физически почувствовал, будто меня обдали ледяной водой.

— Мое Пламя Духа предназначено не для примитивной жарки, как у дикаря на костре, — процедил он. — И вообще, чтобы извлечь из мяса Зверя всю концентрированную силу, есть его нужно сырым. Режь. Отрежь мне часть. Побольше.

Я вздохнул, ощущая странный металлический привкус во рту еще до того, как попробовал мясо. Ножом отсек от бедренной части добрый кусок размером с мою ладонь и протянул ему.

Он взял его длинными пальцами, не глядя, и безо всякой брезгливости откусил. Его лицо не дрогнуло, но я увидел, как резко напряглись мышцы на скулах и шее, будто он разжевывал не мясо, а кусок плотной коры.

Затем я поднес ко рту свою часть. Запах ударил в нос — плотный, дикий, с явным железным привкусом крови и чем-то еще, древесным и горьким. Я заставил себя откусить.

Мясо оказалось не просто жестким. Оно было волокнистым до невозможности, и каждое волокно сопротивлялось, его приходилось долго и упорно разжевывать, буквально перетирая зубами, как самую сухую и старую кожу.

Слюна почти не выделялась. С трудом проглотил первый комок, и он, как камень, упал в желудок.

Я внутренне сжался, ожидая, что внутри тут же что-то взорвется, загорится, сведет судорогой. Но ничего не произошло. Только тяжесть — тупая и неподвижная, как будто проглотил булыжник.

— Ничего не чувствую, — сказал я, разочарованно глядя на оставшееся мясо. — Только тяжело.

— Это мясо, а не зелье, дурак, — проворчал Звездный, не прекращая разжевывать свой кусок с невозмутимым видом. — Ему нужно время, чтобы раствориться в твоей пищеварительной системе, чтобы ферменты и твой собственный, едва проклюнувшийся Дух начали работу по усвоению. Продолжай есть. Не останавливайся.

Я заставил себя откусить еще. И еще. Каждый кусок был испытанием. Вскоре желудок налился свинцовой, распирающей тяжестью, и горло сжалось от тошнотворного привкуса. Я отодвинул остатки, едва сдерживая рвотные позывы.

— Больше не могу. Сыт. Будто камней наелся.

— Тогда не сиди без дела. Начинай практиковать, — приказал Звездный, облизывая свои пальцы от невидимого сока. Его глаза сверкнули в полумраке. — Энергия уже внутри. Не теряй времени, пока она не рассеялась впустую, на обогрев твоего бесполезного тела.

Я отложил нож в сторону, встал и отошел на свободное место пещеры. Первая поза, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая. Тело двигалось легко, по накатанному пути.

Закончив шестую, я по инерции собрался опуститься в первую, чтобы начать цикл сначала, но ноги сами собой, будто их вела чужая воля, попытались изменить положение, потянулись к началу седьмой позы — той, до которой я еще не добрался.

Мгновенно все мышцы на спине, бедрах и икрах загорелись знакомой, рвущей болью. Но на этот раз не было изматывающего, высасывающего все соки голода.

Вместо него из переполненного, тяжелого желудка поднялась волна насыщенного, почти вязкого тепла. Оно растекалось по жилам и не жгло, а питало, подпитывая напряженные мышцы, давая им выдержать это неестественное напряжение.

Я не смог завершить переход. Боль и сопротивление были слишком велики. Мне пришлось отступить, оборвать позу и вернуться к первой. Но в следующий раз, когда я снова после полного цикла попытался двинуться к седьмой, мои стопы сместились чуть дальше по воображаемой линии, спина прогнулась на сантиметр глубже, плечо провернулось на градус больше.

Я повторял цикл снова и снова, игнорируя боль в мышцах. И с каждым разом продвигался на миллиметр, на волосок вперед.

Тепло от мяса медленно, но верно таяло, преобразуясь в упрямое усилие мышц, в преодоление. И когда жар в животе наконец сменился привычным пустым сосанием под ложечкой, а мышцы задрожали от истощения, мне удалось продвинуться к седьмой позе примерно на одну десятую от полного пути.

Я стоял тяжело дыша, весь в поту, и смотрел на свои дрожащие руки с немым изумлением. Так быстро. С мясом Зверя все шло так быстро.

Восторг от такого прорыва ударил в голову — опьяняющий и острый, сильнее любого удара Феди. Я тут же наклонился, схватил отложенную ногу Зверя и снова впился в жесткое мясо зубами, спешно, почти яростно пережевывая неподатливые волокна, стараясь не думать о вкусе.

Краем глаза заметил, как Звездный, сидящий у стены, наблюдает за мной. Не просто смотрит, а изучает с непривычным, почти настороженным выражением — его тонкие брови слегка приподнялись, а губы плотно сжались в жесткую линию.

— В чем дело? — спросил я, с трудом проглатывая очередной волокнистый комок. — Что-то не так?

— С тобой… все в порядке? — его голос прозвучал необычно осторожно, без привычной колючей резкости. — Голова не кружится? Темноты в глазах нет? Сердце не колотится?

— Конечно в порядке. — Я снова откусил, уже чувствуя, как знакомая, тяжелая энергия начинает растекаться от желудка, заполняя тело густым теплом. — Все замечательно. Лучше некуда. Мышцы горят, но внутри… внутри сила. Не прощу себе, если не продолжу.

Звездный коротко, нервно рассмеялся — это был сухой, отрывистый звук, больше похожий на покашливание. Он покачал головой и отвернулся, глядя в темный угол пещеры, пробормотав под нос так тихо, что я едва разобрал:

— Чистота крови или просто дикая удача… интересно…

Я не стал вникать в его бормотание. Мне было не до того. Всю оставшуюся ночь я превратил в однообразный, почти маниакальный цикл. Есть до тошноты, заставляя себя глотать невкусное, древесное мясо, затем вставать и практиковать.

Первая, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая — попытка седьмой. Отступление. Заново.

Мышцы горели огнем, сухожилия ныли, но густая, насыщенная энергия мяса Зверя давала топливо, позволяла терпеть и двигаться дальше, преодолевая сопротивление собственного тела на сантиметр за раз.

Когда первые бледно-серые лучи солнца начали робко пробиваться сквозь щели у входа в пещеру, я, весь мокрый от пота и дрожащий от напряжения, стабильно продвинулся на целую треть в сложном, изломанном движении к седьмой позе. Стоял, опираясь руками о колени, и тяжело дышал, но на губах была победоносная ухмылка.

Перед уходом, уже при дневном свете, я подошел к очищенной ноге и срезал с нее остатки мяса. Половину сложил у ног Звездного, который снова погрузился в неподвижную медитацию. Другую половину завернул в несколько больших, сочных лопухов, сорванных у входа в лес, чтобы скрыть запах, и сунул за пазуху, под рубаху. Холодок от мяса и листьев приятно обжег кожу.

Днем, после обеда, который я едва тронул, чувствуя еще сытость от ночной «трапезы», тетя Катя, мешая что-то в котле, коротко бросила, не оборачиваясь:

— Ступай к старосте. Ему во дворе помощь нужна, дрова там, хозяйство. Не задерживайся.

Я молча кивнул и пошел. Дом старосты Евгения Васильевича был одним из самых больших и крепких в деревне, под новой, темно-коричневой кровлей. Я вошел в распахнутую калитку и сразу увидел его самого — плотного, седовласого мужчину в холщовой рубахе. Он набирал дров из поленницы.

— Здравствуйте, Евгений Васильевич, — позвал я, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Тетя Катя сказала, помочь надо. Что делать?

Староста обернулся, и его обычно серьезное, обветренное лицо озарила непривычно широкая, искренняя улыбка, от которой морщинки у глаз разбежались лучиками.

— А, Сашка! Спасибо, что пришел, не заставил себя ждать. Вот, поленницу эту бестолковую поправить, дров наколоть… — Он небрежно махнул рукой в сторону хаотичной кучи полешек, но тут же перебил сам себя, и его глаза засверкали почти по-детски — А знаешь, у меня радость-то какая! Внук из города приехал!

* * *

Я быстро управился с работой. Сначала разобрал кучу, аккуратно сложил полешки в ровную, устойчивую поленницу у самой стены сарая, чередуя направление поленьев для прочности.

Потом взял тяжелый колун и принялся за толстенные чурбаки, сложенные рядом. Ровные, сильные удары раскалывали древесину с глухим треском.

Жар в животе, все еще тлеющий после ночной тренировки, давал силы — я не уставал, руки не дрожали. Горка аккуратных поленьев росла быстро.

Последним делом я подмел разлетевшуюся вокруг щепу и кору, сгреб мусор в кучу и отнес ее к дальнему забору. Еще поправил теплицы, подвязал кусты помидоров, подмел дорожки. В целом самым долгим и сложным была именно поленница, но даже с ее учетом работа была сделана меньше чем за три часа.

Подойдя к дому, чтобы доложить, я увидел, что староста и его внук сидят за простым деревянным столом прямо на крыльце. Молодой человек лет восемнадцати был одет в простую, но явно городскую одежду. Темные штаны из плотной ткани, светлую рубаху с высоким воротником, без лишних вышивок или украшений. Волосы аккуратно зачесаны, под носом были заметны тонкие юношеские усики.

— Сделал, Евгений Васильевич, — сказал я, останавливаясь в шаге от нижней ступеньки крыльца.

Староста обернулся — его лицо все еще светилось от тихой, глубокой радости.

— А, Сашка! Молодец! Шустрый. Знакомься, это мой внук, Ваня. Из города. Живет там с родителями, в Академии учится. На факультете Духовных Искусств.

Я кивнул Ване, встречая его оценивающий взгляд.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — ответил он.

Его голос был ровным, спокойным, вежливым. Он осматривал меня с безразличным, но пристальным любопытством.

Меня сразу же, как крючком, зацепило слово «Академия». Учеба. Настоящая, системная. Не украдкой подглядывать за уроками сотника, а сидеть в классе, слушать лекции, практиковаться под руководством…

— А в академии… как учат? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучало простое, почтительное любопытство деревенского парня, а не тот жадный, голодный интерес, что клокотал внутри. — Чему именно? Все сразу или как-то по частям?

Ваня едва заметно улыбнулся уголками губ, но в его глазах не появилось ни тепла, ни участия.

— Системно. Начинают с основ. Теория Духа, его природа и свойства. Потом практика. Концентрация, начальный Сбор, циркуляция, изучение техник.

Его ответ был гладким, как заученный урок. Мне же хотелось живых подробностей.

— А много там учеников? И как попасть? Испытания какие-то есть?

— Есть несколько классов, — ответил Ваня, его взгляд стал чуть отстраненнее. — В моем сорок человек. Для поступления требуется рекомендация от официального наставника и успешная сдача вступительного экзамена на чувствительность к Духу и базовые интеллектуальные способности. Плюс, разумеется, оплата обучения.

— А… а Духовных Вен вы уже достигали на занятиях? — не удержался я, вспомнив, как сотник Митрий с гордостью говорил об этом в контексте Фаи.

Вежливая, отполированная маска на лице Вани дрогнула. Его губы сжались в тонкую, жесткую линию, а в глазах, холодных и светлых, быстро мелькнуло что-то острое и яростно недовольное, будто я дотронулся до скрытой болезненной раны.

Однако, бросив быстрый, сдержанный взгляд на деда, который с интересом наблюдал за разговором, он взял себя в руки. Голос стал суше, отчетливее.

— Нет. Это уже продвинутая, высшая ступень практики. Ею занимаются на последних курсах, а то и в специализированных институтах после академии. Не каждый доходит. Еще вопросы?

Я сразу вспомнил слова Звездного, сказанные несколько ночей назад: «Опасайся тех, кто говорит ровно и вежливо, но смотрит волком. От таких никогда не знаешь, чего ждать».

Этот Ваня был точным воплощением тех слов. Но здесь был его дед — староста, самый уважаемый человек в деревне. Ничего плохого случиться просто не могло.

— Нет, спасибо. Работа выполнена, Евгений Васильевич, — повторил я, обращаясь к старосте, давая понять, что разговор окончен.

— Спасибо, парень, хорошая работа. — Староста кивнул, его взгляд, всегда немного усталый и мудрый, стал внимательнее, изучающим. — А как ты сам? Отошел после того случая в лесу? После звезды той, что упала? Ничего не беспокоит?

— Да, спасибо, все хорошо. Просто испугался тогда, — соврал я, опуская глаза.

Староста порылся в кармане своих поношенных штанов и протянул мне маленький, потертый кожаный кошелечек, который слабо звякнул при движении.

— На, возьми. Купи себе чего сладкого в лавке, али рубаху новую. Поправляйся, расти.

— Спасибо, — искренне удивился я, забирая кошелек.

Вес в ладони был приятным. Я повернулся и зашагал прочь от их дома, сунув неожиданный заработок в глубокий карман штанов.

Но не успел отойти и на пару сотен метров по пыльной деревенской улице, как сзади, раздался ровный голос, лишенный всякой теплоты:

— Эй, постой.

Я обернулся. Ваня стоял в нескольких шагах, догнав меня бесшумно. Его улыбка была натянутой, как плохо приклеенная маска, уголки губ неестественно подрагивали.

— Что нужно? — спросил, чувствуя, как автоматически напрягаются мышцы спины и плеч, а внимание сужается до его фигуры.

— Да так… — Он медленно приблизился, неспешно, как кот, подбирающийся к ничего не подозревающей птичке. Его движения были плавными, тренированными. — Дед мой, рассказывал, ты видел ту звезду, что падала. Заинтересовало меня. Слишком уж странная история. Хотел подробностей узнать, из первых уст. Ты же ее вблизи видел, да?

Он внезапно, без предупреждения, шагнул вперед и закинул мне руку на плечи, притягивая к себе в якобы дружеском, панибратском жесте.

Притворная, липкая приветливость в его глазах испарилась. Я почувствовал, что мышцы его предплечья напряглись, как тросы, готовясь резко сжать мою шею в замок.

Инстинкт сработал быстрее любой мысли. Я не стал вырываться силой — он был старше и, вероятно, сильнее. Я резко нырнул всем телом вниз и в сторону, вкладывая в движение импульс от толчка ногой, выскальзывая из-под его руки, как угорь из рук.

Его цепкие пальцы лишь скользнули по моей коже, царапнув затылок.

Притворная улыбка Вани исчезла без следа, как будто ее и не было. Его лицо, до этого холодно-спокойное, исказила мгновенная гневная гримаса, обнажившая истинную злобу.

— Ловко, — процедил он. В голосе зазвучало раздражение, смешанное с презрением. — Но это тебе не поможет. Зря ты спросил про Вены, паршивая деревенщина. Для меня это… очень больная тема.

Он выпрямился, его взгляд, будто шило, вонзился в меня.

— Родители уже который год ко мне пристают, как банные листья: «Когда Вены, Ваня? Когда ты, наконец, покажешь результат? Деньги на твое обучение в Академии не бесконечны! Мы в тебя вкладываемся, а отдачи ноль!» — он передразнил чей-то высокий, ноющий голос, и в этой пародии была искренняя ядовитая ненависть. — Так что ты сейчас послужишь маленькой, скромной компенсацией за мои душевные страдания. Отдавай-ка кошелек, что дед тебе, дураку, сунул. Быстро.

— Нет, — ответил я сразу, даже не думая о самих деньгах.

Принцип был прост и выстрадан. Если один раз подчинишься, уступишь силе и угрозам, то будешь подчиняться всегда. Федя научил меня этому.

Ваня усмехнулся, коротко и сухо, и в этой усмешке было ледяное, непоколебимое высокомерие человека, который уверен в своем превосходстве на генетическом уровне.

— Думаешь, у тебя есть выбор? Думаешь, ты, деревенский подпасок, можешь хоть в чем-то со мной спорить? — Он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию до опасной. — Я до Вен, может, и не дотянул пока, но меня не сравнить с вашими местными увальнями. У меня есть техники. Настоящие техники работы с Духом, которым в вашей глухомани и не учат. Не хочу пачкать руки, но если не отдашь добровольно, отправлю тебя в койку на месяц. Понял? Последний раз говорю, отдай кошелек.

Он протянул руку ладонью вверх, ожидая. Его поза, взгляд — все говорило, что он даже не рассматривает возможность отказа. Я снова покачал головой, чувствуя, как внутри закипает знакомая, холодная ярость.

— Нет.

Ваня двинулся вперед с такой скоростью, что воздух свистнул. Его кулак рванулся мне в голову. Я почувствовал, как давление нарастает еще до удара, словно перед ним сжимался воздух.

Он и правда был в разы сильнее Феди. Если бы я застрял на четырех позициях, этот удар разбил бы мне челюсть. Но я не застрял.

Мое тело среагировало само. Я не отпрыгнул — я принял удар, подставив предплечье, как когда-то советовал Звездный: «Блок — это не стена, это перенаправление. Встречай силу по касательной, проведи ее мимо себя».

Его кулак врезался в мою руку. Боль пронзила кость, резкая и яркая, но это была боль, а не хруст ломающейся кости. Я выдержал.

И в тот миг, когда его сила достигла пика и пошла на спад, я вложил в ответный удар все, что накопилось во мне. Не только силу мышц, но и тот самый плотный жар из живота. Мой кулак прямо и без затей врезался ему прямо в солнечное сплетение.

Воздух с силой, с противным, хриплым всхлипом вырвался из его легких. Его глаза округлились от чистого неверия и внезапной, подсекающей боли.

Он сложился пополам, как перочинный нож, схватившись обеими руками за живот, и, с трудом удерживаясь на ногах, тяжело, прерывисто задышал, не в силах вдохнуть полной грудью.

— Я не хочу ссоры, — сказал я, отступая на шаг, держа руки наготове. — Твой дед — хороший человек, я его уважаю. Давай на этом закончим. Я просто уйду.

Развернулся к нему спиной, решив, что все кончено — он подавлен, не может дышать, — и сделал шаг, чтобы уйти.

Это была ошибка. Глупая, детская ошибка, за которую тут же пришлось платить.

Я услышал за спиной хриплый, полный ярости и унижения рык и тяжелые, спотыкающиеся шаги. Прежде чем я успел полностью обернуться или принять стойку, он всей своей массой врезался мне в спину.

Удар пришелся между лопаток. Воздух вышибло из легких. Мы оба, сплетясь, с глухим, тяжелым грохотом рухнули на пыльную, жесткую дорогу. Пыль взметнулась столбом.