Глава 10

Следующая неделя пролетела в размеренном, почти мирном ритме, словно кто-то подкрутил ход времени. Я работал с самого рассвета, пока последний розовый отблеск не таял за лесом, и тетя Катя уже не просто давала задания, а как бы испытывала меня, поручая то одно, то другое, пытливо наблюдая за скоростью.

Справиться с полем брюквы к полудню? Получилось. Перекрыть ту часть крыши на амбаре, что протекала уже второй год? Сделал за день. Каждый раз я укладывался быстрее, чем она ожидала, и каждый раз она лишь хмыкала, пряча удивление, и искала мне новое дело.

После обеда, в самую жару, когда деревня замирала, я находил укромный уголок — заброшенный сарай за баней или глухой, заросший лопухами угол огорода у самого частокола. И там отрабатывал позы.

Первая, вторая, третья, четвертая, пятая — переход стал таким же естественным, как вдох и выдох. Тело само знало путь, мышцы тянулись без сопротивления. А вчерашней ночью, на залитой холодным лунным светом поляне, мне впервые удалось, шатко, с трудом удерживая баланс, перейти от пятой позы к шестой.

Это было похоже на попытку вывернуть все свои суставы, но я сделал это. Жар в животе отозвался немедленно, снова усилился, разлившись по жилам густым, тягучим теплом. Хотя и не так взрывно, как в прошлый раз.

Теперь внутри меня пульсировал уже не комочек, а плотный сгусток живой, теплой энергии размером с кулак.

Каждую ночь, как тень, я пробирался в Берлогу. Ставил перед Звездным горшочки с едой — теперь я приносил больше и разнообразнее, так как мог без лишних вопросов и упреков наедаться дома, а также успевал иногда бывать в столовой ополчения, где меня уже знали как парнишку, который помогает с уборкой, — садился на корточки у входа, спиной к прохладной земле.

И начинал говорить.

Это стало ритуалом. Я рассказывал о прошедшем дне, вываливая все, как из дырявого мешка.

О том, что Федя сегодня при виде меня на площади аж споткнулся, отвернулся и быстро ушел, будто я прокаженный. Аж уши у него красные были. О том, что Фая начинает на меня странно смотреть. Без прежней холодности, но я не могу понять, о чем она думает. О том, что тетя Катя перестала кричать. Она все так же ворчала, бормотала под нос, но ворчание это стало каким-то привычным, без прежней едкой злобы.

— Она даже спросила, не хочу ли я новую рубаху, — удивился вслух. — Говорит, старая-то вся в заплатках. Никогда такого не было. В доме… в доме впервые за много лет стало тихо. Не мирно, нет. А именно тихо. Как после долгой бури.

Звездный молча слушал, сидя в своей каменной позе, лишь слабый свет пламени дрожал на его неподвижном лице. Он никогда не перебивал.

А потом, когда я выдыхался и замолкал, повиснув в тишине, он мог бросить короткую, обезличенную фразу — точную и холодную, как отточенный клинок.

— Страх — это реакция животного на явную угрозу, — сказал он однажды, и его голос был сухим, лишенным тембра. — Уважение — это расчет разума на потенциальную. Не путай эти стимулы. Первое пройдет, когда угроза исчезнет. Второе — останется.

Или в другую ночь, когда я с жаром рассказывал, как легко теперь дается работа и как я ждал одобрения тети Кати, когда приходил сообщить о завершении работы.

— Сила дается не для того, чтобы доказывать ее наличие каждому встречному. Она дается, чтобы отпала сама необходимость что-либо доказывать. Тратить энергию на демонстрацию — признак слабости, а не силы.

Его слова были сухими и колючими, в них не было ни капли утешения или одобрения. Зато была какая-то странная, жесткая правда. Они застревали в голове и заставляли думать, переворачивать все мировосприятие с ног на голову.

И вот сегодня днем, забивая последний гвоздь в починенный забор на участке у школы, я увидел, как по пыльной главной улице движется группа городских в своих красных мундирах.

Они шли не строем, не как солдаты, а вразвалочку, усталой, растянутой гусеницей. Их лица, заросшие щетиной, выражали одно — неизбывную скуку и желание поскорее оказаться где угодно, только не здесь.

Никакой тревоги, никакой спешки, никаких озабоченных лиц. Обычная рутина конца командировки. Они уезжали. Ничего не найдя.

Ночью я пробирался в Берлогу с легким сердцем. Воздух в лесу казался чище и свежее, будто его вымыл долгий дождь, а сквозь редкие прорехи в кронах звезды светили ярче и бесстрашнее. Даже привычный путь показался короче.

Я сконцентрировался на входе, почувствовал знакомое упругое сопротивление и протиснулся в прохладную, пахнущую сырой землей и дымком темноту. Поставил два полных горшка с едой рядом с неподвижной фигурой Звездного.

— Городские ушли, — выпалил я сразу, не дожидаясь его молчаливых вопросов. — Сегодня погрузились и уехали. Все до одного. Ни с чем. Лес обыскали вдоль и поперек, но, видимо, ничего не нашли.

Звездный, сидевший в своей каменной, медитативной позе, медленно открыл глаза. В их глубине, отражающей мерцание моей лучины, мелькнуло что-то острое, быстрое и безраздельно удовлетворенное.

— Наконец-то. Надоели, как назойливые мухи, жужжащие под ухом. Тупое, методичное топтание — худший способ что-либо найти.

Он помолчал, его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по моему лицу.

— Но мои дела от этого лучше не становятся. Мне нужен еще месяц. Как минимум. Чтобы восстановить хоть толику того, что было, чтобы привести систему в относительный порядок. И все это время тебе придется продолжать выполнять свою часть договора. Кормить, поить и обеспечивать тишину.

— Я не против, — тут же без раздумий ответил. — Я рад, что встретил тебя.

И это была чистая правда. За эти недели наши односторонние, а затем и сухие беседы стали чем-то важным, необходимой отдушиной. Он был единственным существом, кому я мог выговорить все, что копилось внутри, не боясь насмешки или упрека.

А его колкие советы помогали расставить в голове все по полочкам. Я начал к нему прикипать, к этому грубому, молчаливому, невероятно могучему существу из мира, о котором я мог только догадываться.

Он отвел взгляд, его длинные, тонкие пальцы слегка пошевелились на коленях, будто перебирая невидимые нити. В этом движении была тень какого-то странного беспокойства, даже смущения. Но слов он не нашел, или не захотел их произносить.

А через три дня, когда я снова принес еду — на этот раз это была густая похлебка с крупой и остатки жареной рыбы — и начал свой очередной монолог о том, как пришлось выравнивать покосившуюся калитку у соседей, он неожиданно прервал меня.

Его голос прозвучал в полумраке пещеры низко и ровно, безо всякого вступления:

— А как продвигается твоя практика? Позы. Сколько освоил?

Я оживился, отложив в сторону пустой горшочек.

— Шестую из восьми удалось закрепить. Вчера получилось сделать переход от пятой к шестой три раза подряд, хотя и с трудом. Думаю, еще через пару месяцев и до восьмой, заключительной, доберусь. Потом можно будет начинать Сбор по-настоящему, да?

Он покачал головой, и в этом медленном, уверенном движении была ледяная ясность.

— Через месяц, когда восстановлю достаточно сил, чтобы отсюда выбраться, я уйду. Сразу. Мне здесь, в этой… глуши, больше нечего делать. Моя задача — выжить и уйти. Чем дольше я тут, тем опаснее, в том числе и для тебя. Так что, если ты хочешь получить от меня что-то еще, помимо этой книжонки, — он кивнул в сторону моей груди, где я носил завернутую в тряпицу книжечку, — если хочешь, чтобы я что-то показал или объяснил, ускоряйся.

Мое настроение, такое приподнятое минуту назад, резко рухнуло, словно сорвавшись с обрыва.

— Я не могу быстрее! — В голосе прорвалась давно забытая нота отчаяния. — Каждая новая поза требует уйму еды, сил, времени на восстановление! Я и так ем за троих, тетя Катя уже косо смотрит, бормочет что-то про «обжору». Больше она готовить не станет, это точно. А воровать целыми днями, чтобы прокормить и себя, и тренировки… Рано или поздно заметят. Не могу я.

Звездный помолчал, его взгляд, медленно скользнул по стенам пещеры, по низкому потолку, будто заново оценивая размеры и возможности этого укрытия. Потом он перевел его на меня.

— Тогда нам нужно использовать доступный ресурс эффективнее. Притащи сюда тушу того волка, которого задушил. Ту, что у входа в яме.

Я кивнул, развернулся и полез обратно через узкую яму, ощущая скользкую глину под пальцами. Тело волка, пролежавшее на прохладной, плотной земле уже дней семнадцать, было не просто тяжелым — оно стало одеревеневшим, негнущимся монолитом.

Нечеловеческой, всесокрушающей силы, что Звездный влил в меня тогда, в первую ночь, давно не было. Но я уперся ногами в скользкие стенки ямы, сгреб пальцами жесткую, свалявшуюся шерсть и потянул на себя, задействовав спину и ноги.

Мышцы ответили резким, жгучим напряжением, и я тут же почувствовал, как знакомый, плотный жар в глубине живота отозвался направленной волной, которая прилила к рукам, к плечам.

Это было трудно. Пот крупными каплями выступил на лбу и залил глаза, дыхание стало хриплым. Но туша с противным, чавкающим звуком оторвалась от земли и, описав короткую дугу, с глухим, влажным стуком свалилась вниз, в пещеру, сотрясая пол.

Спустившись следом, отряхивая с рук грязь и шерсть, я попытался оттащить ее подальше от входа, вглубь пещеры. Но это было бесполезно. Мускулы дрожали от перегрузки.

— Не могу, — выдохнул я, вытирая лоб рукавом. — Слишком тяжело.

Звездный, наблюдавший за мной все это время с каменным, ничего не выражающим лицом, тяжело, будто с усилием, вздохнул:

— Помоги мне встать.

Я подошел и осторожно, чтобы не задеть его раны, просунул руку ему под локоть, другую — под спину. Его тело было удивительно легким и хрупким под тонкой тканью мундира, словно у большой птицы.

Он оперся на меня, и его пальцы впились в плечо с такой силой, что стало больно. Мы двинулись медленно, шаг за шагом, к краю Берлоги. К тому месту, где пол обрывался в пещеру. Он сел на землю, свесив ноги в темноту, и его лицо на мгновение исказилось гримасой боли и крайнего напряжения.

— Сейчас я тебя спущу, — предложил я, готовясь взять его на руки, как тогда, из воронки.

— Не надо! — резко, почти отрывисто мотнул головой он. — Тратить силы зря.

И он просто съехал вниз, неуклюже цепляясь ладонями за скользкий край ямы. Его ноги подкосились при приземлении, он потерял равновесие и наверняка бы шлепнулся навзничь, если бы я не спрыгнул следом и в последний момент не подхватил его. Он повис на моих руках — холодный и мелко дрожащий, как в лихорадке.

— Спасибо, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы, и в этом слове было больше злости на собственную немощь, чем настоящей благодарности.

Опираясь на меня всем весом, он сделал несколько неуверенных шагов к туше волка. Его дыхание было хриплым и прерывистым.

Звездный опустился на колени рядом с ней, с трудом удерживая равновесие, и положил ладонь на бок зверя, где шерсть уже начала сбиваться в колтуны. Его длинные бледные пальцы впились в жесткий мех.

— Отойди. Дальше. К стене, — коротко бросил он, не глядя на меня.

Я отступил на несколько шагов, пока спина не уперлась в прохладную земляную стену. В следующее мгновение рука, лежащая на волке, вспыхнула.

Она излучала ослепительный, чистый, почти болезненный для глаз белый свет — тот самый, что я видел в ядре огненного шара, падающего с неба, и потом в воронке.

Пламя, не похожее ни на один огонь, который я знал, мгновенно перекинулось на тушу, охватив ее с тихим звуком, похожим на шипение раскаленного железа, опущенного в воду.

Я смотрел, завороженный, как белое призрачное пламя лижет тушу, не оставляя ни клубов дыма, ни привычного запаха гари. От тела волка, объятого этим сиянием, не исходило ни малейшего тепла — напротив, от него веяло легким холодком.

— Это Пламя Духа, — голос Звездного прозвучал глухо, с заметным усилием. Он все еще сидел на корточках, его рука была погружена по локоть в неестественное сияние. — Это моя клановая магия, наследие крови. Оно сжигает дух, суть вещей, все лишнее и чужеродное. А еще очищает.

Он медленно повернул ко мне бледное, истощенное лицо, на котором резко выделялись темные круги под глазами.

— Тела Зверей… они аномально крепки, пропитаны дикой духовной энергией. Даже после смерти гниение и порча берут их не сразу, их плоть сопротивляется. Прошло две с половиной недели, но для Пламени Духа этого срока достаточно. Оно выжжет всю скверну, всю потенциальную гниль из большей части мяса, сделав его… съедобным.

Я сглотнул, глядя на тушу, которую объял холодный, безжизненный огонь. Мысли путались.

— Серьезно? Его можно будет есть после этого? Это… безопасно?

— Физически — да. Можно. Организм не отравится в обычном смысле. Вкус, предупреждаю, будет отвратительный, все-таки гниение в нем уже началось, и, даже устранив причину, свежим и сочным мясо я не сделаю. Но главное не это. — Он выдержал паузу, собираясь с силами, и его глаза, казалось, сверкнули тем же холодным светом, что и пламя. — Пламя само является чистой энергией и насытит ею мясо. Его энергетическая насыщенность возрастет в разы. Для обычного, неподготовленного желудка, для тела, не умеющего усваивать такое… это чистый яд. Сожжет изнутри, вызовет лихорадку, судороги, смерть. Но! — Он пристально смотрел на меня. — Если ты хочешь пройти все восемь позиций как можно быстрее, тебе нужно есть не ту похлебку, что ты таскаешь мне. Тебе нужно есть это. Каждый день. Столько, сколько сможешь проглотить и переварить.

Он снова перевел взгляд на тушу, и в его чертах читалась та же безжалостная, прагматичная решимость, что была в голосе.

— И мне тоже. Довольно полагаться на твои скудные объедки. Чтобы восстановить хоть часть сил, чтобы затянулись внутренние раны и система стабилизировалась, мне нужна настоящая, плотная, высокоэнергетическая пища. Я не использовал Пламя раньше… боялся, что маги из города, их сенсоры, почуют даже малейший всплеск. Теперь они ушли. Действительно ушли, я проверил. Так что риск минимален.

Пламя продолжало гореть ровным светом, почти не колеблясь. Озаренная им часть пещеры казалась нереальной, вырезанной из другого пространства.

Из любопытства и неверия я осторожно поднес руку ближе, почти к самому краю белого сияния. И не почувствовал ни малейшего жара, ни даже легкого тепла, однако пальцы скрутило болью, будто по ним врезали молотом.

Зашипев, я отдернул руку. Звездный усмехнулся.

Прошло минут пятнадцать. Белое пламя внезапно погасло, словно его и не было, не оставив после себя ни дыма, ни углей. Звездный тяжело вздохнул, его рука бессильно опустилась на колено. Казалось, он потерял последние силы.

— Тратить столь чистую энергию на какого-то низшего, одичавшего Зверя… — пробормотал он с глубоким отвращением. — Противно. Унизительно. Но… выбора нет.

Он несколько раз поводил указательным пальцем в воздухе перед собой, будто прочерчивая невидимые схемы или проверяя что-то. Затем с трудом повернул ко мне голову.

— В твоем хозяйстве есть нож? Острый. Большой.

— Конечно, — ответил я, немного ошарашенный неожиданным вопросом. — На кухне. Большой разделочный, для мяса и костей.

— И что же ты стоишь, рот разинув, как рыба на берегу? — его голос резко взвизгнул от нетерпения, заставив меня вздрогнуть. — Беги! Тащи его сюда!

Я рванулся прочь из Берлоги. Пулей выскочил из ямы, промчался через спящий лес, через темное поле и, запыхавшись, забрался в тихий дом. Схватил с кухонной полки знакомый тяжелый нож с широким, слегка изогнутым лезвием и массивной деревянной ручкой и так же стремительно помчался обратно.

— Вот, — выдохнул я, возвращаясь в пещеру и протягивая нож рукоятью.

Звездный выхватил его почти силой.

— Тушки свежевать, разделывать умеешь?

— Только кронтов, — признался я, чувствуя себя неловко. — Они маленькие. Да и то, нечасто.

— Анатомия та же. Сухожилия, суставы, фасции. Принцип тот же, только масштаб иной. — Он кивнул в сторону туши. — Освежуй этого. Отдели хотя бы один окорок.

Я взял нож обратно, но он не отпустил рукоять сразу. Пальцы сжали металл у основания лезвия, и по всей длине стали пробегать слабые, почти невидимые белые искры, похожие на миниатюрные молнии. Они сконцентрировались на режущей кромке, и на секунду она засветилась тусклым белесым светом. Звездный отпустил нож.

— Теперь он будет резать лучше. Будь осторожен. Одно неверное движение — и отхватишь себе палец быстрее, чем успеешь это осознать.

Я сглотнул и подошел к туше. Волк лежал наполовину на боку, наполовину на животе, и это было не слишком удобно для разделки. Я ткнул кончиком ножа в шкуру у бедра — там, где, по идее, должна быть мягкая ткань, — привычно надавив, чтобы сделать начальный надрез.

Лезвие явно вошло легче, чем должно было, но усилие приложить все-таки пришлось. Как минимум потому, что нож был широким и вгонять его в мясо Зверя было непросто.

Но я совершенно точно смог это сделать. Начал сдирать шкуру, делая надрезы и поддевая их лезвием. Из-за моей неопытности шкура сходила клочьями, а не аккуратным пластом, но острота компенсировала отсутствие навыка.

После получаса напряженной борьбы, скользких рук и литра пота, мне наконец удалось отделить от туши всю заднюю ногу, очистив ее от меха и большей части соединительных тканей.

На земле передо мной теперь лежал огромный голый кусок темно-красного, почти бордового мяса. Без единой жилки или пленки, с идеально гладким, будто отполированным срезом. От него исходил легкий, едва уловимый запах… не мяса, а скорее старого дерева и холодного камня.

Я посмотрел на мясо, потом перевел взгляд на Звездного. Он сидел, прислонившись к стене, и его лицо в свете лучины казалось вырезанным из бледного воска.

— А как готовить будем? — спросил его неуверенно. — На твоем пламени?