Глава 13

Мы вышли, и наш небольшой молчаливый отряд двинулся по пыльной главной улице деревни. Никто больше не притворялся, что мы идем осматривать достопримечательности или дышать воздухом.

Мы шли молча, быстрым, целенаправленным шагом, плечом к плечу, прямо к высоким деревянным воротам деревни.

За воротами мы сразу же свернули с наезженной дороги на узкую, утоптанную тропу, уходящую в сторону полей. Пшеница и рожь, уже наливавшиеся тяжестью, колыхались вокруг нас под легким полуденным ветром, но мы не обращали на них никакого внимания.

Шли быстро, почти бегом. Через несколько минут напряженного молчаливого хода за изгибом тропы показалась Дубовая Роща — известное всем ребятишкам место. Четыре древних могучих дуба стояли по ее краям, как молчаливые, покрытые морщинами коры стражи. Их раскидистые, густые кроны создавали под собой плотную, прохладную тень. Место было абсолютно пустынным, только стрекоты кузнечиков в траве слышались.

Войдя под сень деревьев, где сразу стало прохладнее и тише, Ваня остановился и медленно обернулся ко мне.

Его лицо окончательно преобразилось. Вся показная вежливость, все смущение испарились без следа, уступив место холодной, хищной, довольной ухмылке. Его глаза сузились до щелочек, словно у кота, который наконец-то загнал мышь в угол и теперь не спешит.

— Ну что, деревенщина, — его голос стал низким, гладким и ядовитым, как масло, смешанное со стеклянной пылью, — начал считать себя сильным после вчерашнего толчка? Думаешь, раз смог тогда, по чистой случайности, врезать мне под дых, то теперь ты что-то значишь? Что ты вырос в моих глазах? Наивный, глупый дурак, — в его голосе зазвучало неподдельное презрение. — Ты всего лишь чуть более живучее, чуть более упрямое быдло. Грязь, которая подняла голову. А грязь нужно ставить на место. И сейчас здесь, без лишних глаз, ты получишь все, что заслуживаешь. С лихвой.

Федя отошел к самому краю полянки, прислонился спиной к шершавому стволу самого толстого дуба и скрестил руки на груди. Его взгляд, тяжелый и недобрый, бдительно скользил по окрестностям. По краю поля, по дальним кустам, по тропе, по которой мы пришли.

— Чисто, — коротко и глухо бросил он через плечо. — Ни души. Никого.

Этого сигнала было достаточно. Ваня не стал больше тратить время на слова или демонстрации.

Он резко, с низкого старта рванулся вперед, и я сразу же, кожей, снова почувствовал тот самый сгусток сжатого, зловещего давления, что формировался вокруг его левой руки. Он заносил ее для размашистого удара, который должен был заставить меня отпрянуть.

И был абсолютно прав, с моим вчерашним уровнем я бы не справился. Но сегодня я был не просто чуть сильнее. Я видел.

В тот момент, когда он начал движение, я направил тонкий, управляемый ручеек Духа в глаза, и мир вокруг мгновенно заиграл теми самыми дрожащими, жаркими переливами.

И я сразу заметил критическую разницу. Основная масса энергии, яркая и клокочущая, копилась не в его замахивающейся левой руке. Она была сосредоточена в правой, закрывающей лицо в притворно-защитном жесте. Левый удар был приманкой, театром.

Я не стал уворачиваться или отскакивать. Твердо встал, принял удар его левой на подставленное предплечье, почувствовав знакомую, глухую боль, отдавшуюся в кости.

В его глазах, совсем близко, мелькнуло быстрое удивление, он ожидал, что попытаюсь блокировать двумя руками или отпрыгну, открывшись для правого. Но ошибся.

В тот самый миг, когда его правая рука, как пружина, начала свое быстрое движение, я был уже готов. Мое тело, без команды разума, само двинулось вперед и вниз и выбросило вперед правый кулак.

Не с замаха, а коротко, резко. Вся плотная сила, накопленная в седьмой позе, весь сгусток Духа из живота был вложен в это движение. Мой кулак встретил его челюсть на полпути.

Раздался сухой, костяной щелчок. Голова Вани резко откинулась назад, будто его дернули за невидимую нить.

Он беспомощно отшатнулся на два шага, едва удерживая равновесие, и его глаза, широко распахнутые, выражали чистое немое изумление, смешанное с болью. Он просто не мог понять, как я, деревенский простак, раскусил его прием с первого взгляда.

Но я не полез вперед, не поддался ослепляющей радости первого успеха, как это было тогда с Федей. Остался на месте, слегка расставив ноги для устойчивости, принял простую, но надежную стойку, подняв руки, прикрывая голову и корпус.

Возможность прийти в себя, отдышаться и атаковать снова я дал ему сознательно. Мне нужно было не просто победить, а сломать его уверенность.

Ваня покачал головой, с силой сглотнув кровь, проступившую на губе, и с низким звериным рыком бросился на меня снова. На этот раз без хитростей и финтов — просто прямой, пропитанный яростью удар правой, в который он вложил всю свою силу и знание техники.

Я встретил его удар уже настоящим блоком, даже слегка подавшись вперед и почувствовав, как кость звенит от чудовищной нагрузки. И тут же, не теряя темпа, не давая опомниться, всадил свой левый кулак ему прямо под ребра, в солнечное сплетение.

Раздался глухой, неприятный звук. Ваня ахнул, но на этот раз не хрипло, а высоко и тонко. Он отступил, судорожно, беспомощно хватая ртом воздух, который не хотел заходить в легкие, и обеими руками вцепился в бок, будто пытаясь удержать боль внутри.

Федя, наблюдавший со стороны, прислонившись к дубу, не выдержал. Его лицо, прежде выражавшее лишь тупое ожидание зрелища, исказилось от злости и разочарования.

— Ваня! Эй, ты же хвастался, что уложишь его за пару приемов! А сам скулишь, как щенок! — крикнул он, и его голос сорвался на визгливой ноте. — Дави его, чего встал!

— Заткнись, деревенское быдло! — прохрипел Ваня, пытаясь отдышаться. Его лицо было бледным и мокрым от пота. — Сам бы попробовал, если такой храбрый!

Этот короткая, гневная перебранка между ними дала мне ту самую нужную секунду. Пока Ваня отвлекся, я рванулся вперед, сокращая дистанцию двумя быстрыми шагами.

Мои удары были грубыми, без какой-либо изысканной школы, просто размашистые, тяжелые хуки в корпус, на которые я тратил всю массу тела. Ваня инстинктивно прикрылся согнутыми руками, отбил один удар предплечьем, уклонился от второго, резко отклонив корпус, но третий, короткий и жесткий, пришелся точно под ребра, в область печени.

Он снова согнулся пополам с тихим, захлебывающимся стоном, и его лицо побелело, будто из него выкачали всю кровь.

Наверняка он понял, что проигрывает в чистой силе и выносливости. И это понимание, смешанное с паникой и яростью, толкнуло его на отчаянный шаг. С низким рыком он налетел на меня, не разбирая дороги, обхватил обеими руками мои ноги ниже колен и рванул на себя.

Мы оба с грохотом рухнули на твердую, утоптанную землю. Но на этот раз я ждал такого развития.

Не дал ему всей своей массой обрушиться на меня сверху. Когда мы падали, я смог вывернуться в воздухе, используя его же инерцию и хватку, и приземлился не под ним, а сбоку, мгновенно перекатившись и оказавшись сверху, придавив своим весом.

И начал бить. Не в слепой, всесокрушающей ярости, как тогда с Федей, а с холодной, размеренной, почти безэмоциональной решимостью. Я не орал, не рычал, не произносил ни слова. Просто наносил удары — короткие, хлесткие, экономичные.

Правой в скулу. Левой в висок. Правой снова в уже травмированные ребра. Он пытался отбиваться, закрывался согнутыми руками, но мои кулаки пробивали его ослабевшую защиту, находили щели.

Он превосходил техникой, знанием, но моя грубая, выкованная работой и мясом Зверя сила, помноженная на устойчивость и плотность Духа седьмой позы, перевесила.

— Хватит! — взвыл он, захлебываясь собственной кровью, которая текла из носа и разбитой губы. — Слышишь? Сдаюсь! Я сдаюсь, черт возьми!

Вот только я помнил прошлый раз. Помнил, как он всадил мне предательский удар в спину, стоило отвернуться и поверить в его капитуляцию. Я не остановился.

Продолжал бить, уже не стремясь причинить максимальную боль, а чтобы добить, обезвредить. Его сопротивление сначала сменилось слабыми, судорожными попытками просто прикрыть голову руками, а затем и вовсе прекратилось.

Он просто лежал подо мной, безвольно раскинувшись, и хрипло, по-щенячьи, скулил, заливаясь кровью и слизью.

Только тогда, убедившись, что он больше не представляет угрозы, я прекратил. Откатился от него тяжело дыша, чувствуя, как горячка боя в крови начинает отступать, сменяясь глубокой, дрожащей усталостью в каждой мышце.

И в этот самый миг, когда слух еще был заполнен моим собственным дыханием и его хрипами, до меня наконец дошло осознание полной тишины вокруг. Тишины со стороны дуба.

Я резко, с холодным ужасом в животе, обернулся, чтобы посмотреть, где Федя. Но было уже поздно.

Что-то тяжелое и твердое, скорее всего дубовый сук, со всей силой, на которую был способен тренированный в Сборе подросток, обрушилось мне на затылок.

Мир взорвался ослепительной, режущей белой вспышкой, которая моментально поглотила все звуки, все ощущения, а затем нахлынула и поглотила меня самого. Абсолютная, беззвучная, беспросветная темнота.

* * *

Пришел в себя от резкой, разлитой боли в левом боку. Воздух с силой вырвался из легких. Еще один удар ногой, на этот раз в бедро, заставил меня сглотнуть ком горькой слюны, и я инстинктивно сжался в тугой защитный комок.

Надо мной стояли две фигуры — Ваня и Федя. Их лица, залитые потом и искаженные не яростью, а какой-то мелкой, злобной усталостью, казались чужими, почти гротескными.

— Деревенское отродье! Убогое! — хрипел Ваня, и его обычно ровный голос срывался на визгливый, надтреснутый звук. Он придерживал рукой свой бок, и каждое слово давалось ему с усилием. — Я тебя… я тебя на куски порву! Кости пересчитаю!

— Получи, ублюдок! Свое возьми! — вторил ему Федя. Его пинок, тяжелый и тупой, пришелся по лопатке, заставив взвыть от новой вспышки боли.

Они осыпали меня градом пинков, тычков и сдавленных проклятий, но я уже физически не мог дать отпор. Все, что оставалось, — поджать ноги к животу, скруглить спину и намертво прикрыть голову и шею сцепленными руками.

Каждый удар, каждый пинок сапогом отзывался огненной волной по всему телу, сотрясая внутренности. Я почувствовал, как что-то хрустнуло и остро заболело в запястье правой руки. А слева, под ребрами, пылала тупая, разлитая, удушающая боль — вероятно, ушиб, а может, и трещина.

Но, странным образом, сквозь эту пелену боли и унижения я ощущал и другое. Знакомый, плотный жар, тлеющий глубоко внизу живота. Тот самый сгусток Духа, что стал больше и ярче после завершения седьмой позы.

Он пульсировал ровно, будто второе сердце. И я четко понимал, он не даст мне сломаться окончательно, не даст уйти в шок. Дух уже работал, сдерживая внутреннее кровотечение, уплотняя ткани вокруг повреждений.

Заживет все это в разы быстрее, чем у обычного, нетренированного человека. Силы, чтобы подняться и уйти отсюда, вернутся через полчаса, может, через час. Нужно было просто продержаться, перетерпеть этот последний, жалкий выплеск их бессилия.

Их запал, подпитываемый адреналином и злобой, быстро иссяк. Пинки стали реже, слабее, больше для галочки, пока совсем не прекратились. Оба тяжело дышали.

— Сдохни тут, тварь паршивая, — прошипел Ваня, сплевывая густую, кровавую слюну в пыль прямо перед моим лицом. — И чтоб я тебя больше не видел.

— Домой, что ль? — буркнул Федя, не глядя на меня.

Их шаги, сперва громкие, затем все тише, затихли вдали, растворившись в стрекоте кузнечиков.

Я остался лежать на прохладной, пахнущей прелой листвой земле, дыша сквозь стиснутые зубы, прогоняя волны тошноты. Мысленно перебирал произошедшее, раскладывая по полочкам.

Единственная моя критическая ошибка, я забыл о Феде. Увлекся добиванием Вани, дал «братцу» возможность подкрасться сзади. Глупо.

В остальном же я все сделал верно. Не поддался на ложную капитуляцию, не остановился, пока не обезвредил угрозу полностью. Их финальная, жалкая расправа была именно от бессилия, они испугались той силы, которую во мне увидели, и попытались затоптать ее, пока я был беззащитен.

Теперь они в любом случае будут думать дважды, прежде чем снова ко мне приставать.

Но этого осознания было мало. Слишком мало. Мне было недостаточно просто отбиться, просто выжить. Я не хотел примитивной мести.

Хотел, чтобы они поняли. Чтобы Ваня, Федя и все остальные, кому в будущем могла взбрести в голову мысль «разобраться» со мной, накрепко, на уровне инстинкта, усвоили. Соваться ко мне — не просто невыгодно или стыдно.

Это опасно. Это категорически нельзя. Нарушение этих границ должно иметь необратимые последствия.

И теперь мне было абсолютно все равно, что подумают взрослые. Все равно, будет ли тетя Катя орать, будет ли староста косо смотреть, будет ли сотник задавать вопросы. Пусть.

Границы, которые я терпел годами, были окончательно и грубо нарушены. И я собирался выстроить их заново. Сам.

Я лежал, пока внутренний жар не принялся гасить самые острые очаги боли, не начал наполнять тело знакомой, упругой, возвращающейся силой. Сломанное запястье ныло тупо, но пальцы слушались, я мог шевелить ими. Ребра болели при каждом вдохе, но дыхание выравнивалось, становилось глубже.

Медленно, преодолевая протест каждой поврежденной мышцы, разогнулся, перевернулся на живот и поднялся сначала на колени, а затем, упираясь здоровой рукой в землю, и на ноги. Голова закружилась, в глазах поплыли темные пятна, но я устоял, широко расставив ноги.

Посмотрел в сторону деревни, на частокол и дымки над крышами. Затем, не колеблясь, развернулся и зашагал, слегка прихрамывая, в противоположном направлении — к темнеющей стене леса.

К Берлоге. К Звездному. Туда, где меня ждали ответы и настоящая сила.

* * *

Я вполз в Берлогу, двигаясь уже сквозь марево боли. Каждый шаг отдавался острым огнем в сломанных ребрах, а правая кисть, перехваченная клочьями рубахи, висела безвольной плетью.

Звездный сидел на своем коврике, неподвижный как изваяние. Но голова его резко повернулась в мою сторону.

В тусклом свете, пробивавшемся с поверхности, я увидел, как его глаза, обычно бесстрастные и отстраненные, расширились от немого удивления.

— Что случилось?

Я сглотнул комок грязи и крови.

— Избили.

— Снова тот городской? — в голосе Звездного мелькнуло что-то похожее на презрение.

— Он и другой. Мой «братец». — Я заставил себя сесть, опираясь спиной о холодную стену пещеры. Плевать, что ребра скрипели и жгли. — Заманили в ловушку под предлогом примирения. Я дрался с городским. Выигрывал. А потом… — Поднял здоровую руку и ткнул пальцем в затылок. — Удар сзади. Обычной дубиной, кажется. Потом они оба пинали, пока не устали.

Звездный слушал, не двигаясь. Его лицо было каменным, но в глубине глаз что-то шевельнулось — холодный, расчетливый интерес.

— И что теперь? Приполз выть и жалеть себя?

— Нет. — Голос мой сорвался на хрип, но я выпрямился насколько мог. — Я приполз, потому что больно и потому что мне больше некуда идти. Но не жалеть себя. Я… я понял. Отбиваться — мало. Они не поймут. Надо сделать так, чтобы сама мысль ко мне приставать… погасла у них в голове. Чтобы они знали тронешь — получишь так, что обратно не соберешься. Не «не надо», а «нельзя». Навсегда.

Я выпалил это залпом, и сразу стало легче. Как будто гнойник прорвало.

Звездный молчал так долго, что я уже решил, он проигнорирует. Он изучал меня своим пронизывающим взглядом, будто видел не только ссадины и синяки, но и что-то внутри, под кожей.

Потом уголок его тонкого, жесткого рта дрогнул. Не в улыбке. Скорее, в гримасе одобрения — холодного и далекого.

— Хорошо. Воля, переплавляющая обиду не в страх, а в решимость, — это и есть фундамент. Желание не просто выжить, а установить свои правила, — достойно внимания. Гораздо интереснее, чем нытье или слепая месть.

Он сделал паузу, его пальцы постучали по колену.

— Когда ты закончишь восемь поз, если захочешь, я помогу тебе стать не просто сильным для деревни. А сильным по-настоящему. Настолько, чтобы подобные… насекомые, даже не думали поднять на тебя глаза.

В его словах не было ни тепла, ни ободрения. Был холодный факт. Предложение сделки.

— Я закончу, — выдохнул я. Не было в этом ни бравады, ни сомнений. Просто констатация. — И я захочу. Сейчас я хочу этого больше воздуха.

— Не зарекайся. Сначала закончи. Последний шаг — самый тяжелый. Потом… посмотрим, на что ты действительно годен.

Я не стал ничего больше говорить. Кивнул, коротко и резко. Затем, закусив губу от пронзившей бок боли, подполз к туше волка. Прямо так, не отрезая, ведь нож остался дома, отгрыз жесткий, жилистый кусок и начал жевать, одновременно пытаясь встать в первую позу.

Первые движения были пыткой. Каждое скручивание корпуса заставляло сломанные ребра скрежетать. Рука отказывалась слушаться, и, когда попытался принять вторую позу, баланс рухнул, а я грузно шлепнулся на землю, задохнувшись от белого сполоха боли в боку.

Ругаясь про себя хриплым шепотом, осмотрелся. Нашел две относительно ровных, сухих палки под стеной. Сорвал с себя остатки рубахи, уже превратившейся в лохмотья, разорвал на длинные полосы.

Приставил палки вдоль сломанного запястья и, помогая зубами, начал туго бинтовать. Узел затянул, впиваясь пальцами. Боль из острой превратилась в глухой, давящий гул. Терпимый. Я сплюнул кровь, снова откусил мяса и поднялся.

День и ночь потеряли смысл. Свет в яме гас и робко возрождался, а я продолжал. Мне было плевать, что в деревне, наверное, уже заметили мое отсутствие.

Пусть ищут. Седьмая поза давалась туго, но я уже стоял в ней устойчиво. Восьмая же, последняя и одновременно зеркальная копия первой, в которую тело возвращалось после немыслимых поворотов и изгибов, оказалась монстром. Вернее, не сама она, а путь к ней.

Казалось, все мышцы тела, каждая связка, должны были напрячься и растянуться одновременно в противоестественном, нечеловеческом напряжении. Даже с мясом Зверя, которое жевал почти непрерывно, заставляя желудок работать на пределе, прогресс был черепашьим.

За трое суток я освоил, наверное, одну пятую пути. Малейшее продвижение давалось ценой чудовищной концентрации и потока пота, заливавшего глаза.

Звездный наблюдал. Молча, неподвижно. Но на четвертые сутки, когда я в очередной раз, с рычанием отчаяния сорвался с полувыполненного перехода и ударился спиной о стену, его терпение лопнуло.

— Хватит.

Голос был тихим, но четким.

Я, тяжело дыша, обернулся. Он стоял, и его высокая, иссушенная фигура отбрасывала длинную тень, накрывавшую меня с головой.

— Ты упираешься в потолок своего нынешнего понимания. Одних поз недостаточно. Твое тело научилось копить и жечь энергию, но не знает, КАК ее применить. Ты как кузнец, что раздул мехи до предела, но забыл, как держать молот. Дальше будешь просто жечь силы впустую, крутясь на месте.

Он сделал шаг вперед, и в его глазах больше не было отстраненности. Был холодный, практический расчет.

— С завтрашнего утра, как только сможешь шевелить тушкой без хруста, я буду учить тебя драться. По-настоящему.