Глава 14

Звездный не стал со мной драться лично, разумеется. На следующее утро, когда я, едва разгибаясь, выполз из угла после сна, он уже ждал. Он не спал, казалось, вообще.

Рядом с ним лежало старое, подсохшее бревно — обрубок толщиной в мое бедро — и горка самых крупных волчьих костей — бедренных, плечевых, маленьких косточек из лап.

— Подойди, — сказал он, не глядя на меня.

Я подошел, все еще скованный болью, но уже чувствуя, как внутри все заживает. Кистью как минимум я уже мог двигать без напряжения и боли. Это за четыре-то дня.

Его пальцы, тонкие и бледные, провели в воздухе перед грудью несколько стремительных, сложных линий. Не символы, которые я мог бы запомнить, а скорее импульсы — резкие и точные.

Кости на земле дрогнули и вспыхнули тусклым, мертвенно-белым светом. Они приподнялись, зависли в воздухе на мгновение, а затем с глухим стуком примагнитились к бревну. Две внизу, как ноги, две по бокам, как руки, позвонки стали суставами и подобием кулаков. Получилась грубая, корявая пародия на человека. Бревно-туловище и костяные конечности, торчащие под нелепыми углами.

— Вот твой противник на ближайшие дни, — объявил Звездный.

И марионетка дернулась. Резко, с сухим щелчком суставов сделав шаг в мою сторону.

Я не удержался. Губы сами собой растянулись в усмешке. Это жалкое сооружение из дерева и останков? После живого волка? После Вани с его техниками?

Сделал небрежный выпад правой рукой, нацеливаясь просто сбить верхнюю «кость-руку» с бревна. Мысль была одна. Закончить этот фарс быстро.

В следующее мгновение костяная «рука» будто исчезла и со всей силой, на которую была способна, врезалась мне прямо в солнечное сплетение.

Весь воздух разом вырвался из легких со свистящим стоном. Я не упал — меня отшвырнуло, будто пинком. Спина ударилась о неровную стену земляной пещеры, и я осел на землю, свернувшись калачом, не в силах вдохнуть, только хрипло и беспомощно ловя ртом пустоту.

— Прелестно, — прокомментировали где-то сверху голосом Звездного. Он даже не пошевелился. — Продолжай недооценивать противника из-за его внешности. Игнорируй намерение, скрытое за формой. Это идеальная тактика. Для короткой, болезненной и исключительно позорной жизни.

С тех пор мои дни обрели неумолимый ритм. Утро начиналось не с пробуждения, а с того, что я, еще не до конца придя в себя, заставлял тело выполнять уже известную мне часть движения к восьмой позиции.

Каждый миллиметр давался ценой ломоты в мышцах и того странного внутреннего жара, который теперь был моим постоянным спутником. Потом — еда.

Я жевал жесткое, ужасное на вкус волчье мясо, похрустывая хрящами и обгладывая кости. И затем — бесконечные, изматывающие спарринги с костяной куклой вперемешку с едой и практикой движений уже на полный желудок.

Кукла была безжалостна и бесчувственна. Ее удары, направляемые невидимой волей Звездного, не имели ничего общего с заученными приемами Вани или диким размахом Феди. Они были экономными, точными и возникали отовсюду.

Она не уставала. Не моргала. Не чувствовала боли.

Моя задача была проста, не быть битым. Уворачиваться. Ставить блоки, которые заставляли кости отскакивать с сухим треском.

Находить слабые места в ее конструкции. Например, точку, где кость крепилась к бревну. Однажды я сумел провернуться и, вложив в удар весь вес, выбил одно «плечо». Оно отлетело и закатилось в темноту.

— Неплохо, — сказал Звездный из своего угла. — Теперь у нее одна рука. И ты расслабился.

И кукла, будто и не заметив потери, продолжила атаковать с удвоенной силой, используя оставшуюся руку и совершая нелепые, но неожиданно быстрые толчки бревном-туловищем.

И во время этих избиений, когда я отползал, чтобы отдышаться, и снова лез в бой, Звездный говорил. Его голос доносился из темноты, холодный и безразличный, будто он комментировал погоду.

— Людьми, щенок, правят два простейших мотора. Страх и выгода. Понял, чего человек боится по-настоящему, — получил рычаг. Понял, что ему выгодно, — получил приманку. Все остальное — шелуха, эмоции, идеи. Шум.

Я пропускал низкий удар «ногой» по бедру, нога подкашивалась, и я валился на колено, едва успев прикрыть голову от следующего удара.

— Сила — это не только кулаки или твой накопленный Дух. Это — решение. Принятое в тот миг, когда другие еще колеблются. Это право сказать «нет» и готовность заплатить за это «нет» любую цену. И умение эту цену взыскать с того, кто твое «нет» оспорит.

Я уворачивался от очередного замаха костяного кулака, пытаясь поймать обманчивый, рваный ритм движений куклы, и получал подсечку по второй ноге.

— Никогда не показывай всю свою силу сразу. Всегда оставляй про запас. Хоть каплю. Сюрприз, о котором противник не знает, — лучшее оружие. Даже если этот сюрприз — просто умение терпеть боль на пять секунд дольше, чем он ожидает.

Меня не учили наукам, не объясняли тонкости строения Духовных Вен или теорию стихий. Меня учили жизни, рассказывали о мире.

За одиннадцать дней мы съели всего волка. Дочиста. Мясо было срезано с костей так старательно, что они побелели и высохли. Я съел печень, тяжелую и железистую на вкус, легкие, отдававшие странной горечью, почки. От тушки осталась лишь груда костей, да несколько темных склизких мешков — желудок, кишки.

— Желудок и кишки не трогай, — сказал Звездный в тот момент, когда я, уже доев последний жесткий лоскут мяса со спины, с тоской посмотрел на оставшееся. — В них перешел весь остаток трупного яда. А сердце и мозг… — он указал на два отдельных, завернутых в большой лист куска в дальнем углу, — отложи. На потом. Для них… нужна иная подготовка.

К тому моменту, как от туши не осталось ничего, кроме чистых костей и нескольких органов, завернутых в листья, я почти одолел восьмую позу. Тело запомнило траекторию, мышцы тянулись в нужном направлении почти без сопротивления.

До полного, идеального завершения движения, до той точки, где поза должна была «защелкнуться» и стать такой же естественной, как первая, оставалось совсем чуть-чуть.

Может, ширина пальца. Казалось, стоит сделать последнее, ничтожное усилие, и все сложится в единую картину, а тот жар в животе, который теперь никогда не угасал, наконец успокоится и займет свое место.

Именно тогда, когда я, отдышавшись после очередной неудачной попытки, сидел на корточках, Звездный нарушил свое привычное молчание. Он не спал. Он вообще редко спал, а просто сидел, наблюдая.

— Теперь можно. Бери сердце.

Я обернулся, кивнул и потянулся к темно-красному мышечному комку, завернутому отдельно. Оно было тяжелым, упругим, размером с мои две ладони.

Но голос остановил меня, прозвучав, как ледяной щелчок:

— Слушай. Не просто жуй. Энергия, запечатанная в сердце Зверя, на порядок выше, чем в мясе. Она концентрированная, неочищенная, дикая. Съешь — и сразу, без паузы на осознание, начинай цикл. От первой до восьмой. Плавно, без рывков, но и без остановок. Ты должен замкнуть круг, провести эту силу по всем восьми позициям, пока она не успела вырваться, прожигая тебя изнутри. Это как раскаленный шлак. Если не вылить его в форму, он прожжет ковш. Промедлишь, задумаешься, собьешься — и твои внутренности превратятся в пепел. Понял?

— Понял, — коротко бросил я.

Обратной дороги не было. Я и не искал.

Впился зубами в упругое, жилистое мясо. Оно было невероятно плотным, жевалось с трудом, а язык ощущал резкий, железный привкус крови и чего-то еще — острого и неприятного.

Я не останавливался, откусывая и глотая, заставляя себя не давиться, пока в руках не остался лишь крошечный, окровавленный лоскут. Проглотил и его.

Обратной дороги не было. Я встал в первую позицию.

Жар поднялся из желудка не волной, а мгновенным, всесокрушающим взрывом. Это был не знакомый, почти уютный, теплый комок, а раскаленная докрасна лава, которая не текла, а врывалась в каждую жилу, в каждый мускул, заполняя до краев и требуя больше места. Казалось, кожа вот-вот лопнет.

Я перешел ко второй позе, концентрируясь на плавности, непрерывности движения. Энергия билась внутри, как пойманная птица, требуя выхода, распирая меня. Третья поза. Четвертая. Я двигался быстрее, чем когда-либо, тело, ведомое этим бешеным напором, почти летело по знакомым траекториям.

К седьмой позе я добрался на инстинктах. Разум отступил, остались только вбитые в мышечную память движения. Жар достиг пика, в ушах стоял звон, в глазах плясали искры.

А потом началось самое трудное. Последний, решающий переход к восьмой. Тот самый, который я не мог закончить.

Начал движение, перенеся вес, развернув плечо, скручивая корпус. Но мышцы, сведенные невыносимым жаром, взбунтовались. Они не слушались, они кричали от боли, они замирали в судороге.

Я не смог завершить скручивание. Не хватило самой малости.

Жар внутри взвыл, не найдя выхода, не замкнув круг. И тогда он развернулся против меня.

Боль — острая, жгучая, точно кто-то вонзил в живот раскаленный докрасна лом, — пронзила все тело от пяток до макушки. Я с силой, со стоном выдохнул, и из горла вырвался клуб пара.

Начинать с начала. Немедленно.

Первая поза. Вторая. Третья. Я пытался двигаться еще быстрее, надеясь проскочить, обмануть сопротивление. Седьмая. Очередная попытка перехода к восьмой. На этот раз я сумел продвинуться чуть дальше, но снова — рывок, мышечный спазм, сбой.

На этот раз боль была такой, что потемнело в глазах, и я едва удержался на ногах. Почувствовал запах гари — резкий, неприятный, как от подгоревшей шерсти.

Глянул мельком на свою левую руку, на предплечье и увидел, как от кожи, красной и воспаленной, поднимается легкий, едва заметный дымок. Не от огня снаружи. Изнутри.

Я горел. Проклятая, неусвоенная энергия сердца Зверя, не найдя выхода, начинала прожигать меня насквозь.

После третьей неудачи я впился пальцами в холодную, сырую землю пещерыи, пытаясь зацепиться за что-то реальное, осязаемое, пока внутренний пожар пожирал меня изнутри.

Мускулы горели будто в огне, сухожилия издавали тихий, тревожный треск под кожей, а сама кожа на моих предплечьях, груди и спине покрывалась алыми, воспаленными полосами и пузырями, источая едкий, тошнотворный дымок.

Он был виден краем затуманенного болью глаза — тонкие серые струйки, поднимающиеся от моего собственного тела. Этот вид, этот запах собственного тления придавал мне не ярости, а холодной, дикой, отчаянной решимости.

Я скорее сгорю дотла, чем сдамся сейчас. Еще раз!

Первая поза, вторая. Третья. Четвертая. Пятая! Шестая! СЕДЬМАЯ!..

В ушах зазвенело так, что заглушило все другие звуки, и я почувствовал на губах теплый, солоноватый вкус крови. Я прикусил их до мяса, стиснув зубы, чтобы не закричать.

И тут что-то щелкнуло. Не в костях или суставах, а где-то глубже, в самом потоке неистовой энергии, что билась во мне. Острая, разрывающая боль не исчезла, но она вдруг сменилась странным ощущением правильности, идеальной состыковки, будто последняя шестерня в сложном механизме наконец встала на свое место.

Тело, преодолев невидимый барьер, приняло положение, зеркальное самой первой позе. Я замер, удерживая эту невероятную, выстраданную форму, чувствуя, как внутри все вибрирует от напряжения.

И тогда что-то глубинное и древнее повело меня дальше. Не размыкая круга, я начал повторять все те же позы, но в их зеркальной проекции. Из восьмой — в отраженную вторую, третью… шестую, седьмую…

Когда я снова, плавно и без единой ошибки, вернулся к самой первой, исходной позе, случилось то, на что я уже почти не надеялся.

Всесокрушающий, сжигающий жар, что вот-вот должен был испепелить меня изнутри, вдруг дрогнул, сжался в плотный шар где-то в центре живота и… рухнул. Не наружу, а вовнутрь.

Он мгновенно, как вода в сухую, растрескавшуюся землю, впитался. В каждую мышцу, в каждую кость, в каждую прожилку. Я физически почувствовал, как мускулы на руках и ногах уплотняются, становятся тверже, будто под кожей натянули стальные тросы.

Как кости, еще недавно ноющие от усталости, наполняются прохладной твердостью. Привычное тепло Духа в животе осталось почти таким же, но все мое тело теперь ощущалось совершенно иначе. Как единый, идеально сбалансированный инструмент. Как натянутая до предела тетива, готовая в любой миг высвободить накопленную мощь.

— Получилось! — выдохнул я, и голос прозвучал глубже, увереннее. Медленно распрямился, чувствуя непривычную легкость в каждом движении, и посмотрел на Звездного. Изматывающая усталость, страх, боль — все как рукой сняло, заместившись чистой, ликующей эйфорией. — Я сделал это! Замкнул круг! Видел?

Звездный смотрел на меня, откинувшись на свою подстилку. И на его суровом, изможденном лице впервые за все время нашего знакомства появилась настоящая, не скрытая за маской высокомерия или насмешки улыбка. Короткая, кривая, но однозначно одобрительная.

— Видел. Поздравляю. Ты только что собственным упрямством достиг предела.

— Предела? — переспросил я, и сердце екнуло, но не от страха, а от внезапно хлынувшего оглушительного восторга. — Предела Сбора Духа? Я… я достиг его?

— Именно, — подтвердил он, кивнув. — На самом деле, тех, кто достиг этого уровня, как и ты, очень много. Миллионы и миллионы. Но тех, кто его не достиг, даже начав осваивать Дух, куда больше. Так что тебе определенно есть чем гордиться.

Я не мог сдержать широкой, дурацкой улыбки. Сжал кулаки, чувствуя, как в них пульсирует новая, незнакомая мощь.

Казалось, сейчас могу одним ударом развалить стену Берлоги. С такой силой я и правда смогу все. Смогу поставить на место кого угодно. Смогу искать ответы о себе, не оглядываясь.

Но улыбка Звездного исчезла так же быстро, как и появилась. Его лицо вновь стало серьезным, замкнутым, каменным. Он поднялся, и его тень снова накрыла меня, но теперь в ней не было угрозы — лишь тяжесть некоего выбора.

— Теперь у меня к тебе вопрос, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отдавалось в тишине пещеры. — И ответь не импульсом, а тем, что осталось после всего, что ты прошел. Ты все еще хочешь моей помощи?

Я открыл рот, чтобы тут же крикнуть «Да!», но он поднял руку, останавливая.

— Подумай. Учти, теперь с твоей силой, с тем, что ты есть, справиться с теми двумя мальчишками для тебя — все равно что щенков отогнать. Ты можешь вернуться в деревню прямо сейчас и решить свои проблемы. Закончить эту историю. — Он сделал паузу, вглядываясь в меня. — Но если ты хочешь большего… если жажда, что горела в тебе, когда ты полз сюда разбитый, не про месть, а про нечто большее… то ты должен знать. «Помощь», которую я предложу, будет мучительной. Боль, которую ты только что пережил, в сравнении с ней покажется цветочками. Это будет не обучение. Это будет… переплавка. Ты все еще хочешь этого?

Я замер, глядя на серьезное лицо. Новая сила, только что заполнившая меня, приятно и мощно гудела в жилах, обещая легкость и уверенность в каждом движении. Мысль о дополнительной, намеренной боли после только что перенесенной адской пытки сердцем Зверя казалась верхом безумия, абсурдом.

Но что-то внутри, в самой глубине, за пределами разума и страха, уже было согласно. Даже не зная деталей, не представляя масштабов. Это «что-то» просто хотело идти дальше. Всегда.

— Насколько болезненной? — спросил я наконец.

Вопрос был пустой, просто чтобы услышать его голос, чтобы оттянуть на секунду неизбежное, чтобы проверить, а вдруг он передумает?

Уголок жесткого рта дрогнул в короткой, беззвучной усмешке. Он понял.

— Лучше показать. Подойди. Протяни руку.

Я сделал шаг, сократив расстояние между нами до вытянутой руки. Вытянул правую руку перед собой, ладонью к земле. Рука была твердой, устойчивой, без дрожи.

Звездный медленно, почти церемонно поднес свою левую ладонь под мое запястье. На его коже в центре ладони вспыхнуло оно — то самое белое, призрачное, холодное пламя, что я видел на туше волка. Оно не жгло, от него не исходило ни малейшего тепла, даже наоборот — веяло легким, неестественным холодком, как от гладкого камня в глубине пещеры. Оно было красивым и пугающим.

Но в тот миг, когда верхний край этого холодного сияния коснулся моей кожи, в руку впилась боль. Не жгучая, как от огня, не режущая, как от ножа. Чистая, неопределенная, всеобъемлющая агония.

Будто все нервы, все жилы, все мельчайшие волокна в моей руке одновременно выдернули из тела, скрутили в тугой жгут и пропустили через раскаленный добела пресс. Боль была настолько острой и неожиданной, что я застонал — коротко, хрипло, не в силах сдержаться.

Рука дернулась в судорожной попытке избежать пламени, но Звездный убрал его так же быстро и резко, как и вызвал. Свет погас, оставив после себя лишь темные пятна в глазах и пульсирующее, леденящее эхо боли, застрявшее глубоко в кости.

— Вот так, — его голос прозвучал ровно, без тени сожаления или злорадства. Просто констатация. — Только не в руке. Во всем теле. Сразу. От макушки до пят. Одновременно.

Я отшатнулся, инстинктивно прижимая онемевшее запястье к груди. Кожа там была холодной на ощупь, без ожога, без повреждений. Но внутри все еще гудело и ныло.

— А насколько… — я сглотнул, заставив голос звучать тверже, — насколько сильнее я стану после этого? Что это даст, кроме боли?

— Не знаю, — честно ответил он. — Возможно, физически — не сильно. Мое Пламя Духа… оно не для накачки мышц. Но оно может выжечь из тебя все лишнее. Все шлаки, накопленные с пищей и дыханием. Все природные искажения, с которыми ты родился. Все слабые, больные места, что тянут энергию впустую. Оно очистит сосуд. Сделает его… идеальным для наполнения. Сразу ты можешь и не заметить разницы. Но в будущем освоение Духа станет для тебя намного легче, а шаги, которые будешь делать на этом пути — шире. Дорога, по которой другие идут, спотыкаясь, для тебя станет мощеным проспектом.

Я смотрел на него, все еще чувствуя отголоски боли в запястье, представляя ее, умноженную на все тело. Но вопрос в моей голове уже имел ответ. Еще до того, как Звездный показал пламя.

Даже если бы он прямо сказал, что шанс выжить — один из ста, а шанс получить хоть что-то — один из тысячи, я б согласился. Спрашивал просто из любопытства. Чтобы знать, на что именно иду. Чтобы картина была полной.

— Я согласен, — голос мой прозвучал спокойно, ровно, без дрожи. Во мне не осталось места для сомнений. — Делай.