Глава 11

Я не возвращался в лагерь уже десять дней.

Лес здесь был другим: гуще, темнее, воздух тяжелее — близость Стены чувствовалась во всем. Даже деревья казались выше, стволы — толще, корни уходили в землю глубже, будто цеплялись за что-то невидимое. Мох на камнях и стволах — темно-зеленый, почти черный, трава буквально по пояс в некоторых местах, грибы такие, что парочки хватит на полноценную порцию супа.

Зверей Сбора Духа здесь не было. Даже начальный Рост встречался редко. Большинство обитателей этих мест были средними и выше. По человеческим меркам — эквивалент поздних Сердец и сильнее.

Охота на них требовала времени, терпения и хитрости.

Дух Зверя в голове работал без устали. Он стал плотнее, объемнее — с каждым убитым Зверем, с каждой съеденной плотью он рос, впитывал чужую энергию, перерабатывал, делал своей.

Обостренное чутье подсказывало, где таится опасность, откуда придет удар, куда лучше не соваться. Я научился доверять этим импульсам: они спасали мне жизнь, и не раз. А сознание добавляло к инстинктам расчет, и вместе они делали меня опаснее любого хищника.

Я использовал пламя, чтобы отпугивать тех, кого не мог убить быстро, или чтобы отвлечь и дезориентировать Зверя в бою. Подбирался по деревьям к тем, кто не смотрел вверх. Загонял в ловушки: в ямы, прикрытые ветками, под завалы, которые сбрасывал на головы, к узким расщелинам, где не развернуться.

Каждая схватка была маленькой войной. Я выслеживал добычу, изучал повадки, проверял реакции на запах, на движение, на огонь. Если Зверь уходил в чащу, где его было опасно преследовать из-за риска нарваться на других монстров, я выслеживал его логово и расставлял там ловушку в ожидании его возвращения. Если он был быстрее, я заманивал в овраг или на каменную осыпь, где скорость теряла значение. Если несколько Зверей собирались в стаю, я разделял их, используя Вирра как приманку, и бил по одному.

Я выходил из каждой схватки победителем. Но чем выше задирал планку, тем глубже становились следы от столкновений на теле. И тем дольше приходилось восстанавливаться, хотя я никогда не ждал полного исцеления, слишком долгого даже со всей живучестью Практика.

Иногда я думал, что в достаточно сильной команде убивал бы больше. И разделение баллов, возможно, даже перекрывалось бы количеством и качеством трофеев.

Но после случая с Виктором не хотелось ни с кем объединяться. С кем-то вроде Катерины в том числе. Не потому, что был велик риск, что партнер окажется подставным и в решающий момент ударит в спину, а потому, что для выстраивания доверительных отношений должно пройти немало времени, а его у меня не было.

Одиночество, с другой стороны, давало мне то, чего не даст никакая команда: возможность сосредоточиться на себе.

Каждое сердце, ненужное для зачета баллов, и каждый мозг убитого Зверя шли в дело. Я съедал все, что мог усвоить. Кровь же, печень, самые плотные куски мяса — все, где Дух был наиболее концентрирован, — доставались Вирру, и волк пожирал их с жадностью, на которую способен только Зверь.

И впервые за долгое время я чувствовал, как сдвигается с мертвой точки мое развитие.

Поглощение насыщенного Духом мяса ускоряло закалку костей даже не в десятки, а в сотни раз. Позы, которые раньше требовали часов, теперь проходились за минуты.

Энергия впитывалась в кости, уплотняла их, делала тяжелее, прочнее. Я чувствовал, как меняется вес тела: с каждым днем я становился физически тяжелее не за счет набора мышечной массы, а за счет уплотнения костей. Земля под ногами проседала глубже, ветки гнулись сильнее, когда я отталкивался для прыжка.

За десять дней я прошел путь от шестнадцатой позиции до двадцать третьей. До поздней стадии Костей Духа оставался всего шаг.

Но Вирр рос еще быстрее.

Волк поглощал плоть в количествах, которые я не мог себе позволить чисто физиологически. Он ел все — сердца, мозги, печень, костный мозг, выскребая остатки из раздробленных костей, — и его сила росла с каждым днем.

Он все еще был на начальном Росте Духа, но уже вплотную подобрался к средней стадии, что для Зверей, которые могли оставаться на одной стадии годами, было поразительной скоростью роста.

Тем не менее, куда поразительнее было другое. Не рост его силы, а развитие его тела.

За эти дни Вирр вымахал так, что в холке стал мне по грудь. Шерсть на загривке стала жесткой, встав гребнем, клыки удлинились, стали толще, на когтях появилась такая же режущая кромка, как и на клыках.

Мы двигались все дальше, к Стене. Карта кончилась — мы зашли за край той самой красной зоны. Вдалеке, на горизонте, показалась верхушка Стены. Настолько далекая, что было нереально нормально оценить ее размеры, но от того казавшаяся будто бы даже более внушительной.

Ошибок больше допускать было нельзя. Любая ошибка здесь могла означать смерть. Каждый раз, когда лезвие входило в плоть не с той стороны, когда я недостаточно быстро уходил из-под удара или неправильно оценивал расстояние, я запоминал это. Копил, анализировал, делал выводы.

На одиннадцатый день нашел следы.

Волчьи. Огромные. Ширина лапы — с мою голову. Глубина вдавленного следа — на палец. Отпечатки когтей в земле зияли глубокими бороздами. Зверь, который оставил это, весил больше тонны.

Я присел, провел пальцами по краю следа. Земля была еще влажной — прошел не больше часа назад. Внутри шевельнулось то самое чувство — смесь страха и азарта, — которое бывает перед самой опасной охотой.

Вирр принюхался, шерсть на загривке встала дыбом, по позвоночнику пробежала дрожь. Из пасти вырвался низкий, протяжный рык — не агрессивный, а предостерегающий.

Он чувствовал то же, что и я. Зверь, который оставил эти следы, был сильнее всего, что мы встречали в лесу до сих пор. Куда сильнее, чем мы вдвоем. Это были следы пикового Роста Духа.

Я поднялся, посмотрел в ту сторону, куда они уходили.

Шансов встретить Зверя Камня Духа даже в лесу у Стены были минимальны. И на самом деле, хотя помнил слова Елены о десяти тысячах очков за голову такого, я еще не сошел с ума и не собирался в одиночку охотиться на тварь, которую не сумели быстро убить несколько Магов на уровне Кругов.

Но я точно должен был за эту охоту добыть какой-нибудь Трофей с большой буквы. И волк на пике Роста Духа отлично для этого подходил.

Последние четыре дня мы с Вирром не охотились.

Я выследил волка до логова: пещеры в скальном выходе, где вход был прикрыт нависшими ветками старой ели, ствол которой расщепила молния. С тех пор только наблюдал.

Он выходил на закате, когда солнце подсвечивало алым верхушки деревьев. Я видел его силуэт на фоне серого неба — огромный, тяжелый, с белоснежной шерстью, которая в вечернем свете отливала рубиновым.

Возвращался к утру, в самой предрассветной тьме. Уходил на охоту всегда в одну сторону — на северо-запад, где за каменной грядой начинались болота. Возвращался с запахом крови и мяса, один раз — с чьей-то ногой в пасти. В такие моменты его шаги были медленнее, дыхание глубже.

Пик Роста Духа. Чистой силой такая тварь была сопоставима с Магом Первого Круга. В открытую на нее нападать, если хотелось жить, не стоило ни при каких обстоятельствах.

Но я хотел не просто жить. Мозг и сердце пикового Зверя могли стать толчком, который поднимет меня на поздние Кости.

Я изучал его повадки четыре дня, рискуя быть замеченным. Запоминал, как он принюхивается на входе, поводя мордой из стороны в сторону, втягивая воздух короткими, частыми вдохами. Как долго стоит перед пещерой, прежде чем зайти.

Сегодня вечером, когда он ушел на охоту, я приступил к подготовке.

Разделся догола. Одежду с рюкзаком оставил в укромном месте — у старого дуба с раздвоенным стволом, корни которого уходили в каменную осыпь. Сам спустился к ручью, который бежал в сотне шагов от пещеры и из которого белый волк часто пил. Вода здесь была мельче, чем выше по течению, но зато очень чистой из-за песчаного дна.

А еще ледяной, несмотря на середину лета. Я зашел по пояс, набрал в ладони песок со дна и начал тереть кожу — руки, грудь, спину, шею. Тер до красноты, сдирая запах пота, дыма от костров, которые жег две недели, металла топора. Топор, кстати, тоже промыл и протер начисто.

Потом нырнул, вынырнул, снова начал тереть. Пальцы слегка занемели, но тело Практика было устойчиво к холоду.

Спустя минут пятнадцать вылез на берег. Затем собрал грязь из-под корней старой ели — жирную, липкую, с запахом гнилой древесины. Размазал по лицу, плечам, груди. Грязь ложилась плотно, забивала поры, перебивала остатки запаха.

Следом пошла белая шерсть. Я собирал ее четыре дня. Подбирал вокруг ручья, собирал там, где волк проходил, вытаскивал клочья из коры у входа в пещеру, где он чесался о стволы.

Теперь налепил их на грязевую основу — на плечи, спину, где достал, на голову. Белый, почти серебряный мех смешивался с грязью, делал меня частью этого места. Я провел пальцами по лицу, проверяя, плотно ли держится. Держалось нормально.

Вирр ждал у дуба. Он лежал, положив морду на лапы, но уши стояли торчком, ловили каждый звук. Я подошел, присел на корточки.

— Слушай, — сказал я тихо., — все, как мы тренировались. Ты понимаешь меня? Если поторопишься, я, скорее всего, умру.

Он поднял голову, посмотрел на меня. Янтарные глаза блестели в полумраке. Я коснулся его загривка, чувствуя под пальцами жесткую, густую шерсть. Потом разжал руку и пошел к пещере.

Вход был узковатым для волка, но я прошел без особого труда. Внутри было темно — только свет из входа выхватывал кусок пола, усеянного костями. Черепа, позвонки, ребра. Некоторые свежие, с остатками шерсти и сухожилий. Другие — старые, выбеленные.

Благо мои глаза справлялись даже теперь, хотя все-таки приходилось изо всех сил щуриться и всматриваться.

В дальнем углу — лежка. Гора хвои, сухих веток, мусора, вытертой шерсти, втоптанной в глину. Я отошел к дальнему углу и зарылся в гнездо с головой. Хвоя кололась сквозь грязь, запах волка — резкий, тяжелый — забивал ноздри.

Сердце билось слишком громко. Я заставил его замедлиться. Вдох на четыре счета, задержка на четыре, выдох на четыре. Снова. Вдох, задержка, выдох. Ритм выровнялся, удары стали глубже, реже.

Дыхание я перевел на поверхностное, почти неслышное. Грудная клетка двигалась едва заметно, воздух проходил через чуть приоткрытые губы не шумя.

Оставалось только ждать.

Солнце ушло окончательно. В пещере стало совсем темно, только узкий проем входа чуть светился серым. Сырость поднялась от пола, пробирая сквозь грязевую корку. Мышцы затекли, но я не шевелился.

Я потерял счет времени. Каждая минута тянулась нестерпимо долго в ожидании мига, который потенциально мог стать для меня последним. Не знаю, сколько я так пролежал, но в какой-то момент наконец ощутил, как земля дрогнула.

Шаги. Тяжелые, медленные, с паузой между каждым. Я чувствовал их через спину, ребра, кости черепа. Волк приближался.

Он остановился у входа. Я слышал его дыхание — ровное, глубокое, без напряжения. Ноздри втягивали воздух — коротко, резко. Секунда, другая. Потом шаг. Еще шаг.

Силуэт заполнил проем. Огромный — в холке почти два с половиной метра, шерсть лунно-белая, даже в темноте различимая. Глаза горели желтым — два огонька, которые медленно двигались в глубину.

Он снова принюхался. Медленно повел мордой из стороны в сторону, втягивая воздух. Я чувствовал, как он работает ноздрями, как набирает полные легкие запаха пещеры. Сердце замерло.

Волк сделал шаг вперед. Когти царапнули камень, и сухой звук отозвался в сводах эхом. Еще шаг.

Двигался медленно, но в каждом движении чувствовалась сила, от которой сжималось все внутри. Крупные мышцы перекатывались под шкурой, плечи поднимались и опускались в такт дыханию.

Подошел к лежке. Остановился. Я видел его морду в полуметре от себя — широкую, с тяжелой нижней челюстью, с глазами, которые сейчас смотрели прямо на кучу хвои, под которой я лежал.

Он склонил голову. Принюхался к хвое, мусору, к шерсти. Я чувствовал его дыхание — теплое, с запахом сырого мяса. Оно шевелило волоски на моей голове, касалось лба.

Я не дышал. Вообще. Грудная клетка замерла, сердце отчаянно хотело устремиться в галоп, но я ему не давал и не позволял себе сделать лишний вдох.

Волк замер. Секунда. Другая. Третья.

Потом он зашел на лежку и начал кружить. Один круг — тяжелые лапы приминают хвою, когти скребут по камню. Второй — шерсть шуршит о стены, воздух сдвигается от его движения. Третий.

Затем он лег.

Земля слегка содрогнулась от веса. Хвоя примялась под его боком. Он вздохнул — глубоко, протяжно — и затих.

Я лежал, вжавшись в стену, и ждал. Считал удары сердца. Следил за дыханием волка — глубоким, медленным, с паузами между вдохами. Огромные мышцы под белой шерстью постепенно расслабились, тело отяжелело. В пещере было тихо, только когти иногда скребли по камню, когда Зверь ворочался во сне.

Возможно, я перемудрил и логичнее было бы напасть на Зверя сейчас, пока он спал. Но исходил из собственного опыта. С постоянно работающими инстинктами, что давал Дух Зверя, даже если я спал максимально крепко, любой шорох вблизи палатки тут же выкидывал из сна. И я сомневался, что у настоящего Зверя инстинкты и реакция на опасность были развиты хуже, чем у меня.

Так что, чтобы застать его врасплох, одной только внезапной атаки мало. Нужно было еще и грамотное отвлечение внимания.

Где-то в середине дня вой Вирра разорвал тишину.

Громкий, протяжный, полный вызова. Я был человеком и все равно ощутил в голосе своего товарища желание битвы, от которого забурлила кровь и встали дыбом волосы.

Белый вскинулся мгновенно. Я почувствовал, как напряглось его тело, как шерсть встала дыбом, как мышцы собрались в пружину. Голова поднялась к выходу.

Я, последние полчаса гонявший по телу Дух, разогревавший мышцы и возвращавший им тонус и силу, сорвался с места с максимальным импульсом, какой только мог выдать.

Топор держал, сжимая рукоять так, что пальцы онемели. Алое пламя вспыхнуло на лезвии, залило металл жаром, осветило пещеру багровым. Я вложил в удар все — вес тела, инерцию прыжка, силу поздних Костей. А направлял меня Дух Зверя, показывающий наилучшую траекторию для атаки.

Время замедлилось. Я видел, как свет от лезвия скользит по белой шерсти, как напрягаются мышцы шеи, пытаясь уйти из-под удара.

Лезвие вошло в основание черепа. Через рукоять, благодаря дарованной Духом Зверя чувствительности, я смог ощутить, как оно проходит через шкуру и мышцы и достигает кости. Почувствовал, как лезвие скребет по позвонкам, как рукоять бьет в ладонь отдачей.

Однако волк не упал.

Он развернулся, и в тесном пространстве пещеры завертелся калейдоскоп хаоса. Для меня, полностью отдавшегося инстинктам и боевому чутью, произошедшее отложилось в памяти лишь яркими вспышками.

Огромная лапа сбивает меня с ног, и я едва успеваю подставить топор, чтобы когти, каждый длиной в мой палец, не разорвали мне бок до кишок.

Клыки распарывают воздух, задевают плечо, оставив обжигающе-горячие полосы сорванной до мяса кожи.

Я падаю на спину, в хвою и кости, черепа подо мной хрустят, острые осколки впиваются в спину, а пасть клацает в сантиметре от лица. Едва успеваю перекатиться через бок, чувствуя резкую вспышку боли в районе лопаток.

Пламя мощным потоком бьет в морду Зверя. Пещеру освещает алая вспышка — жгучая, плотная. Огонь бьет ему в глаза и нос, в раскрытую пасть, но и мне достается из-за неидеального контроля над пламенем, которое опаляет лицо и руки. Волк отшатывается, рычит, мотает головой, пытаясь сбросить огонь.

Я на ногах и бью топором в бок Зверя — туда, где за ребрами прячется гулко бьющееся сердце. Лезвие пробивает шкуру, царапает кости, но этого даже близко недостаточно для смертельной раны. Кажется, мне не удается даже сломать ему хоть одно ребро.

В пещеру врывается Вирр. Выглядящий маленьким на фоне противника, черный волк вскакивает на спину большому белому, впивается клыками в рану на шее, разрывая обнаженную и брызжущую кровью плоть.

Белый клацает зубами, встряхивается всем телом, пытаясь сбросить Вирра, но тот держится мертвой хваткой. Тем не менее белому удается повернуться так, что Вирра, все еще держащего его зубами за шею, впечатывает боком в стену. И он, взвизгнув от боли, разжимает челюсти и падает на пол пещеры.

Я налетаю и бью снова. Все в ту же рану на затылке. Топор пробивает мясо сбоку шеи — я чувствую, как лезвие скребет по черепной коробке.

Лапа волка достает меня. Хруст. Боль вспыхивает в предплечье, проходится по локтю и плечу, бьет в грудь. Я слышу, как кость ломается, как осколки впиваются в мышцы. Рука повисает плетью.

Топор в правой руке, силы стремительно уходят, но и мой враг далеко не в лучшем состоянии. Уйдя от очередного выпада челюстей, я бью еще раз, сверху вниз, снова в шею.

Кровь, теплая, густая, с металлическим запахом, потоком льется на меня, заливает лицо, попадает в рот.

Белый пытается ударить лапой, но на его задней лапе в этот момент повисает пришедший в себя Вирр, и удар промахивается на считаные сантиметры.

Силы покидают могучего Зверя. В последней вспышке ярости он снова пытается схватить меня и перекусить пополам.

Я подставляю топор, позволяя его клыкам сомкнуться на рукояти, а сам устремляюсь к его шее и запускаю в рану целую руку до середины предплечья, после чего выдергиваю ее обратно, зажимая в пальцах пучок сосудов, мышц и нервов.

Волк дергается, лапы скребут по камню, тело выгибается дугой, потом он падает на пол. Затихает. Лапы еще дергаются, когти царапают камень, но тело уже не слушается. Вздох, еще один, еще… последний. Желтые глаза тухнут.

В пещере стало тихо. Я стоял, пошатываясь, и смотрел, как лужа крови расползается по камню, впитывается в хвою, в мусор, в шерсть. Левая рука висела плетью, боль в ней и других нанесенных волком ранах пульсировала в такт сердцебиению, отдавалась в плечо, шею, затылок. Пальцы онемели.

Вирр подошел, пошатываясь, лизнул сломанную руку, ткнулся носом в грудь. Проскулил тихо, вопросительно.

— Все, — сипло, с присвистом сказал я, — все, мальчик.