Глава 10

Ночь и первый день мы потратили на разведку.

Я шел небыстро, останавливаясь у каждого ручья, каждого оврага, отмеченного на карте. Сверял ориентиры — поворот реки, старую вырубку, три холма в ряд. Прикидывал расстояние шагами, отмечал места, где следы зверей были свежее. Вирр бежал впереди, возвращался, снова уходил, обозначая направление.

К ночи нашли пещеру. Небольшую, в склоне холма, вход узкий, закрыт нависшим кустарником. Внутри сухо, на полу — настил из старой хвои, пахнет смолой и прелой листвой. Чужого запаха не было. Я скинул рюкзак, развернул спальник.

— Здесь и будем, — сказал Вирру.

Он ткнулся носом в угол, проверяя, прошел вдоль стен, обнюхал каждый камень. Улегся у входа, положив голову на лапы.

Следующие два дня шла сплошная охота.

Я не выбирал. Мы шли по лесу, и все, что попадалось на пути, становилось добычей. Вирр работал напарником: загонял, отвлекал, давал мне время на замах. Действовали слаженно, будто делали это сотни раз. Собственно, так оно и было.

Первого Зверя — кабана уровня Сбора Духа — Вирр выгнал из кустов прямо на меня. Кабан вылетел с хрюком, клыки блеснули в сумерках. Я рубанул с плеча, топор вошел в шею, хрустнули позвонки. Кабан рухнул, дернулся и затих. Я присел, вырезал сердце — теплое, еще бьющееся — и убрал в мешок.

Второго — волка на начальном Росте — выследили у ручья. Вирр ушел в обход, зашел с подветренной стороны, заставил Зверя повернуться ко мне. Удар в бок — под лопатку, короткий, точный. Волк взвизгнул, попытался развернуться, но Вирр уже вцепился в заднюю ногу, не давая уйти. Я добил вторым ударом.

На исходе третьего дня я сидел у костра, перебирая сердца.

Они лежали в отдельном мешочке из плотной ткани, туго затянутом сыромятным шнурком. Развязал его, выложил содержимое на плоский камень у огня. Сердца были разного размера — от кулака до двух ладоней, — темные, плотные. В свете костра их поверхность отливала влажным блеском, пахла кровью и железом.

Вирр лежал рядом, положив голову на лапы, следил за каждым моим движением. За три дня он съел очень немало. Каждую печень, почти каждый мозг и треть каждого сердца. Я скармливал ему все, что он мог быстро усвоить, чтобы ускорить развитие.

И Дух в волке действительно креп. Я чувствовал это кожей, когда он возвращался с охоты — от него исходило ровное, плотное тепло. Когда ложился рядом, его дыхание было глубже, мышцы под шерстью перекатывались с новой, тяжелой силой. Все тот же начальный уровень Роста Духа, но он углублялся, становился мощнее, постепенно продвигаясь к средней стадии.

Сам я тоже пробовал. Брал сердца или мозги Зверей, резал на мелкие куски, жевал. Дух в них чувствовался, и я надеялся, что это сдвинет с мертвой точки мою среднюю стадию Костей.

Но после трех дней понял: то, что я убиваю в ближних окрестностях лагеря, слишком слабо. Сбор, начальный Рост — для моего уровня это была еда, не больше. Крайне питательная, но не дающая того толчка, который нужен, чтобы продвинуться дальше.

Мне нужны были Звери даже не на среднем, а как минимум на позднем Росте. Еще лучше — на пике. Те, что обитают дальше от лагеря, ближе к Стене. Вирру энергии хватало. Для меня это были крохи.

Дух Зверя, правда, рос вне зависимости от качества энергии, и, похоже, этому процессу не было конца. Но это все-таки вспомогательная сила, и мне в первую очередь нужно было повышать свой уровень именно как Практика…

Я подбросил веток в костер. Сырая кора зашипела, выпустила струйку белого дыма, потом занялась — пламя лизнуло новые сучья, выстрелило искрами в темноту.

В голове крутились расчеты. Сейчас у меня было сердец где-то на сотню-другую баллов. В эти дни я работал не на результат, просто заново привыкал к лесной жизни, втягивался в процесс. Запасов должно было сто процентов хватить на минимум для сдачи экзамена. Но для того чтобы занять первое место, этого было даже близко недостаточно.

Так что уйти глубже нужно было еще и по этой причине.

Я поднял мешочек с сердцами, проверил завязку. Шнурок держал крепко, ткань не промокла.

— Сейчас отдохнем и возвращаемся в лагерь, — сказал я Вирру. — Сдадим трофеи, пополним запасы. И уйдем дальше.

Он поднял голову, посмотрел на меня. В свете костра его глаза горели желтым. Уши насторожены, ноздри раздуваются — он чувствовал запахи леса, которые я не различал.

— Там, — я кивнул в ту сторону, где за кронами деревьев и темной полосой горизонта была Стена, — должны быть звери, ради которых стоит идти.

Вирр дернул ухом, положил голову обратно на лапы. Для него охота была охотой, независимо от того, где она происходит. Я подбросил еще веток, придвинулся ближе к огню.

Ночной лагерь встретил меня приглушенным гулом и редкими огнями костров. Мешок за спиной тянул плечо так, что лямка врезалась в ключицу, но я не сбавлял шага.

Палатки участников стояли ровными рядами. Большинство темные — хозяева либо спали, либо еще не вернулись из леса. У двух дальних костров сидели группки, переговаривались вполголоса, глядя на меня. Я прошел мимо не оборачиваясь. Вирр держался за спиной, скользил тенью.

Палатка кураторов — в конце ряда, у самого частокола. В щели пробивался желтый свет. Я уже почти дошел, когда из темноты между палатками шагнула фигура.

— Саша!

Виктор. Улыбался во всю ширину лица, руки распахнуты, будто мы старые друзья. Подошел, не спрашивая разрешения, встал на пути.

— А я тебя ищу. Думал, ты уже в лагере, а тебя все нет.

Я остановился. Мешок дернул плечо, я перехватил лямку свободной рукой.

— Что надо?

Он улыбку не сбросил, но в глазах мелькнуло что-то быстрое, оценивающее.

— Помириться хочу. Извиниться.

— За что?

— Ну… — он развел руками, — за тот разговор. Про Катерину. Я ж не со зла — Юрий сам спросил, а я не подумал. Ты же знаешь, как это бывает.

Я смотрел на него, не отвечая. Вирр за спиной замер, я чувствовал его напряжение.

— Прощаю, — сказал я. — Мне нужно идти.

Шагнул в сторону, обходя его. Виктор двинулся следом, поравнялся, заглянул в лицо.

— Ты чего такой хмурый? Экзамен же, все пучком. Как охота? Много набрал?

— Нормально.

— Ну покажи, — он кивнул на мешок. — Интересно же. Мы с ребятами тоже кое-чего добыли, но, думаю, ты нас обходишь по баллам.

Я остановился. До палатки кураторов оставалось шагов пятнадцать. Виктор тоже замер, улыбка на его лице стала чуть натянутой.

— Ты иди, — сказал я, — у меня дела.

— Да мы ж вместе можем. — Он не сдвинулся. — Все равно трофеи сдавать — я тоже хотел. — За его спиной и правда тоже висел мешок, только какой-то подозрительно пустой. — Вместе быстрее, потом к костру сядем, поболтаем. Я еще пиво припас, из города привез.

Он говорил легко, будто мы действительно друзья, будто он не стоял за спиной Юрия.

— Виктор, — я посмотрел ему в глаза, — уйди.

Голос прозвучал спокойно, но он дрогнул. Улыбка сползла, хотя он быстро вернул ее, но натянутую, неестественную.

— Саш, ну ты чего? Я ж по-хорошему. Думал, мы с тобой…

— Мы с тобой ничего.

Он не уходил. Стоял, переминался с ноги на ногу, и улыбка его превратилась в оскал, который он пытался выдать за дружелюбие.

— Ну ладно, — голос стал тише. — Но может, все-таки зайдем вместе? Я только посмотрю, сколько ты насобирал, и…

— В палатку кураторов я зайду один.

Я сделал шаг вперед, он отступил, но не убрался с дороги. Только чуть подвинулся, чтобы я не мог пройти, не коснувшись его плечом.

— Да ладно тебе, — голос его стал настойчивее, быстрее. — Я ж просто хочу помочь. Вдруг у тебя там что-то не примут — я подстрахую. У меня знакомый куратор есть, если что…

Все. Слишком навязчиво.

Я остановился. Повернулся к нему всем корпусом. Он снова улыбнулся, но совсем уж фальшиво — настолько, что в это поверил бы только последний идиот.

— Уйди, последний раз говорю.

Он не ушел.

Я понял: уговоры не помогут. Повернулся к Вирру и указал ему на Виктора пальцем.

— Сторожить.

Волк вышел из-за спины, встал между мной и Виктором. Шерсть на загривке поднялась, из пасти вырвался низкий, протяжный рык — не тот, которым звери предупреждают, а тот, что предшествует броску.

Виктор замер. Улыбка сползла с его лица. Он попытался шагнуть в сторону, обойти, но Вирр двинулся следом, клацнул челюстями в опасной близости от его ноги.

— Ты… — начал Виктор и осекся.

Я не ждал. Быстрым шагом дошел до палатки кураторов, откинул полог и зашел внутрь.

Внутри было тесно. Вдоль стен — ящики. На столе — весы с двумя чашами, лупа на толстой ручке, несколько склянок с мутной жидкостью, заткнутых пробками. Пахло кровью и формалином.

За столом сидел мужчина в синей форме, с закатанными до локтей рукавами, на предплечьях и пальцах — въевшиеся темные пятна. Глаза усталые, с красными прожилками, на скулах серая щетина.

Он поднял голову, когда я вошел. Взгляд скользнул по моему лицу, по мешку, задержался на крови, проступившей на ткани.

Я скинул мешок на свободный край стола. Завязки развязал, вывалил содержимое. Сердца выкатились на деревянную поверхность, оставляя влажные следы. Одно, самое крупное, глухо стукнулось о весы, сдвинуло их с места.

Куратор поднял бровь, но ничего не сказал. Потянулся к весам, поправил их, взял первое сердце — небольшое, темно-красное, с плотной коркой запекшейся крови.

Взвесил, прищурился, поднес к лампе, поворачивая так, чтобы свет падал под разными углами. Потом сверился с таблицей на листе плотной бумаги, исписанной мелким, убористым почерком.

Полог палатки откинулся снова. Виктор влетел внутрь — запыхавшийся, красный, с перекошенным лицом. На лбу выступила испарина, рубаха на вороте расстегнулась.

— Это и мои трофеи тоже! — Голос его сорвался на визг. — Мы вместе охотились! Он все себе забрал, а я тоже участвовал!

Он говорил быстро, захлебываясь, слова наезжали друг на друга. Руки его ходили ходуном, он то сжимал их в кулаки, то разжимал.

Куратор поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом перевел глаза на меня. Я молчал, только пожал плечами.

Куратор выдержал паузу. Снял с весов сердце, медленно положил на стол рядом с остальными. Повернул голову к Виктору, опираясь локтями о столешницу.

— Выйди, — сказал он ровно, без повышения голоса.

— Но я… — Виктор сделал шаг вперед, протянул руку к столу, к сердцам. Пальцы его дрожали.

— Выйди. — Куратор отложил сердце. — В следующий раз за попытку присвоения чужих трофеев с тебя спишут все баллы. На третий раз — дисквалификация. Ты понял меня?

Он говорил медленно, разделяя слова, и каждое звучало так, будто он отшивал таких вот нахлебников ежедневно десятками. После чего спокойно взял следующее сердце, взвесил, записал что-то в тетрадь.

Виктор открыл рот, хотел что-то сказать, но куратор уже взял лупу и принялся рассматривать поверхность сердца. Тишина в палатке стала плотной, давящей.

Виктор посмотрел на меня. В его глазах была злоба — чистая, горячая, без тени дружелюбия. Губы шевелились, будто он говорил что-то про себя.

Потом развернулся и вышел, с силой откинув полог. Полотнище хлопнуло, задрожало на колышках, пропуская внутрь холодный воздух и запах костров.

Куратор вздохнул, потер переносицу, оставляя на коже темное пятно от пальцев. Поняв, что сам себя испачкал, он выругался, вытер лицо платком, вернулся к подсчетам. Работал быстро, профессионально — взвешивал каждое сердце, щупал пальцами, сжимая их, чтобы оценить плотность. Сверялся с таблицей, где были расписаны весовые категории и уровни Духа. Сердца откладывал в сторону, записывал цифры на листе.

Я стоял, ждал. Виктор действовал по наводке Юрия — это очевидно. Слишком навязчиво, слишком целеустремленно. И слишком испуганно, на самом-то деле. С самого начала было понятно, что он подхалим и привык выезжать за счет других. Но я сильно сомневался, что ему самому хватило бы смелости вот так нагло врать в лицо куратору.

Видимо, Железные решили не оставлять меня в покое. Сегодня я обошел ловушку, но в следующий раз будет сложнее. Вирр у меня один, к тому же волк пока сильно уступал элитным участникам экзамена по силе. Собственно, даже Виктор сильнее него. Нужно быть осторожнее.

Куратор отложил последнее сердце — то, что было размером с два кулака, темное, плотное. Свел цифры в столбик, перечитал, кивнул.

— Двести четырнадцать баллов.

Я кивнул. Шесть Зверей начального Роста Духа, остальные — на Сборе. Сто баллов для поступления уже набраны, с запасом. Если бы не награды за наибольшее количество баллов, можно было спокойно ждать конца экзамена.

Но мне нужно больше. Намного больше. Чтобы подняться над всеми, чтобы получить особый приз, чтобы купить то, что двинет меня дальше. В лагере ходят слухи, что награда за первое место — эликсир высшего качества. Для меня он бесполезен. Но его можно продать. А на вырученные деньги купить Камни Духа.

Куратор переписал цифры в общую таблицу — толстую книгу в кожаном переплете, исписанную столбцами имен и баллов. Потом взял мой жетон, вставил в небольшое устройство, поставил его над книгой, нажал рычаг.

Металл тихо щелкнул, отпечатывая жетон на листе прямо рядом с моим именем. Хотя на него не были нанесены никакие чернила, отпечаток получился четким и ярким.

Я забрал жетон, спрятал во внутренний карман куртки. Вышел. Ко мне подскочил Вирр, недовольно ворча. Похоже, Виктор его как-то обхитрил.

Время было уже совсем позднее, наверное, около четырех часов. Костры потухли, только редкие огоньки мерцали у дальних палаток, где были дежурные, или те, кто не спал, договариваясь о завтрашних маршрутах. Луна скрылась за облаками, в лагере стало темно, только факелы на вышках бросали желтые пятна на землю.

Я направился к бревенчатому складу у частокола. Внутри горел свет, дверь была открыта, на пороге стоял ящик с пустыми мешками.

Интендант сидел за столом у входа, листал журнал учета. Когда я вошел, он поднял голову, окинул меня взглядом, задержался на пятнах крови на куртке.

— Сухпайки нужны. На неделю.

Он кивнул, полез на стеллаж за спиной. Ящики с маркировкой «Паек-1», «Паек-2», «Доп. рацион». Взял четыре брикета из верхнего ящика — каждый в промасленной бумаге, перевязанный бечевкой. Положил на стойку.

— Четыре штуки. По пятьсот грамм. На неделю хватит, если не жрать как лошадь.

— Сойдет.

Сунул их в рюкзак, затянул клапан. Интендант снова уткнулся в журнал, чиркнул что-то пером.

— На север не суйся, — сказал он, не поднимая головы. — Там зверье крупное пошло. Вчера двоих вернули с переломанными ребрами.

Я кивнул, хотя он не видел. На север я и не собирался. Мой путь был куда опаснее.

Вирр ждал снаружи, лежа у порога, положив морду на лапы. Когда я вышел, он поднялся, отряхнулся и пошел следом, держась за спиной, бесшумно ступая по утрамбованной земле.

Палатка, выделенная мне, стояла в ряду таких же — серая брезентовая пирамида, натянутая на деревянный каркас. Я откинул полог — внутри пусто. Соседей нет: либо еще в лесу, либо спят в других местах. Бросил рюкзак, снял топор, прислонил к раскладушке.

Мысли крутились, не давая уснуть. Я ворочался с боку на бок, прислушивался к звукам лагеря: редкие шаги, скрип флагштока. Вирр за пологом вздыхал во сне, перебирал лапами.

В шестом часу я все же провалился в дрему, а когда открыл глаза, за пологом уже стоял день. Свет пробивался сквозь ткань, рисуя на противоположной стене мутные прямоугольники. Лагерь давно не спал: слышалась людская возня, крики, какие-то стуки и звон.

Я сел, потянулся. Натянул сапоги, собрал рюкзак: сухпайки, фляга, нож, запасные портянки, кресало. Вирр появился, когда я уже был у выхода. Бесшумно, будто из воздуха материализовался. Морда повернута к лесу, на шерсти репей — он уже успел сбегать на разведку.

Мы вышли за ворота, и я развернул карту. Район у Стены был помечен красным, с подписью «Зона повышенной активности». Было очевидно, что туда почти никто не ходил. Слишком опасно. Для остальных.

Сложил карту, сунул в карман. Охота на мелочь не принесет первого места. А без первого места — никакого особого приза, никакого камня Духа, никакого прорыва. Так что арифметика простая.