Глава 15

Гул голосов накрыл плац. Кто-то аплодировал — хлопки были редкими сначала, потом чаще, громче. Кто-то кричал. Кто-то просто смотрел на распростертого Юрия.

Его подняли. Двое его людей подхватили под руки, спешно поволокли прочь. Он не приходил в сознание, голова моталась в такт шагам, руки безвольно висели. Виктор, стоя на костылях, смотрел им вслед с серым лицом.

Вскоре по лагерю разошлись новости: Юрий уехал. Раньше срока, не дождавшись остальных. Помощь с доставкой туши волка он, разумеется, не оказал.

Елена сама отправила со мной троих Магов из числа охраны лагеря — двух мужчин и женщину: всех на Первом Круге. Подошли, молча кивнули мне. Я показал направление, двое из троих подхватили меня под руки: каждый за локоть — крепко, но без лишней силы.

Земля ушла из-под ног.

Лететь было очень непривычно. Воздух давил на лицо, ветер свистел в ушах, деревья внизу мелькали зелеными пятнами. Я не пытался понять, как они это делают, — просто смотрел вперед, вспоминая ориентиры.

Через пару часов достигли пещеры. Я спрыгнул на землю — ноги спружинили, гася инерцию. Показал, где оставил тушу: в глубине, у стены, прикрытую ветками. Вчетвером вытащили ее наружу, потом Маги подхватили — женщина взяла передние лапы, мужчина задние, — поднялись в воздух, неся волка между собой. Тушу качало, но они держали ровно. Меня взял последний Маг.

К вечеру уже вернулись в лагерь. Волка пронесли над частоколом, опустили на плац. Рабочие сбежались, замерли, оглядывая размеры.

Борис Громов уже встречал нас. Посмотрел на шкуру белого волка — огромную, лунно-белую, в нескольких местах покрытую засохшей кровью, — потом на меня. В его взгляде не было ни удивления, ни восхищения. Только спокойная, профессиональная оценка.

— К твоей отправке в Вязьму сделаем броню, — сказал он. — Лучшую, на что способны наши мастера. В качестве извинения за то, что произошло, и в качестве благодарности за то, что позволил насладиться зрелищем лежащего в отключке Железного.

Сказав это, он довольно хохотнул своей же шутке. Я хмыкнул в ответ. В отличие от Елены, Бориса, который, насколько я понимал, не вылезал из лагерей у Стены, куда меньше волновала политика и тонкости межродовых отношений.

— Спасибо.

Он кивнул, отдал распоряжения. Тушу утащили — четверо мужчин едва подняли, понесли, переругиваясь.

Так закончился экзамен. Моим триумфом, но сложно было сказать, стоил ли этот триумф обретения врага в лице Юрия. С другой стороны, раз уж все сложилось именно так, то лучше было взять все возможные трофеи и стать за их счет сильнее.

Экипажи не отправлялись до вечера не только из-за меня и туши волка. Рабочие, которые по идее должны были обеспечивать участников соответствующими удобствами до самого окончания экзамена, то есть до сегодняшнего утра, начали собираться в обратный путь только после окончания построения. И так как в лагере они развернулись уже куда более основательно, чем на привале по пути сюда, сборы затянулись довольно надолго.

Впрочем, доставка туши тоже явно сыграла роль. Как минимум потому, что мы с Вирром были последними, кто сел в свой экипаж.

Рабочие предусмотрительно сняли один ряд сидений, освободив пол. Вирр, ставший слишком большим, чтобы уместиться, как раньше, просто на двух местах, умостился на этом пустом пятачке, свернулся клубком, положил голову на лапы.

Я сел у окна, на сидении за ним, чтобы иметь возможность гладить и успокаивать волка, когда экипаж наберет скорость и помчится по дороге, прижался лбом к холодному стеклу. Вскоре экипаж тронулся.

Кто-то сел рядом. Я почувствовал движение воздуха, скрип сиденья. Поднял голову.

Катерина. Смотрела прямо перед собой, на Вирра, который, приподняв голову с лап, тоже пристально ее разглядывал, пытаясь понять, стоит ему порычать для проформы, или не обязательно.

Я ждал, что она скажет что-то — о поединке, о Юрии, о том, зачем села рядом. Но она молчала. Пальцы лежали на коленях спокойно, несжатые.

Снова отвернулся к окну. Экипаж дернулся, колеса лязгнули. Люди, лагерь, частокол — все уходило назад, таяло в вечернем свете. Вирр вздохнул, покрепче прижался к ноге.

Катерина молчала. Спустя минут пятнадцать я не выдержал, повернулся к ней.

— Спасибо за поддержку на плацу, — сказал я. — Твое выступление оказало немалый эффект.

Она не ответила. Смотрела прямо перед собой, только пальцы чуть заметно сжимались и разжимались. Я выдержал паузу, ожидая ответа, потом, немного разозлившись, спросил прямо:

— Чего ты хочешь?

Она повернулась ко мне. В глазах вспыхнуло недовольство — не скрытое, не сглаженное вежливостью, а явное, почти вызывающее. Губы сжаты, брови сдвинуты.

— Я хотела сказать тебе, — голос ее звучал резче, чем обычно, — что ты поступил крайне невежливо.

Я поднял бровь, ожидая продолжения.

— На привале начал разговор с обещания бороться за первое место. Даже не поинтересовался, как я добралась до дома после того, как меня нашли товарищи в лесу. Не сказал, что я хорошо выгляжу. Что рад меня видеть.

С каждым словом ее голос становился выше, будто она выплескивала то, что копилось все это время. Пальцы на коленях сжались в кулаки.

Я нахмурился. Внутри шевельнулось что-то глухое, еще не зажившее. Аня. Ее слезы, ее крик, ее ненависть в ту ночь. Как она отшатнулась, когда я протянул руку. Как смотрела, будто на чужого.

В итоге мы расстались вроде как мирно, она даже пожелала мне счастья напоследок. Но все равно, я еще не был способен воспринимать Катерину как девушку. Не способен на те слова, на которые она намекала и которых ждала.

— У нас не было причин начинать и развивать дружеские отношения. — Голос прозвучал даже суше, чем я хотел. — В прошлый раз я помог, потому что так было правильно. Только и всего.

Катерина злилась. Я видел это по тому, как напряглись ее плечи, как побелели скулы. Она смотрела на меня секунду, другую, будто ждала, что я скажу что-то еще.

— Тогда не жди от меня снисхождения, — сказала резко. — В академии Вязьмы я буду бороться с тобой за первое место на курсе. Отчаянно. Без пощады.

Я пожал плечами. Угроза не задела, не вызвала азарт и тем более не испугала. Первое место на курсе было для меня не целью, а средством. Если Катерина хотела его — пусть борется. У нее для этого было куда больше возможностей, чем у меня.

Она ждала другой реакции. Я видел это по тому, как дернулся ее подбородок, как на секунду замерли глаза. Потом она вскочила, так резко, что Вирр дернулся и, вскинув голову, с недовольством глянул на девушку, и перебралась на другое место. Села, отвернулась к окну. Спина прямая, плечи напряжены.

Я остался сидеть, глядя вперед на спинку сиденья. В голове мелькнула мысль, что я снова сделал все не так. Но сил разбираться в этом не было. Откинулся на спинку, чувствуя, как тело вжимается в мягкую обивку.

Экипаж покачивало, за окном мелькал лес. Я закрыл глаза.

К середине следующего дня мы достигли Шуйска.

Я вышел из экипажа и прищурился — солнце било прямо в лицо, отражалось от белых стен академии, от полированных медных ручек на дверях. Город встречал привычным шумом.

Крики торговцев, скрип телег, топот ног по булыжнику — после месяца в лесу и лагере все это казалось оглушающим. Я замер на секунду, привыкая, потом двинулся к плацу. Вирр вышел за мной.

На плацу перед академией собирали участников. Народу было меньше, чем в первый раз, так как тем, кто не прошел экзамен, не было смысла тут оставаться.

Один из кураторов вышел вперед. Елены уже не было, она явно отправилась по своим делам.

— Отправка в Вязьму состоится двадцать первого августа. Поезд отходит ровно в полдень. Опоздавшим придется ждать следующего, который прибудет еще через две недели, а значит, вы опоздаете к началу учебного года и за это вас, скорее всего, исключат. И даже если нет, свой кредит доверия у преподавателей вы уменьшите очень и очень сильно, а вам еще учиться четыре года.

Я слушал, прикидывал. Сегодня второе августа. Грубо говоря, три недели. Достаточно, чтобы отдохнуть, привести себя в порядок, разобраться с делами.

— Всем, кто набрал пятьсот баллов и выше, — куратор поднял голову от списка, обвел взглядом строй, — явиться в академию через три дня для вручения наград и премиальных.

Кивнул про себя, запоминая. Потом, получив подтверждение, что никаких новостей больше не будет, развернулся и пошел к выходу.

Шел быстро, не глядя по сторонам, Вирр шел следом за мной. Благо в таком большом городе, как Шуйск, Зверь уже не вызывал паники и криков, хотя прохожие, разумеется, расступались, обходя нас на почтительном расстоянии.

Ворота постоялого двора, где оставил Пудова и ребят, были открыты. На столбе у входа висела табличка с названием — «Три дуба», и я сразу увидел Гришу. Он сидел на лавочке, без рубашки, и грелся, подставив солнцу лицо.

Услышав, что кто-то пошел в ворота, повернулся, слегка щурясь. На то, чтобы понять, что я — это я, у него ушло несколько секунд, после чего он тут же вскочил, широко улыбаясь, и поспешил подскочить и заключить меня в объятья.

Вскоре по его зову во двор из комнат высыпали остальные. Слава, Зина, Женя, Илья — все выглядели целыми и невредимыми, что не могло не радовать. Кто-то хлопал по плечу, кто-то просто стоял, улыбаясь.

Нина вышла из дверей последней, опираясь на палку. Лицо ее расплылось в улыбке.

— Живой, — сказала она.

— Живой, — кивнул я. — Ты как?

— Тоже жива, как видишь, — улыбнулась она. — Рана зажила почти, это, — потрясла клюкой, — больше для подстраховки.

Я выдохнул, чувствуя, как спадает последнее напряжение. Они успешно меня дождались. Не влезли ни в какие разборки, вели себя тихо. Все было в порядке.

— Ты сам как? — спросил Гриша.

— Пойдем, расскажу, — усмехнулся я.

Два дня я провел в полном безделье. Не тренировался, не думал о стратегии, не планировал следующий шаг. Просто ел, спал, гулял с Вирром по лесу за городом.

В первый день мы ушли далеко от дорог — туда, где деревья росли густо, а тропинки обрывались. Вирр, которому больше недели пришлось сидеть в лагере, носился между стволами, гонял белок, валялся в траве, невероятно довольный свободой.

Я сидел на поваленном стволе, смотрел, как он бесится, как солнце пробивается сквозь кроны, и ни о чем не думал. Под ногами хрустели сухие ветки, пахло прелыми листьями и землей.

На третий день пошел в академию.

Стражники на входе проверили жетон, пропустили. На этот раз все проходило не на плацу, а в большом зале с рядами кресел, как в театре. Мероприятие было организовано только для участников, набравших пятьсот баллов и выше, так что от ста пятидесяти плюс-минус прошедших экзамен тут осталось что-то около семидесяти.

Сел на задних рядах, не желая привлекать лишнего внимания — все равно вызовут. Катерину я заметил сразу, на первом ряду. Когда вошел, она обернулась, будто почуяла выбранного ею же соперника, посмотрела, потом демонстративно отвернулась. Я не обиделся.

Когда собрались все, кто должен был, секретарь — пожилой мужчина в строгом костюме, с очками на носу — вышел на сцену к трибуне, разложил перед собой бумаги. Начал с конца списка: называл цифры, участники подходили, получали пачки облигаций, возвращались на места.

— Степан Белозеров — тысяча двести тринадцать баллов, тысяча рублей.

— Елена Маслова — тысяча девятьсот семьдесят пять баллов, полторы тысячи рублей.

Кто-то улыбался, кто-то не глядя прятал деньги во внутренние карманы. Лица были разные — усталые, довольные, равнодушные.

Секретарь поднимался все выше по списку. Цифры росли.

— Илья Зуев — две тысячи семьсот три балла, две с половиной тысячи рублей.

Илья вышел, забрал, кивнул мне на обратном пути. Я кивнул в ответ.

— Катерина Громова — восемь тысяч девятьсот одиннадцать баллов, восемнадцать тысяч пятьсот рублей.

Принцип был такой: за каждые круглые пятьсот баллов — пятьсот рублей премии. Плюс за каждые пять тысяч баллов еще десять тысяч рублей сверху.

Юрия снова не было, так что после Катерины остался только я.

— Александр Червин. Двадцать две тысячи пятьсот баллов.

Несмотря на то что этот результат уже ни для кого не был новостью, все равно раздались удивленные и восторженные шепотки. Я встал, пошел вперед. Секретарь сверился с таблицей, поднял очки на лоб, перечитал цифру, будто проверял себя. Потом назвал:

— Шестьдесят две тысячи пятьсот рублей.

В зале стало тихо. Кто-то выдохнул, кто-то замер с открытым ртом. Секретарь протянул мне пачку плотных бумаг — облигации Имперского банка. С водяными знаками, с печатями, с номерами. Бумага была шершавой, плотной, пахла типографской краской.

Пальцы слегка дрожали. Сумма превышала годовой доход всей Червонной Руки. Я еще никогда не держал в руках столько денег. Спрятал пачку в сильно оттопырившийся внутренний карман, где уже лежал жетон участника, и вернулся на место. Краем глаза видел, как Катерина проводила меня взглядом, но не обернулся.

Секретарь разложил следующие бумаги.

— Теперь награды за места.

Он сделал паузу, обвел взглядом зал.

— Третье место. Катерина Громова.

Катерина снова вышла на сцену ровным шагом. Секретарь передал ей кинжал в простых ножнах из темной кожи. Она вытянула лезвие на ладонь — металл блеснул, на лезвии проступил слабый узор, похожий на иней. В моем духовном зрении оно отчетливо светилось энергией. Духовное оружие.

— Благодарю, — сказала она ровно.

Убрала кинжал, вернулась в строй.

— Второе место. Юрий Железный… — Он прочитал пометку, кашлянул. — В связи с оговоренными условиями награда переходит к занявшему первое место.

Меня вызвали снова. Я вышел, чувствуя, как взгляды впиваются в спину.

Секретарь передал молот. Боевой, одноручный, тяжелый — такими пользовался Алексей из Лисьего Хвоста.

Рукоять из темного дерева, обмотанная кожей с мелкой насечкой, чтобы не скользила. Тоже духовное оружие, и куда более дорогое, чем кинжал, банально из-за большего объема использованного металла. Я взвесил оружие в руке, оценивая баланс.

— Хорошее оружие, — сказал секретарь, будто немного обиженный тем, что я проверяю награду. — Кузнецы нашей академии делали.

Я кивнул. Отказываться от топора я не собирался, но хорошее оружие можно продать за хорошую цену.

— Благодарю.

Секретарь кивнул в ответ, взял со стола последний предмет.

— Главная награда. За первое место.

Стеклянная колба, запаянная сургучом. Внутри переливалась жидкость — глубокий синий, почти черный цвет, с редкими искрами, которые вспыхивали и гасли. Сургуч на горлышке был целым, с оттиском печати академии.

— Эликсир высочайшего качества, — объявил секретарь. — Приготовлен мастерами Императорской академии Вязьмы для победителя отборочных испытаний.

Я взял колбу. Стекло было прохладным, гладким. Жидкость внутри чуть колыхалась, искры вспыхивали ярче, когда я поворачивал колбу к свету.

Этот приз для меня тоже был бесполезен: путь Практика не принимал эликсиры. Но, опять же, это не значило, что его нельзя продать за бешеные деньги.

— Благодарю, — снова сказал я.

Секретарь передал специальный чехол — кожаный, с мягкой подкладкой и плотными завязками. Я убрал колбу туда, затянул шнурок.

Церемония закончилась. Секретарь напомнил о дате отправления, дал еще несколько советов по финансовой грамотности, которые большинство слушало просто из вежливости.

На постоялом дворе я сразу нашел Пудова.

Он сидел в общей комнате за дальним столом, пил чай из глиняной кружки, листал книжку в потрепанной обложке. Увидел меня, отложил, поднялся.

— Есть работа, — сказал я. — Пошли.