Глава 17

Он махнул рукой, двое охранников разблокировали проход на перрон. Тяжелый засов лязгнул, дверь со скрипом отворилась. Остальные трое остались с нами — не столько охранять, сколько следить, чтобы мы действительно не создавали проблем.

Ночь тянулась медленно.

Я сидел на скамейке, Вирр лежал у ног. Пудов дремал рядом, сложив руки на животе и свесив голову на грудь. Ребята дежурили по очереди, вглядываясь в темноту по направлению входа на вокзал.

Небо, видное через высокие стрельчатые окна, начало светлеть. Сначала серое, потом розовое, потом золотое. Солнце поднималось медленно, заливая перрон теплым светом. Город просыпался: где-то заскрипели телеги, послышались голоса. Охранники, что следили за нами, ушли, сменились другими. Те посмотрели на нас, но ничего не сказали — видимо, их предупредили.

Около девяти начали появляться первые кандидаты.

Они шли с вещами, а кто-то и с родителями или сопровождающими — те, кто жил в городе или приехал заранее. Увидев нас на перроне, косились, шептались, показывали пальцами.

Пудов проснулся, потянулся, зевнул. Спросил, сколько времени. Я сказал, что скоро уже будет поезд.

К десяти перрон заполнился людьми. Отбытие было назначено только через два часа, но никто не хотел опоздать. Среди новых лиц наконец показалась Елена Громова.

Она появилась в окружении нескольких помощников, среди которых, однако, не было никого из сопровождавших нас на экзамене кураторов. Охранники вокзала тут же подскочили к ней, заговорили.

Указывали на меня, пересказывали ночные события. Елена слушала не перебивая. Потом отпустила их жестом и направилась ко мне.

Я поднялся со скамейки. Вирр встал рядом — не рычал, но смотрел на нее внимательно, поставив уши торчком.

— Что случилось? — спросила она тихо.

В голосе чувствовалась жесткая, деловая собранность.

Я рассказал все. Про убийцу, которого сам убил, про то, как понял, что ждать нельзя, про ситуацию с вокзалом.

Она молчала. Смотрела на меня, потом перевела взгляд на перрон, где собирались кандидаты. Лицо оставалось непроницаемым.

— Ты все сделал правильно, — сказала она. Помолчала и добавила тише, почти шепотом, склонившись ближе: — Разве что, кроме выбитых дверей. По секрету: Катерина уже в поезде. Часов пять как.

Кивнул, не спрашивая подробностей.

Около половины одиннадцатого к перрону подошел поезд.

Он двигался медленно, почти торжественно. Колеса лязгали, высекая искры из рельсов, пар вырывался из-под днища, стелился по платформе. Огромный, двухэтажный, с явно бронированными бортами и узкими бойницами-окнами.

На боках вагонов — герб Империи, двуглавый орел с мечом и скипетром, выкрашенный золотой краской. Локомотив пыхал жаром и Духом — я чувствовал это даже без духовного зрения по тяжелому, давящему теплу, которое разливалось по перрону.

Люди замерли. Кто-то приоткрыл рот, кто-то толкнул соседа локтем, указывая на поезд.

Тормозил он долго. Колеса визжали, воздух наполнился запахом нагретого металла и масла. Наконец состав замер, но двери еще были закрыты. Проводники в синей форме с золотыми галунами выглядывали из окон, оценивали толпу, переговаривались между собой.

И в этот момент на перроне появился Юрий Железный.

Я увидел его краем глаза, когда толпа расступилась. Он шел быстро, за ним — трое мужчин в дорогой, строгой одежде. Я включил духовное зрение и почувствовал, как по спине пробежал холод. Ауры — плотные, ровные, с едва заметной пульсацией, которая бывает только у тех, кто прошел Круги.

Третий Круг. Каждый.

Но такие силы не бросают на безродного кандидата вроде меня, пусть даже из-за мести. Они были здесь ради другого.

Один из мужчин, седой, с жестким, изрезанным морщинами лицом, отделился от группы, подошел к Елене, которая так и осталась стоять неподалеку от нашей группы.

Юрий отодвинулся слегка в сторону, понимая, что даже для него происходящее — слишком высокий уровень. Но я видел его лицо — бледное, злое. Похоже, за провал на экзамене ему неслабо досталось от старших.

— Где Катерина? — спросил седой.

Голос низкий, властный, не терпящий возражений. Он не повышал тона, но каждое слово было слышно на всем перроне. Люди вокруг замолкали, оборачивались.

Елена не дрогнула. Стояла ровно, смотрела ему в глаза.

— Уже в поезде, — ответила она, и в ее голосе прозвучал вызов. Потом добавила тише, почти шепотом, и я едва расслышал: — Мы переиграли вас. Посадили ее, пока состав был на перегоне.

Седой побледнел. Не так, как бледнеют от страха: краска отхлынула от лица, оставляя его серым, будто высеченным из камня. Или, скорее, из стали.

Кулаки сжались. Ярость исказила его черты, но он не двинулся с места. Поезд был в ведении императорской семьи. Неприкосновенен. Даже Железные не могли что-либо сделать на его борту, не объявив войну всем правилам.

Он смотрел на Елену, она смотрела на него. Тишина на перроне стала плотной, почти осязаемой. Кто-то из кандидатов замер с открытым ртом, кто-то попятился. Я стоял не двигаясь, чувствуя, как Вирр прижался сбоку, как его шерсть на загривке встала дыбом.

Потом седой развернулся, не сказал ни слова, только бросил короткий взгляд на своих и двинулся прочь. Те направились следом.

И в этот момент двери поезда открылись. Пневматика шипела, створки разъезжались в стороны.

Почти без паузы раздался голос Юрия, тычущего в меня пальцем:

— Остановите тогда хотя бы его!

Самый молодой из трех мужчин обернулся на Юрия, потом посмотрел на меня, уже смотревшего на них из-за плеча и спешащего к дверям вагона. Он бросился ко мне с такой скоростью, что я едва заметил силуэт.

Третий Круг — я чувствовал его ауру, плотную, давящую. Даже на расстоянии она сжимала грудь, мешала дышать.

Как бы я ни был быстр, какую бы силу ни заполучил, пробившись на пик Костей, тягаться с третьим Кругом для меня было совершенно невозможно. И хотя между мной и поездом было куда меньшее расстояние, чем между мной и Магом Железных, не было никаких сомнений, что он бы успел схватить меня до того, как я заскочил внутрь.

Но Елена оказалась быстрее.

Она будто бы просто шагнула вперед, но во вспышке желтой молнии резко оказалась между мной и бегущим Железным. Ее магия ударила из раскрытых ладоней — плотная стена молний, сияющая золотом, потрескивающая так, что волосы на руках встали дыбом.

Мужчина влетел в нее на полном ходу, затормозил, отшатнулся. Молнии лизнули его руки, одежду, оставляя на ткани темные, обугленные полосы, но не причинили вреда — только остановили.

Он замер, тяжело дыша, сжав кулаки. Но напасть все-таки не рискнул. На перроне были сотни свидетелей, и каждый запомнил бы, кто начал первым.

Я же уже нырнул в открытую дверь, оказавшись в узком коридоре среди приготовившихся выходить пассажиров, прижался спиной к стене. Сердце колотилось, в ушах стучала кровь, но я заставил себя дышать ровно. Топор за спиной мешал, я поправил его немного.

— Какое право ты имеешь задерживать представителя дома Железных? — раздался голос старшего из троицы.

Елена лишь пожала плечами:

— Вам показалось, я никого не задерживала. Просто вдруг захотелось размяться и попробовать недавно выученное заклинание. Как вам, кстати? А если ваш товарищ хотел сесть на ИМПЕРСКИЙ поезд, то пожалуйста, — я бы никогда не подумала мешать кому-то из великого рода Железных.

Троица постояла еще несколько секунд, после чего седой все-таки развернулся и пошел прочь. Остальные двинулись за ним. Какое-то время вокруг меня и тех дверей, через которые я вошел, стоял плотный гул и гомон, но постепенно он стих, задавленный взаимным движением двух толп: выходящих и заходящих в поезд.

Юрий зашел одним из первых, тоже до того, как все пассажиры вышли. Мы обменялись взглядами — короткими, яростными. Я смотрел на него, пока он не прошел дальше, вглубь вагона, и не скрылся из виду, поднявшись по лестнице.

Началась посадка.

Проводники разводили пассажиров по местам. Ко мне подошел высокий, с седыми бакенбардами, попросил документы, сверился со списком.

— Следуйте за мной.

Он повернулся, прошел вперед. Я двинулся за ним.

Меня провели на второй этаж, в конец коридора. Купе было небольшим, но чистым и, что главное, для меня одного. Статус студента особого набора и тут обеспечил меня привилегиями.

Мягкий диван, раскладывающийся в кровать, стол, собственная туалетная комната с душем, шкаф для одежды. Почти что квартирка, разве что без кухни.

— Располагайтесь, — сказал проводник. — Отправление в двенадцать.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

Я сбросил рюкзак на диван, прислонил топор к стене. Вышел обратно, спустился на первый этаж, нашел своих ребят. Им предстояло ехать в общем вагоне. Вирру, к сожалению, и вовсе в грузовом — буквально в клетке.

Для гордого и свободолюбивого волка неделя пути до Вязьмы должна была стать настоящей пыткой, но тут уже ничего нельзя было поделать. Спорить о правилах на имперском поезде мне было совершенно не по чину, да и не влез бы здоровенный волчара ни в мое купе, ни тем более к кому-то из ребят в общий вагон.

Общий вагон был полон шума. Червин, когда говорил мне, что этот поезд — исключительно для элиты, конечно, немного преувеличил. Деревянные лавки с тонкими матрасами в три уровня, высокие полки для вещей, узкий проход между ними. Пахло кожей, потом и дешевым табаком.

И при этом, насколько я знал, билеты даже в этот вагон стоили тысячи рублей. То есть благодаря приглашению особого класса я сэкономил на девяти своих спутниках едва ли не половину от того, что получил в качестве премиальных за охоту на Зверей.

Пудов и остальные уже заняли места согласно билетам. По крайней мере, так как они все были приписаны ко мне сопровождающими, им организовали койки в одном вагоне.

Впрочем, удрученным тем, что придется ехать отдельно, никто не выглядел.

Во-первых, потому, что они, как и я, в принципе видели поезд и собирались ехать на нем впервые в жизни. Так что для них сейчас сколь угодно суровые условия с лихвой окупались самим фактом поездки, что уж говорить о такой мелочи, как места в разных частях вагона.

Во-вторых, потому, что я был уверен: Пудов уже сегодня путем уговоров и тонких манипуляций организует если не на всех места в одном ряду, то по крайней мере для большинства.

— Все в порядке? — спросил я, садясь рядом с Пудовым, уже убравшим свои вещи на полку.

— Конечно. Сам как разместился?

Я описал свое купе.

Гриша присвистнул:

— Недурно! Но, знаешь, мне тут даже нравится. Я уже успел новые знакомства завести и за час узнать столько новостей, что пересказывать их буду полтора! Вон, — он кивнул на соседей, где сидела компания молодых людей лет тридцати с небольшим: судя по костюмам, видимо, какие-то чиновники, — мне уже рассказали, где в Вязьме лучшие трактиры и где можно подогнать по фигуре костюм.

Я кивнул. Прошелся по всем остальным, убедившись, что все в порядке, потом сходил к Вирру. Волк лежал на полу клетки, грызя зубами стальные прутья. Не столько потому, что реально собирался сбежать, сколько в качестве протеста.

— Ну потерпи, дружище, — вздохнул я, садясь на пол рядом с клеткой и гладя его по голове через решетку. — Я понимаю все, но правила есть правила. Когда поедем обратно в Мильск, чтобы такого не повторилось, нам просто надо будет стать достаточно сильными, чтобы самим пробежаться по территориям Зверей.

Волк, уловив в моем голосе некоторую толику насмешки, недовольно фыркнул и убрал голову из-под руки.

— Ну ладно, не дуйся, — хмыкнул я, вставая. — Как тронемся — принесу тебе мяса.

Это обещание растопило волчье сердце и, лизнув меня на прощанье в руку, Вирр отвернулся к стене и засопел, видимо, решив, что во сне нужный момент наступит раньше.

Я вернулся в свое купе.

В итоге погрузка заняла около часа. Проводники сновали по перрону и по поезду, проверяли билеты, сверяли списки, помогали с вещами — подхватывали чемоданы, закидывали на верхние полки, подталкивали замешкавшихся пассажиров.

Кто-то из кандидатов, судя по крикам, забыл свои документы. Благо у Елены были при себе копии всех приглашений и ему не пришлось оставаться в Шуйске. Незадолго до отправления в дверь моего купе постучали. Проводник разносил чай в маленьких стаканах с металлическими подстаканниками.

Я сидел за столом, держа стакан обеими руками, и смотрел из окна, как суета постепенно затихает. Перрон стремительно пустел. Кто-то еще прощался у вагонов, держась за руки, но таких оставались единицы.

Потом раздался гудок. Долгий, низкий, он прокатился над перроном, заставил вздрогнуть тех, кто стоял ближе к составу. Через пять минут по корпусу прошлась дрожь и послышалось шипение, как от сотни змей, — это закрывались двери.

Еще через пять минут гудок повторился. Где-то впереди что-то лязгнуло, поезд дернулся — медленно, почти незаметно, — и перрон поплыл назад.

Я все смотрел в окно. Лица провожающих, руки, машущие на прощание, — все уменьшалось, таяло, исчезало. Женщина в платке бежала за поездом до самого конца перрона, кричала что-то, но слов не было слышно.

Потом перрон кончился, и потянулись улицы Шуйска, огороженные от железной дороги высокими каменными заграждениями. Где-то на заборе висело выцветшее объявление, кто-то вывешивал белье на балконе. Заборы, редкие деревья, мостовая, сменяющаяся булыжником.

Город кончился быстро. Поезд проскочил внешнюю стену и сразу пошел лес. Густой, темный, с редкими просветами полей.

Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Поезд покачивало на стыках рельсов ритмично, убаюкивающе. Мысли текли медленно, в полудреме — все-таки я с пяти утра был на нервах, и теперь меня откровенно клонило обратно в сон.

Чуть больше года назад я был никем. Сирота, чучело, бесталанный, обуза. Тетя Катя кормила, чтобы я не загнулся от работы. Федя бил при каждом удобном случае, а я терпел, потому что не мог ответить. Фая презирала, не считая даже человеком.

Единственное, что у меня было, — упрямство. И голод, который не давал сдохнуть. Голод на то, чтобы быть кем-то, а не вещью, которую можно пинать.

Ночью с двадцать пятого на двадцать шестое июня меня привязали ночью к дереву в лесу. Потом выяснилось, что тетя Катя упросила сотника послать за мной людей — не забыла.

Но честно говоря, я не сомневался, что, пропади я в пасти какого-нибудь Зверя тогда, до того как, благодаря прогрессу в Практике, подтолкнул тетю Катю к осознанию моей для нее ценности, о моей смерти в деревне забыли бы уже через несколько дней, а то и вовсе на следующий же день.

А теперь, двадцать первого августа, спустя, грубо говоря, четыреста дней, я ехал в Вязьму, поступать в академию. С наградой за первое место; с деньгами, которых хватило бы, чтобы купить половину моей деревни, если не всю ее; с силой, о которой тогда не смел мечтать.

Четыреста дней, отделяющие жизнь недочеловека и чучела от жизни человека, которому достаточно дернуть за шнурок, чтобы уже через пять минут в дверь постучался проводник имперского поезда, готовый выполнить почти любую мою просьбу.

Правда, жизни того Сашки и этого Александра Червина разделяли не только дни календаря.

Сева, который бросился под удар, чтобы прикрыть меня, когда Маг с ледяной саблей пошел в атаку. Петр, который держал строй и погиб, защищая товарища, пока я сражался с Большим. Другие ребята, которые погибли в войне с Сизыми Воронами, в разборках с Лисьим Хвостом, в сражении с Роканиксами. Я не смог их уберечь. Я запомнил их лица, имена, голоса, выжег их в памяти. Но это никого не могло вернуть.

Аня. Любовь, тепло, надежда на лучшую жизнь, непередаваемый восторг обладателя Духа, которые я ей дал, а потом разом отобрал все это, потому что принимал решения, не думая о далекоидущих последствиях.

Звездный, отдавший свою жизнь, чтобы я смог спастись.

Открыл глаза. Поезд шел ровно, мягко покачиваясь. За окном проплывал лес — сосны, березы, редкие ели. Иногда — скошенные поля с копнами сена. Иногда — холмы, уходящие к горизонту, поросшие кустарником. Небо было высоким, чистым, без единого облака.

Впереди была Вязьма. Академия. Новый этап, новые испытания, новые враги. Возможно, новые союзники. И наверняка — новые потери. Я уже понял, что это неизбежно, хотя и никак не мог принять.

Я смотрел в окно, на леса, которые мелькали за стеклом, и думал, что готов ко всему. Потому что выдержал все, что было до этого. И не собирался останавливаться.