Глава 21

Железный шел неторопливо, уверенно, будто это был его личный приемный зал, а не общая столовая. С ним четверо — все в повседневной форме первого курса, с жетонами на груди. Я узнал двоих: они были с Юрием на перроне в Шуйске. Третьего видел в лагере. Четвертый — новое лицо, с гладко зачесанными светлыми волосами и цепким взглядом.

Они подошли, и Юрий, не дожидаясь приглашения, сел напротив меня.

Остальные расселись по бокам от нас, и стол, который минуту назад был пустым, заполнился плотно. Они специально ждали этого момента, что ли?

Я посмотрел на Юрия.

Внутри поднималось глухое раздражение. Он вот так запросто сел за мой стол без спроса, окружил своими людьми, будто я был пленником. После всего, что было. После угроз у ворот лагеря, после нападения в лесу, после убийцы в комнате на постоялом дворе и попытки не пустить в поезд.

Однако я заставил себя держать лицо ровным, без единой эмоции.

Юрий откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Он говорил неторопливо, будто объяснял что-то очевидное. Парень с короткой стрижкой, слева от него, слушал, чуть склонив голову, двое других переглядывались, но Юрий не обращал на них внимания.

— Мы оба — студенты А класса. В академии нам предстоит учиться несколько лет. Глупо враждовать. Тем более из-за того, что было в Шуйске. — Он пожал плечами, изображая легкость. — Там были свои обстоятельства. Я признаю, что погорячился. Но сейчас мы начинаем с чистого листа.

Я молчал.

— Я предлагаю мир, — он наклонил голову, и в его голосе появились нотки, которые должны были изображать дружелюбие, — а заодно — присоединение к роду Железных. Покровительство, ресурсы, связи. Все, что нужно, чтобы не просто учиться, а строить карьеру. Ты же этого хочешь, верно?

Он говорил, и я слушал. Первое желание было простым — отказаться. Сказать «нет» и вернуться к еде. Но слова Юрия накладывались на все, что было раньше. Угрозы, нападение, убийца. Простого «нет» уже не хватит. Если я сейчас скажу «нет» и отвернусь, он будет давить снова и снова, пока не сломает или не уберет. Так же, как в Шуйске.

Я посмотрел ему в глаза. Они были спокойными, почти доброжелательными. Он действительно думал, что я соглашусь. Что куплюсь на покровительство, как какой-нибудь мелкий дворянчик из захолустья, который мечтает примазаться к сильному роду.

Я выбрал.

— Слушай сюда, Железный, — сказал я. Голос прозвучал даже как-то буднично, словно мы обсуждали погоду. — Твое покровительство можешь засунуть себе в задницу. Вместе со своим родом, связями и ресурсами. А если ты еще раз сунет свой нос туда, куда не просят, я вырву его и скормлю своему волку.

За столом повисла тишина. Не та, что бывает, когда все молчат. Та, когда воздух становится плотным, а каждый звук — оглушающим.

Я чувствовал, как взгляды со всего зала впиваются в меня. Люди за соседними столами оборачивались, замирали с ложками на полпути ко рту. Кто-то даже привстал, чтобы лучше видеть. Девушка через два стола от нас замерла с куском хлеба, так и не донеся его до рта. Парень у окна, который что-то оживленно рассказывал соседу, оборвал фразу на полуслове.

Юрий побледнел — краска отхлынула от его лица, оставляя кожу серой, почти прозрачной. Потом он покраснел. Багровые пятна выступили на скулах, на шее вздулись вены.

Губы сжались в тонкую линию. Пальцы, лежавшие на столе, впились в скатерть, побелели на костяшках. Он сделал резкое движение, будто собирался встать, схватить меня за горло, ударить. Я видел, как его плечи напряглись, как сжались кулаки. Его люди замерли, ожидая команды.

Но и он замер.

Здесь академия. Свидетели. Здесь нельзя.

Он встал. Медленно, аккуратно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Не сказал ни слова. Не посмотрел на меня. Просто развернулся и пошел к выходу.

Его свита двинулась следом, толкаясь. Один из них, тот, что сидел справа от Юрия, бросил на меня быстрый взгляд — смесь злости и страха. Парень с короткой стрижкой прошел мимо, стиснув зубы так, что желваки заходили под кожей. Я смотрел им вслед, пока двери не закрылись. Тяжелые створки сошлись с глухим стуком, отсекая шум.

В зале было тихо. Я взял ложку, зачерпнул кашу. Она успела остыть, но я все равно ел не торопясь. Руки не дрожали. Внутри не было страха или злости. Только холодное, спокойное удовлетворение. Я сделал выбор. Теперь нужно быть готовым к последствиям.

Кто-то за соседним столом тихо заговорил, но в тишине слова прозвучали отчетливо: «Он с ума сошел». Ему ответили шепотом, и я не разобрал. Потом зашевелились все: двигались стулья, звенели ложки, журчала вода из графинов. Но голоса были приглушенными, будто никто не хотел, чтобы его услышали.

Я доел, допил компот, вытер рот салфеткой. Поднялся, сдал посуду и вышел в коридор. На меня смотрели. Я чувствовал взгляды, но не оборачивался.

Три дня прошли в полной тишине.

Юрия я видел в коридорах дважды. Первый раз — утром второго дня, когда я возвращался из столовой.

Он шел навстречу с двумя из своей свиты, и я успел заметить, как у него на секунду дернулась челюсть. Но шага не замедлил, головы не повернул. Прошел мимо, глядя перед собой так, будто коридор был пустой.

Второй раз — следующим вечером у лестницы. Тот же прием: прямая спина, глаза в стену. Его спутники тоже молчали, только один коротко мазнул по мне взглядом.

Остальные обходили меня еще аккуратнее. Один парень, с которым мы пересеклись у умывальника, увидел меня в отражении, вытер руки и ушел, не закрыв за собой крана.

Девушка из моего класса, обсуждавшая что-то с подругой у окна, оборвала фразу на полуслове, когда я проходил мимо, и потом долго смотрела в пол. Ни «здравствуй», ни кивка.

И так далее.

Меня это устраивало. Я приехал сюда не дружить. По крайней мере, не с этой публикой и не в первую же неделю.

Я занимался.

Тренировочный зал в моих апартаментах оказался настоящей находкой. Манекены держали удар, пол пружинил, зеркало честно показывало, когда стойка ломалась.

По утрам я гонял позы из четвертой главы — четыре часа, без пауз, до соленого вкуса на губах. Днем — книги. «Основы магической теории», «История Империи для первого курса», «Магическое право — вводный том». Шли тяжело с непривычки, половина терминов была незнакома, но я упирался и читал. Вечером — Вирр.

Лесопарк академии оказался даже лучше обещанного. Метров через двести от входа начинался сосняк — настоящий, с буреломом по склонам оврагов и замшелыми валунами, с запахом хвои и прелой земли.

Лесники нас уже знали. Пару раз встречались на тропах — кивали мне коротко. Один, седой, с длинным ножом на бедре, глянул на бегущего по тропе волка и хмыкнул:

— Видного ты Зверя привез, парень.

Я кивнул. Говорить ничего не стал.

В лесу становилось спокойнее. Вирр носился между деревьями, поднимал белок, возвращался с мордой, перемазанной в смоле, терся головой о мою ногу так, что я едва не падал. Я трепал его за ушами, и он жмурился. По крайней мере, один из нас был дома.

Однако натянутое чувство внутри не отпускало. Как тетива: кто-то натянул и забыл отпустить. Можно было сесть за книгу, гонять позы, трепать Вирра за ухом, а оно все равно где-то под ребрами саднило, и ты знал: в любой момент щелкнет.

Юрий молчал. Его родня молчала. А тишина у таких людей значит одно: собирают силы.

Готовятся — пусть готовятся. Я к этому привык еще в Мильске.

Будильник прозвенел в шесть. Вирр поднял голову с лежанки, посмотрел на меня одним глазом, снова уронил морду на лапы. Ему было не вставать.

Я встал. Умылся ледяной водой до скрипа кожи. Прошел в гардеробную.

Парадный комплект висел отдельно, в матерчатом чехле. Я снял чехол, повесил на дверь, разложил все на кровати.

Темно-синий китель с высоким воротом. Штаны с лампасами — золотая нить по шву. Сапоги, начищенные до зеркального блеска: я их вчера отдавал слуге общежития, и он вернул их в таком виде, будто собрался на них молиться. Пояс с пряжкой в виде двуглавого орла. И эполеты. Жесткие, с золотой бахромой — каждый, наверное, четверть кило.

Ткань легла плотно. Воротник уперся в подбородок и заставил держать голову прямо. Эполеты легли на плечи тяжело, будто кто-то положил мне сверху ладони. Я повел плечами, проверяя, не сползут ли, но те сидели намертво.

Посмотрел в зеркало в полный рост.

Оттуда на меня смотрел кто-то другой.

Молодое еще лицо. Чуть запавшие скулы — последние полгода сказались. Глаза — взрослые, какие-то усталые. И седина в волосах. Это все было знакомо.

А вот остальное — нет. Форма действительно украшала мужчину, как однажды где-то прочитал. Я будто бы сам себя ощутил важнее и представительнее. Настоящий имперский студент, будущий офицер, опора нации.

— Поразительно, — сказал я зеркалу.

Зеркало промолчало.

Поправил пряжку пояса и отошел. Вирр уже стоял у двери — он понимал без команды, когда пора. Я присел на корточки, взял его морду в ладони.

— Сегодня со мной нельзя, — сказал ему. — В зал Зверей не пускают, даже таких воспитанных, как ты. В лес, гуляй. К вечеру найдешь меня сам.

Он смотрел мне в глаза серьезно, потом ткнулся носом в ладонь.

Потрепал его за ушами, открыл дверь. Вирр выскользнул наружу. Сам, к выходу и дальше — в свой лес. Лесники его уже ждали, небось, с куском мяса.

Я закрыл дверь и неторопливо пошел по своим делам.

В главном корпусе еще не бывал, и внутри он показался мне даже больше, чем снаружи.

Поток студентов затекал в него с трех сторон — из общежитий разных классов. Я шел в общем строю, но чуть в стороне, и наблюдал. Одинаковая темно-синяя форма, одинаковые стоячие воротники. Разница — в знаках на плечах. «1|А», «2|А», «3|Б», «4|В» и так далее.

Потолок в главном лектории забрался куда-то под самый купол. Я задрал голову и сбился с шага. Над залом висел витраж: двуглавый орел во всю ширину купола, в лапах — меч и скипетр, в клювах — лавровые ветви.

Утреннее солнце било сквозь стекла, и по мраморному полу внизу плыли цветные пятна — алые, синие, золотые, зеленые. Они ползли по рядам, по спинам впереди идущих. Кто-то провел по алому пятну носком сапога, будто пробуя воду.

— Красиво, — буркнул кто-то рядом полушепотом.

Я оглянулся. Парень с «1|А» на плече, худощавый и высокий. Нос, судя по форме, ломали не один раз. Держался спокойно.

— Угу, — сказал я.

Он больше ничего не добавил. Просто шел в ногу, и я заметил — он тоже, как я, скашивает взгляд на окружающих. Привычка.

Амфитеатр уходил вверх рядами, сколько хватало глаз. Тысячи мест. Над трибуной внизу — герб империи, по стенам — портреты в тяжелых золотых рамах. Лица, которые мне предстояло выучить. Военные мундиры прошлого века, мантии Магов.

Я нашел свой сектор и сел. Ряды для первого курса шли внизу, ближе к трибуне. Китель не дал ссутулиться, и это, пожалуй, было хорошо — сейчас не время показывать свою бескультурность.

Слева кресло занял белобрысый парень, нервно теребящий веревочку эполета. Справа опустился тот, со сломанным носом. Посмотрел на меня коротко.

— Яков, — сказал он.

— Александр.

Больше ничего.

Я скользнул взглядом по своему ряду. Юрий сидел через три места от меня, у прохода. Прямой, будто ему забыли вынуть штырь из спины. Глаза — в трибуну, ни на мизинец в сторону. Меня для него не существовало, и он старался изо всех сил демонстрировать это.

Ну и пусть.

Снова подняв голову, я обвел взглядом амфитеатр. Привычка — считать всех, кто в комнате. В Мильске она выручала не раз. Здесь было просто больше народу.

Второй курс сидел выше, справа. Третий — еще выше, слева. Дальше — те, кого я уже не мог различить, только ряды синих плеч и золотых эполет.

Примерно в четвертом ряду от прохода, сидела девушка. Я задержал взгляд на секунду. Потом на вторую.

Темные волосы, собранные в тугой низкий пучок, а раньше ходила с косой. Форма с золотым кантом на воротнике. Профиль знакомый до мелочей. Она повернула голову к соседке, что-то сказала, и я увидел уголок рта, привычно иронично изогнутый.

Фая.

Внутри толкнулось теплом под ребра.

Я чуть не рассмеялся — беззвучно, в кулак. Только крепче сжал пальцы на колене. Вот уж где никак не ждал ее встретить.

Вопросов было много. Как она сюда попала из провинциальной школы? В какой момент Топтыгины решили подать ее в Вязьму? И главное: знает ли она, что я тоже здесь? Меня, по крайней мере, она не замечала и, похоже, не пыталась найти.

Я коротко улыбнулся уголком рта. Отвернулся. Поговорим позже.

Гонг ударил глухо, но гул мгновенно опал. Несколько тысяч синих спин выпрямились одним движением: студенты вставали, и я подтянулся следом, даже не сразу это осознав.

На трибуну поднялся старик. Длинное высушенное лицо, короткостриженая седая борода. Мундир без излишеств — темный, с одной орденской колодкой на груди, без эполет. Шел неторопливо. Я активировал духовное зрение на полсекунды и тут же погасил.

Кругов было много. Сколько именно — я даже не брался сказать. Это был ректор Академии. Встав перед толпой студентов, он завел речь, но говорил коротко, без растекания мыслью по древу.

Сказал о важности Академии, о ее целях, о будущем, что ждет выпускников. Все это я уже знал, но слышать из-под витража с двуглавым орлом, от человека, силу которого даже примерно не мог оценить, было не то же самое, что прочитать.

— Господа студенты, — закончил ректор, — Империя ожидает от вас многого. И академия — тоже. Прошу садиться.

Сели. Шелест ткани прокатился по амфитеатру одной волной.

— А теперь, — продолжил ректор, и в его голосе прорезалась улыбка, — по доброй традиции огласим результаты вступительных испытаний этого набора. Десятка лучших.

Зал замер. Стало слышно, как где-то под куполом бьется залетная птица.

— Позвольте начать снизу, — сказал ректор. — Чтобы напряжение сохранялось до конца.

По рядам прошла волна: кто-то сглотнул, кто-то переступил ногой. У сидевшего слева белобрысого задрожали пальцы. Яков справа не двинулся, только дыхание у него выровнялось — я услышал.

— Десятое место, — ректор глянул в бумагу. — Нефедов Илья, вступительные испытания в Жуковске. Семнадцать тысяч шестьсот семьдесят два балла.

Где-то в дальнем ряду встал парень. Низкий поклон, ровные аплодисменты. Сел.

— Девятое. Соколова Анастасия, испытания в Семлевске. Восемнадцать тысяч восемьсот пятнадцать.

Тонкая девушка, высокие скулы. Встала, села.

Восьмое. Седьмое. Шестое. Имена ложились на свои места, как пластинки в кассе. Я считал. К пятому начал считать и себя.

— Пятое место. Полозова Мария, испытания в Морозовске. Двадцать тысяч сто четыре балла.

Пятое — не я.

— Четвертое. Кузьмин Артем, испытания в Вязьме. Двадцать тысяч семьсот сорок два балла.

Встал нервный парень слева.

И снова не я. Значит — первая тройка.

Внутри не екнуло. Только собралось в одну точку под ключицей. Оказалось, мои баллы были серьезным результатом даже в рамках всего уезда.

— Третье место, — голос ректора прозвучал ровно. — Червин Александр. Испытания в Шуйске. Двадцать две тысячи пятьсот баллов.

Я поднялся.

Воротник уперся в подбородок, эполеты потянули плечи назад. Я смотрел в точку между двумя дальними портретами на стене — не в зал, не на трибуну. Поклонился коротко. Сел.

Пока садился, на меня смотрели несколько тысяч глаз. Я чувствовал их спиной — тяжело, неровно. Тихого студента из меня не выйдет. Ни за первый семестр, ни, пожалуй, вообще.

Ну и ладно. У меня была цель приехать сюда учиться. Учиться я буду. Смотрят — пусть смотрят.

— Второе место. — Ректор сделал паузу, проверяя лист. — Вершинин Яков Петрович. Испытания в Соловецке. Двадцать три тысячи восемьсот шесть баллов.

Справа от меня Яков встал. Один короткий кивок, почти военный, и тут же обратно. Движения у него было экономные, как удар.

— И первое место. — Ректор отложил лист и посмотрел в зал, на одну из первых скамей — туда, куда я пока не смотрел. — Железная Наталья. Испытания в Вязьме. — Он сделал паузу, настолько короткую, чтобы она не казалась нарочитой, но настолько заметную, чтобы ее все поняли. — Тридцать одна тысяча четыреста два балла.

По залу прошел гул. Тяжелый, выдыхаемый разом. Тридцать одна тысяча. Почти десять тысяч разницы с Яковом и мной.

Она встала.

Высокая, прямая, с русыми, почти в рыжину волосами, собранными жестким узлом на затылке. Тонкое лицо без косметики.

Никаких взглядов — ни в зал, ни вверх. Только отмеренный поклон — точно такой, какой полагался по традиции, ни градусом больше. И она не села.

Я коротко выдохнул. Было о чем подумать.

— Поздравляю первую десятку, — сказал ректор. — Прошу победительницу экзаменов этого года подняться на сцену.

— По традиции, — сказал ректор, когда Наталья встала рядом с ним, — вам предоставляется слово. Прошу.

Он уступил ей место, она сделала шаг вперед. Подбородок чуть вверх, плечи ровно, руки у пояса.

— Господин ректор. Профессора. Господа студенты, — голос был низкий и собранный. — Мы принимаем знание и оружие, которые дает нам Империя. Мы возвращаем их службой. На Стене. В приграничье. В городах, где требуется сила. Мы не ждем легкости и не ищем ее. — Короткая пауза — перевести дыхание, не больше. — Спасибо.

Все. Ни «это честь», ни «приложим все силы». Четыре фразы, как будто бы даже не имевшие отношения непосредственно к учебе. Я хмыкнул.

Зал ответил уважительными аплодисментами. Именно уважительными. Одобрять там было особо нечего.

Она шагнула назад, спустилась с трибуны, села на место.

— Гимн Империи, — объявил ректор.

Встали все. Слова я выучил на той же неделе, что приехал, — на всякий случай. Пел вполголоса, как и все вокруг, стараясь не фальшивить и не вылезать.

Гимн шел минуты три. Под него я снова поднял глаза на витраж. Орел смотрел двумя головами в разные стороны, и сейчас это почему-то показалось мне правильным.

Потом нас отпустили. Потоки первого курса потянулись по разным коридорам — по классам.

В переходе между главным залом и корпусом первого курса я шел в плотной человеческой реке. Синие плечи, золотые эполеты, гул голосов под низкими сводами, запах свежего лака с панелей.

Кто-то смеялся впереди — тонко, на нервах. Кто-то негромко ругался, что ему наступили на сапог. Неожиданно в толпе мелькнула Фая в компании подруг: одна короткостриженая, другая с длинной черной косой. Все трое что-то быстро обсуждали.

Я привычным трюком с активацией духовного зрения послал ей сигнал. Она подняла глаза. Мы встретились взглядами — через поток, через плечи десятков чужих людей.

Ее брови слегка приподнялись. В глазах мелькнула теплая вспышка. Я коротко улыбнулся ей уголком рта.

Подруга, та, что с косой, дернула Фаю за рукав — мол, идем, нам в другой коридор. Фая повернула голову, что-то ей сказала и, уже уплывая в свой поток, бросила в мою сторону едва заметный кивок. Найдемся.

Кивнул в ответ — так же коротко. Где-то в груди встало на место что-то, о чем я до этой минуты и не догадывался, что оно не на месте. Одним знакомым в чужом городе стало больше. И знакомым хорошим.

Я пошел дальше уже в другом настроении.