Глава 14

Я нашел Гришу в его комнате. Он сидел за столом, считал что-то в потрепанной книжке. Увидев меня, поднял голову.

— Нужна помощь, — сказал я прямо.

— Какая?

— Нужно забрать вещи одного человека. Они на складе при доме. Управдом меня видел — если я снова к нему полезу, будет шум. Нужен кто-то, кто его отвлечет.

Он откинулся на стуле, прищурился.

— Расскажи подробнее.

Я рассказал. Не все: о Практике он знал, но детали книги и причины моего интереса к Симонову я объяснил коротко, без подробностей. Гриша выслушал молча, потом кивнул.

— Ладно. Когда?

— Сегодня, после обеда.

До дома Симонова добрались за час.

Дом и двор были такими же, как я запомнил, разве что занесенными снегом. Сарай, в котором должны были храниться вещи Симонова, я заметил еще в первый визит — приземистая кирпичная постройка с двустворчатой деревянной дверью, запертой на висячий замок.

— План такой, — сказал, остановившись за углом, — ты идешь к управдому. Представляешься покупателем и просишь показать квартиры — типа думаешь снять жилье. Тянешь время, сколько сможешь.

Он окинул себя взглядом — приличная одежда, уверенные манеры. Кивнул.

— Годится.

Мы разделились. Гриша пошел через двор к пристройке, я пока остался за воротами, чтобы управдом меня не заметил.

Через пару минут донеслись голоса. Гриши — приветливый, с показной солидностью, и управдома — настороженный, бурчливый.

— Мне это не положено, — ворчал Степаныч. — Квартирами занимается контора, я тут ни при чем…

— Понимаю, понимаю. — Пудов был само радушие. — Но я, видите ли, человек занятой, а в контору ехать — полдня. А мне бы только глазом глянуть, прикинуть. К тому же знаю я эти конторы: распишут все в лучшем свете, а про минусы забудут. Вот мне бы правду узнать, понимаете? За беспокойство, само собой, компенсирую…

Пауза, потом шаги. Сначала по снегу, потом по лестнице, когда они вошли в подъезд.

Я выждал тридцать секунд и прислушался. Тихо, двор пуст. Зашел, быстро подходя к сараю. Замок — старый, чугунный, тяжелый, но простой.

Еще раз огляделся, присмотревшись к окнам и убеждаясь, что на меня никто не смотрит, обхватил его рукой, дернул, вложив в пальцы начальную стадию Тела Духа. Металл крякнул, дужка выгнулась и вылезла из паза. Замок повис на одной петле.

Я перевесил его через одну петлю, потянул створку. Дверь открылась с тихим скрипом.

Внутри меня встретил пыльный полумрак, запах сырости и старого дерева. Свет падал из узкого окошка под потолком, расчерчивая пол тусклой полосой. Вдоль стен — большие плетеные корзины с крышками, деревянные ящики, стопки перевязанных тюков. Все расставлено в хаосе, без видимого порядка, но на каждой корзине и ящике — бирка. Бумажная, привязанная бечевкой — с фамилией и номером квартиры.

Я начал искать.

Корзины стояли вперемешку: старые и новые, большие и маленькие. Бирки выцвели, некоторые — до полной нечитаемости. Я двигался вдоль стен, наклоняясь, щурясь, подсвечивая себе — за неимением фонаря — слабым алым светом с ладони. Пламя давало достаточно света, чтобы разобрать буквы, но приходилось быть осторожным: открытый огонь в деревянном сарае — не лучшая идея.

Волков, кв. 8.

Миронова, кв. 14.

Степанец, кв. 27.

Кузнецовы, кв. 3.

Тарасовы, кв. 11.

Я прошел весь сарай. Вернулся к началу и прошел снова — медленнее, проверяя каждую бирку, включая те, что висели на боку или были завернуты внутрь. Заглянул за штабель досок в углу, за ржавые лопаты и ведра. Проверил два ящика без бирок — чужие вещи, чья-то старая одежда, потрескавшаяся посуда.

Симонова не было. Нигде.

Третий круг. Я начал проверять пол — может, сдвинули, завалили, может, бирка оторвалась и корзину задвинули в угол. Ничего. Сарай был не так уж велик, и после четвертого прохода я был уверен: вещей Симонова здесь нет. Либо управдом их выбросил, либо продал, либо — и от этой мысли по спине пробежал холодок — кто-то забрал их раньше меня.

Снаружи донесся голос Гриши. Намеренно громкий — он подавал мне сигнал, что они возвращаются. Нужно было уходить.

Я выскочил из сарая, прикрыл дверь, навесил замок обратно — смятую дужку загнул пальцами, чтобы хотя бы издали выглядело нормально. Перемахнул через низкую ограду в соседний двор, оттуда — на улицу.

Через десять минут Пудов нашел меня за углом в переулке и первым делом спросил:

— Ну?

— Пусто. Нет его вещей. Ни корзины, ни ящика, ни бирки с фамилией.

— Забрал кто-то? — нахмурился он.

— Не знаю. Может, управдом выбросил. Может, продал. Может, еще что.

Он помолчал, потирая подбородок.

— Слушай, сходи к нему еще раз.

— Он скажет то же самое: что вещи не получить без подтверждения родства или доверенности.

— Но теперь ты знаешь, что вещей там нет. Попробуй сыграть от этого — может быть, удастся его разговорить. Попробуй. Не получится — и ладно. Раз вещей на складе нет и не было, на тебя никто не подумает за взлом.

Я подумал. Он был прав: попробовать ничего не мешало.

— Ладно. Подожди меня в кафе выше по улице, я быстро.

Во двор вошел открыто. Степаныч уже вернулся в свою пристройку — через узкое окошко я видел его силуэт за столом.

Постучал и вошел.

Управдом поднял голову, увидел меня, и его лицо изменилось, став… радостным.

— А, — сказал он, — молодой человек, который Симонова искал!

— Он самый.

Степаныч встал, полез в ящик стола. Достал конверт — простой, белый, без печати.

— Вам тут оставили, — сказал он, протягивая. — Тот самый Симонов. Объявился, забрал свои вещи. И оставил письмо для «молодого человека, что его искал».

У меня внутри что-то сжалось.

— Когда?

— Да давно уже, в сентябре. Пришел, забрал. Все чин по чину, я даже расписку не стал просить — его вещи, его право. Выглядел только — не дай бог, но это точно был он, такого не спутаешь.

Я взял конверт. Бумага обычная, дешевая, внутри что-то легкое — видимо, один лист.

— Спасибо, — сказал ему.

— Не за что. — Степаныч сел обратно.

Продолжая смотреть на конверт, я вышел и дошел до того самого кафе. Гриша ждал за столиком в углу, грея руки о стакан чая. Увидев меня, подался вперед.

— Ну?

Я сел, положил конверт на стол между нами.

— Симонов объявился спустя столько лет. Забрал свои вещи и оставил письмо для меня.

Он посмотрел на конверт, потом на меня, и в глазах мелькнуло нечто, похожее на тревогу.

— Этот Симонов знал, что ты придешь?

— Откуда бы? Но он знал, что я уже приходил.

Гриша промолчал. Я вскрыл конверт, достал лист, сложенный вдвое, развернул. Почерк оказался ровным, крупным, как у человека, привыкшего писать много и аккуратно.

Мы склонились над столом и прочитали вместе.

'Уважаемый студент Червин (полагаю, так?).

Мне передали, что вы интересовались моей персоной. Прошу не утруждать себя поисками — я предпочитаю не быть найденным. Книга, которую вы, очевидно, прочитали, написана давно и с определенной целью. Если вы не увидели в ней ничего, кроме назидательной истории, — забудьте обо мне.

Я бы показался, разве что если бы вы вышли на площадь и показали, что поняли мою книгу.

Не ищите меня. Если будет нужно — я найду вас сам.

П. С.'

Я прочитал дважды. Потом третий раз — медленнее, задерживаясь на каждом слове.

«Вышли на площадь и показали, что поняли мою книгу».

Книга была о Практике. «Показать, что понял» — означало показать, что я Практик. Я был в этом почти уверен. Симонов хотел увидеть подтверждение. Убедиться, что это не ловушка и не подстава, и я действительно такой же, как он.

Либо…

— Это ловушка? — спросил Гриша.

— Может быть, — кивнул я.

— Тогда забудь. Не стоит.

Я промолчал. Сложил письмо, убрал в карман и допил кофе.

— Поехали обратно.

В моих комнатах, за закрытой дверью, разговор продолжился.

Пудов сидел в кресле, скрестив руки. Лицо серьезное, без обычного бойкого выражения.

— Саш, — сказал он, — это слишком. Тебя могут увидеть. Не Симонов, а кто-то другой. Любой маг, любой наблюдатель, любой чиновник с духовным зрением.

— Я знаю.

— И все равно обдумываешь это, — он не спросил, а констатировал факт.

Я помолчал. Потом заговорил — медленно, подбирая слова:

— В том руководстве, которому я следую, осталось лишь несколько позиций. Если я не пойму, что дальше, я никогда не стану сильнее. И единственная моя зацепка сейчас — Симонов.

— Потом могут появиться другие зацепки.

— А кто сказал, что они будут менее рискованными? Практики вне закона, это в любом случае будет опасно, Гриш. А Симонов — это ниточка.

Он долго смотрел на меня, а потом тихо спросил:

— А если ниточка ведет в петлю?

Он был прав, и я это понимал. Если Симонов — ловушка, если за ним стоит кто-то, кто охотится на Практиков, или он сам — просто ширма для какой-нибудь имперской службы, я сам приду к ним в руки. Добровольно, с улыбкой и распростертыми объятиями.

Но если нет…

— Я подумаю, не буду торопиться.

Гриша встал, похлопал меня по плечу.

— Правильно. Подумай. И если решишь не лезть, я первый скажу, что ты поступил умно.

Он ушел. А я остаток этого дня и весь следующий действительно думал. Каковы шансы, что это ловушка?

Я разложил аргументы, пытаясь как можно более объективно прикинуть вероятности.

Для начала, книга написана в тысяча первом году. Тридцать лет назад. Если это ловушка Империи, то ловушка, которую поставили и ждали тридцать лет, — не самый эффективный метод. Тираж — тысяча экземпляров. Рассеян по библиотекам, по частным коллекциям. Шанс, что ее возьмет в руки именно Практик, исчезающе мал. Слишком неэффективно для охоты.

Далее: Симонов исчез. Если он агент империи, зачем исчезать? Агент сидел бы на месте и ждал, пока к нему придут. А Симонов бросил квартиру с чайником на плите.

И наконец: письмо. Он знал, что я приходил. Знал мое имя — или догадался. Мог заявить куда следует. Вместо этого оставил письмо с предложением встретиться.

Ну и в конце концов, саму книгу написал Практик — я был в этом уверен. Только испытав это на себе, можно было перенести настолько подробное описание на бумагу.

Но нельзя исключать, что существовали факторы, о которых я был не в курсе. Может быть, книжку Симонова раскрыли те же спецслужбы и начали сами использовать, рассылая ее по всей планете, а тираж на экземплярах подделали, чтобы не вызывать подозрений.

Подобную теорию заговора можно было придумать на любой из аргументов, и, с учетом того, что ошибка будет стоить мне свободы и жизни, все эти теории заговора выглядели более чем реальными.

Я ходил с этим по кругу больше суток, но в итоге просто остановился и решил, что обмусоливание одного и того же никак не поможет.

Риск был, но тупик хуже. Стоять на двадцатой позиции Тела Духа и не двигаться дальше — значило застрять навсегда. И тогда уже будет неважно, останусь я студентом или окажусь в казематах империи. Ни одна из моих целей не сбудется, а для меня это было мало отличимо от смерти.

До дома Симонова я добрался уже после полуночи.

По пути дважды проверил, не идет ли кто следом. Останавливался, слушал, скользил духовным зрением по пустым переулкам. Никого. Либо слежки не было, либо она была настолько хороша, что я ее не видел. Если второе — я в любом случае уже проиграл и ничего не смогу изменить. Если первое — все шло по плану.

Двор дома был темным. Ни одного огня в окнах — зимняя ночь, спали все. Я перемахнул через ограду, прошел к центру мощеного дворика и остановился.

Прислушался. Потом духовным зрением медленно осмотрел окна, стены, подступы. Никого. Ни единого наблюдателя, ни единого следа чужого Духа. Обычные спящие люди в обычных квартирах.

Если Симонов следил — а он следил, раз знал о моем первом визите, — то я не мог этого заметить. Ладно, сейчас это не важно.

Я закрыл глаза, сделал вдох и выдох… Решение принято — осталось только сделать.

И я активировал Дух Практика: на полную, все, что было.

Мышцы налились. Не образно — физически. Каждый пучок мышечной ткани набух, уплотнился, расширился, наполняясь Духом до предела. Плечи раздались. Грудь расширилась. Я даже стал выше на пару сантиметров.

Вокруг меня заклубилась аура. Плотная, осязаемая волна Духа, идущая не по Венам, не через Круги, а из самой плоти: из мышц, костей, ткани.

В бою этот прием был бесполезен. Энергозатраты — чудовищные. Мышцы, настолько напитанные Духом, дубели, теряли подвижность. Я не мог нормально двигаться, не мог бить, не мог уклоняться. Эффектно, но совершенно неэффективно.

Но как визитная карточка Практика работало идеально.

Продержал ауру секунд пять. Потом отпустил. Дух схлынул, мышцы осели, тело вернулось к обычным размерам. В голове шумело, перед глазами стояла легкая пелена. За пять секунд я опустошил свои резервы почти на треть.

Перелез через ограду и быстрым шагом пошел прочь. Через три квартала нашел круглосуточную столовую: тусклый свет в окнах, запах щей и хлеба.

Сел за угловой столик: спиной к стене, лицом к двери. Заказал чай, закинул в него пять или шесть ложек сахара, чтобы хоть как-то восполнить силы. И просто принялся ждать.

В столовой было тепло и тихо. За столом в другом углу извозчик с обветренным лицом клевал носом над тарелкой. У стойки двое рабочих негромко обсуждали что-то, позвякивая ложками.

Прошло минут двадцать. Чай закончился, и я заказал второй стакан. Вдруг дверь столовой скрипнула — внутрь вошел человек. Очень высокий, худой как жердь, пожилой — лет за шестьдесят, а скорее и за семьдесят. Одежда — поношенная до лохмотьев, слой на слое. Волосы — длинные, грязные, спутанные в колтуны. Борода такая же. Лицо — обветренное, с глубокими морщинами.

Совершенно обычный на вид бездомный. Один из тысяч в Вязьме. Я скользнул по нему духовным зрением и не обнаружил ничего.

Ни капли Духа. Пусто, как у человека, который никогда в жизни не касался энергии. Как у крестьянина из глухой деревни. Как у меня самого до того, как Звездный научил меня первой позиции.

Старик прошел через зал: не торопясь, шаркая подошвами по грязному полу. Извозчик даже не поднял головы. Рабочие у стойки скользнули по нему безразличным взглядом и вернулись к разговору.

Он остановился у моего столика. Посмотрел сверху вниз — глаза серые, тусклые, будто выцветшие, без выражения. И сел напротив.

Работник столовой — молодой, в мятом фартуке — вышел из кухни и широкими шагами двинулся к нам.

— Эй, дед, — сказал он, нависая над стариком, — сюда нельзя. Иди отсюда.

Старик посмотрел на парня снизу вверх с полным безразличием во взгляде.

— Он со мной, — сказал я.

Работник поднял на меня взгляд. Осмотрел — молодой, в приличной одежде. Потом снова посмотрел на старика — лохмотья, грязь, борода до середины груди.

— С вами?

— Со мной.

Работник хотел что-то сказать, но передумал, пожал плечами и отошел.

Старик все молчал и смотрел на меня.

— Есть хотите? — спросил я.

Он чуть приподнял бровь. Потом сглотнул — сухо, голодно, — и это движение кадыка на тощей шее было красноречивее любого ответа.

— Было бы неплохо. — Голос оказался низким, с хрипотцой, но далеко не слабым. — Если угощаешь.

Я поднял руку, подозвал еще не успевшего уйти работника. Тот подошел, всем видом показывая, что делает это из вежливости, а не из желания.

Старик, даже не глядя в меню, тут же заказал пять порций щей, три горячих — мясо с гарниром, — четыре порции пирогов с капустой, две тарелки каши, три порции компота и кружку пива.

Работник посмотрел на меня. Я кивнул, а когда он ушел, повернулся к старику.

— Вы Симонов?

Он не дрогнул. Даже не моргнул.

— А ты Червин.

— Он самый. А вы?.. — Я не закончил мысль, но смысл был понятен и так.

Пауза. Он смотрел на меня несколько секунд. Потом его правая рука — длинная, жилистая, с узловатыми пальцами — метнулась через стол и схватила мое запястье.

Я не успел среагировать. Не успел даже дернуться. Движение было настолько быстрым, что мой мозг зафиксировал его уже как свершившийся факт: сжавшиеся пальцы.

И через руку — через кожу и кость — хлынул поток Духа.

Плотный, тяжелый, горячий, как расплавленный металл, но не обжигающий, а давящий, заполняющий. Он хлынул в мое запястье и прокатился по предплечью, как волна по речному руслу.

Я узнал его мгновенно. Не магия. Дух Практика. Та же природа, что у меня. Та же структура — энергия, вплетенная в ткань плоти, а не текущая по искусственным каналам.

Но плотность несравнимая. Мой Дух рядом с его был как свечка рядом с костром. Даже не на пике Тела. Намного выше. Это был уровень, которого я не мог оценить, потому что не знал шкалы.

Симонов отпустил мою руку. Все заняло секунды две.

Я сидел, глядя на свое запястье. На коже остались красные следы от пальцев. Рука мелко дрожала.

— Убедился? — спросил он.

Я кивнул.

Принесли первую партию еды. Три миски щей, гора хлеба, мясо с картошкой. Симонов набросился на них с животной жадностью. Щи он даже не ел, а скорее пил, поднимая миску двумя руками и запрокидывая голову. Мясо рвал пальцами, не прикасаясь к вилке. Куски хлеба проглатывал целиком. Крошки сыпались в бороду. Картошку сгребал ложкой и глотал не жуя.

И при этом — ни намека на стыд. Работник, оставшийся за стойкой, косился с отвращением. Мне же было плевать.

Я сидел и ждал. Подозрение никуда не делось — оно сидело в затылке. Но рядом с ним уже поселилось кое-что еще. Любопытство — острое, жгучее, как когда благодаря Звездному я впервые узнал мне, что такое Дух.

— Расскажи, — сказал Симонов между глотками, прожевывая очередной кусок хлеба и запивая его щами так, что половина жидкости стекала по подбородку в бороду, — откуда ты про меня узнал.

Я рассказал коротко, без лишних деталей. Один старый человек в Мильске посоветовал книгу. Я нашел ее в библиотеке. Прочитал, увидел подтекст: для обычного читателя незаметный, для Практика — очевидный. Нашел типографию, вычислил адрес автора. Пришел — квартира занята другими. Поговорил с управдомом. Вернулся через несколько месяцев.

Симонов слушал, жуя. Когда я закончил, хмыкнул. Отодвинул пустую миску, взялся за следующую.

— Ту книгу, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони, — я написал от безысходности. Рядом не было ни единой живой души, с которой можно было бы поговорить о Пути. Подумал: напишу — может, кто-то прочитает и поймет.

Он замолчал, отхлебнул пива. Глаза на секунду стали далекими — смотрели не на меня, а куда-то внутрь.

— Раскидал по библиотекам, по частным лавкам. Думал, если хоть один Практик возьмет в руки — увидит, поймет. А если не Практик — прочитает мораль про честный труд и поставит обратно на полку.

— Так и вышло.

— Да. Я ведь уже решил, что Практиков не осталось вовсе, что я последний. А потом появился ты.

Он посмотрел на меня. В тусклых глазах — первая искра жизни, которую я увидел.

— Расскажите свою историю, — попросил я.

Симонов нахмурился. Принесли вторую партию — пироги, каша, компот. Он потянулся к пирогу, откусил половину и прожевал уже медленнее. Было видно, что ему не хочется рассказывать. Не из секретности, а от усталости, от привычки молчать.

Но мы оба понимали, что, раз уж эта встреча состоялась, то на вопросы должны быть даны ответы. И в итоге он заговорил. Скупо, рублеными фразами, останавливаясь, чтобы откусить пирог или отхлебнуть компот.

Прилетел на Смоленск-2 с учителем. Давно — больше ста лет назад. Тогда Практики еще не были вне закона, жили тихо, не лезли в дела Империи, а Империя не лезла в их.

Учитель умер от старости. Симонову тогда было около тридцати. Остался один. Жил в глуши, в лесах на северо-востоке, почти не выходя к людям. Охотился, практиковал, жил как отшельник.

Потом, лет через семьдесят, начались преследования. Он не знал подробностей: узнал постфактум, когда однажды спустился в ближайший город за припасами и обнаружил, что Практиков объявили угрозой. Его не тронули, потому что просто не знали о его существовании.

Я считал в уме даты. Симонов сказал, что официальные гонения начались в тысячном году, то есть сорок семь лет назад. Получается, либо клан Ясеневых так долго сопротивлялся силам Империи, либо родители скрывались годами, прежде чем я родился и им пришлось меня прятать.

— Я скрывался, — продолжал Симонов. — Долго. Когда гонения прекратились, потому что искать стало некого — все были мертвы или исчезли, — я решил выйти. Мой Дар по достижении Столпа Духа позволял.

— Дар? — перебил я.

— Потом, — отмахнулся он. — Дар позволил мне скрыть Дух полностью. Ни одна проверка, ни одно духовное зрение не видит во мне ничего. Для любого наблюдателя я обычный человек. Старик без капли энергии.

Он допил пиво, поставил кружку.

— Добрался до Вязьмы, снял квартиру, написал книгу. И принялся ждать, надеясь, что кто-нибудь отзовется и вместе мы сможем начать восстанавливать Путь. А несколько лет назад кто-то обратил внимание на книгу. Не на содержание — на автора. У меня были документы, вот только в них была указана дата рождения 896 год. Не знаю, чего они там подумали, но вариантов, почему так сложилось, на самом деле было немного: либо поддельные документы, либо я — Практик. Начали копать. Я почуял и ушел. С тех пор живу… так.

Он обвел рукой свои лохмотья.

— И все-таки? — спросил я, уже вполуха слушая завершение истории. — Вы упомянули, что ваш Дар дозрел на уровне Столпа Духа. Что это за стадия?

Симонов смотрел на меня долго. Потом оглянулся — работник за стойкой протирал стаканы, посетители не обращали на нас внимания.

— Расплатись, — сказал он. — Здесь не место.