Глава 15

Мы шли по ночной Вязьме. Симонов двигался быстро: длинные ноги мерили мостовую широкими шагами, лохмотья развевались. Я молча шел рядом.

Подозрение все еще не отпускало. Дух Практика в его руке был настоящим — это я знал точно. Но настоящий Дух не исключает ловушки. Человек может быть тем, за кого себя выдает, и при этом вести тебя в засаду.

Я следил за каждым поворотом, запоминая дорогу. Если придется бежать — побегу.

Из центра мы вышли к окраинам. Улицы мельчали, фонари попадались все реже, потом и вовсе перестали. Дома становились ниже, темнее, кривее. Тротуары исчезли, под ногами — грязь и лед.

Запах изменился: вместо дыма и хлеба — сырость, гниль, мокрая древесина. Трущобы. Та часть Вязьмы, о которой не пишут в путеводителях и о которой стыдливо молчат городские чиновники.

Симонов шел уверенно, не оглядываясь, будто проходил этим маршрутом сотню раз. Собственно, скорее всего, так и было.

В одном из дворов — темном, заваленном мусором, с покосившимся забором и мертвыми окнами — он остановился. Привычно огляделся, подошел к чугунной крышке в углу двора, полускрытой грудой старых досок. Нагнулся и ухватился за край.

Крышка была тяжелой даже на вид. Но он поднял ее одним движением, как фанерку.

— За мной. — И он полез вниз.

Я помедлил секунду. Темная дыра, ведущая в канализацию, незнакомый старик, который может быть кем угодно. Все мои инстинкты из Мильска кричали: не лезь. Но Дух Практика, который прошел через мою руку двадцать минут назад, был настоящим.

Я решился.

Лестница — ржавые скобы в кирпичной стене — уходила метра на четыре вниз. Дальше узкий тоннель резко расширился, превратившись в довольно обширный каменный мешок, раньше, видимо, выполнявший роль сборника нечистот. Тут Симонов, судя по всему, и жил.

У одной стены стояла раскладушка, у другой — шкаф, у третьей — стол со стулом. Все кривое, явно найденное на помойках, разобранное, запихнутое в тот люк, а потом собранное заново. Но при этом все чистое, что было показательно.

Симонов сел на раскладушку, достал из-за нее небольшую коробочку, потом встал и поставил ее на стол. Вытащил оттуда огарок свечи и зажег. Тусклый желтый свет выхватил из темноты его лицо — впалые щеки, глубокие морщины, серые глаза, которые в этом свете казались почти белыми.

— Ну, — сказал он, — спрашивай.

— Расскажите мне про путь Практика.

— У тебя какая стадия? — спросил он вместо ответа.

— Начальная Тела Духа.

Он моргнул. На его лице проступило искреннее удивление — особенно заметное на фоне недавнего выражения ровной усталости.

— Начальное? Уверен?

— Конечно.

— Странно. — Он покачал головой. — По ауре, что ты показал во дворе, ты выглядишь как позднее. Может, даже пиковое.

Замолчал, о чем-то раздумывая. Потом отложил мысль — видимо, на потом — и заговорил.

— Ладно. Слушай.

Его голос изменился: стал ровнее, глубже.

— После пика Тела идет Ядро Духа. Всю энергию, что сейчас похожа на облако у тебя в животе, нужно будет сжать в максимально плотную сферу. Процесс долгий. Болезненный. Как если бы ты взял все тепло тела и загнал его в одну точку. Обычный Практик на стадии Ядра примерно равен Магу Первого Круга.

Я слушал не перебивая.

— Дальше — Столп Духа. Из Ядра нужно прорастить по всему телу жесткие структуры. В каком-то смысле это похоже на Вены Магов, но смысл ровно противоположный: максимальная стабильность и прочность, никакой разветвленности. Можно сказать, каркас из Духа, который повторяет по форме кости, но проще — как нарисованный ребенком человечек. Примерный эквивалент: сильный Второй Круг или слабый Третий.

— А дальше?

Симонов посмотрел на меня с чем-то, похожим на одобрение.

— Дальше — Чары. Семь точек по всему телу: основание позвоночника, пах, живот, грудь, горло, голова, макушка. Каждая Чара — как отдельный орган со своим свойством и своей силой. Открываются по одной, в любой последовательности. Каждая имеет свое особое свойство. Например, Чара в макушке дает возможность намного полнее и точнее ощущать Дух, а Чара в груди повышает общую силу.

Он замолчал, почесал бороду. Свеча мигнула, тени на стенах дернулись.

— А после всех семи Чар, — продолжил он тише, — Практик получает возможность концентрировать энергию Духа в Ядре и обратить ее в нечто более высокого плана — энергию Падмы. Это называется стадией Зерна Падмы. Мой учитель был на ней. Он говорил, что Падма — это не просто более сильный Дух. Это качественно иная субстанция.

— И что это дает?

— По силе примерный эквивалент Эфирной Сферы у магов. Но это даже для меня слишком далеко. Я открыл только три Чары из семи. Что находится еще дальше, уже не ведаю.

Голова работала быстро, раскладывая по полкам.

У магов были Круги, за которыми шла Эфирная Сфера. Сейчас я знал, что Эфир — это иная форма Духа более высокого уровня, как и Падма у Практиков.

Ядро, столп, семь Чар, Зерно Падмы. Целая лестница дальше в небеса. Причем, скорее всего, буквально. Звездный находился на стадии Эфирной Сферы и рухнул в лес у деревни с неба. И если Зерно Падмы равнялось Эфирной Сфере, значило ли это, что на стадии Зерна тоже будет возможно летать по небу?

— Вы упомянули Дар, — сказал я. — Что это?

Симонов вытянул ноги, поморщившись — видимо, суставы затекли от сидения на раскладушке.

— У некоторых Практиков по мере роста проявляются уникальные способности, — ответил он. — Не у всех — у меньшинства. Мой Дар, как я и говорил, — сокрытие. Полное сокрытие Духа. Это то, что позволило мне выжить, когда начались гонения, и жить среди людей, не вызывая подозрений.

— Какие еще Дары бывают?

— Разные. Исключительная физическая мощь — даже по меркам Практиков. Или, скажем, способность видеть Дух. Регенерация выше нормы. Сопротивление ядам. Мой учитель рассказывал о Практике, который мог на время останавливать собственное сердце и входить в состояние, неотличимое от смерти. Дары непредсказуемы. Это сравнимо с особыми телосложениями у магов, только у нас проявляется не сразу, а по мере роста.

— Видеть Дух? — переспросил я. — Разве не все Практики это могут?

Симонов замер. Свеча мигнула, тень на стене дернулась.

— Нет, — сказал он медленно, — далеко не все. Собственно, почти никто.

Пауза. Он смотрел на меня, и в тусклых глазах впервые за весь разговор появилось что-то живое.

— Ты видишь Дух?

— Да.

— Как давно?

— С самого начала, — ответил я. — С первых дней практики. Я думал, это нормально. Еще в темноте почти идеально вижу, лишь бы хоть что-то светилось.

— Это Дар. — Его голос стал тихим. — Точно Дар.

Симонов откинулся назад и долго молчал. Свеча горела ровно.

— Как твоя настоящая фамилия? — спросил он наконец. — Ты знаешь?

Я напрягся.

— Почему спрашиваете?

— Потому что Дар на такой низкой стадии — это аномалия и признак крайне чистой и мощной линии крови, — он помолчал. — Ты — Ясенев?

Я молчал: секунду, две, три. Фамилия родителей, произнесенная вслух, ударила как пощечина. Я так привык прятать ее, что любое упоминание вызывало физическую реакцию.

Но он не угрожал, а спрашивал. И в его глазах не было ни охотничьего блеска, ни холодного расчета — только напряженное, почти болезненное ожидание.

Я коротко кивнул.

Симонов закрыл глаза. Его руки — длинные, жилистые, грязные — легли на колени и сжались в кулаки. Кадык дернулся. Тишина в тоннеле стала плотной, осязаемой.

— Ясеневы, — произнес он тихо, почти шепотом, — надо же…

Открыл глаза, посмотрел на меня, и во взгляде было что-то, чего я не ожидал увидеть в глазах старика-бродяги, живущего в канализации. Не жалость или любопытство, алагоговение.

Стало неуютно от этого взгляда. Похоже, я сильно недооценивал статус моего рода. Что я наследник, точно не стоило говорить.

У меня хотели еще что-то спросить — я видел, как шевельнулись губы, напряглось лицо, а сам он подался вперед, — но он не успел.

Над нашими головами лязгнуло. Чугунная крышка начала сдвигаться — тяжело, со скрежетом. В проем просунулась голова немолодого мужика: небритого, в засаленной шапке и с бегающими, испуганными глазами.

— Петр Иваныч! Вы здесь⁈ — крикнул он вниз дрожащим голосом. — Шухер! Облава!

Голова в проеме исчезла. Крышка коллектора с лязгом встала на место.

Симонов вскочил — быстро, рывком. Схватил с пола рюкзак, стоявший в углу у раскладушки, закинул на плечо.

— За мной, — бросил он. — Быстро.

Наверх лезть не стал. Вместо этого шагнул к той стене своего жилища, где стоял шкаф — старый, перекошенный, с оторванной дверцей. Схватил его за край и отодвинул в сторону. За шкафом открылся тоннель. Низкий, кирпичный, уходящий в темноту. Судя по всему, через него из этого мешка уходили нечистоты.

Я нырнул следом.

Тоннель был узким — меньше метра в ширину, потолок нависал так низко, что приходилось идти согнувшись почти пополам. Под ногами — сухая земля, но запах уже менялся: к кирпичной пыли и сырости примешивалось нечто тяжелое, кислое, застревавшее в горле комом.

Симонов двигался быстро, уверенно, не задевая стен. Для его роста это казалось невозможным, но он складывался, как перочинный нож. Рюкзак держал в руках, прижимая к груди.

— Не отставай, — бросил он через плечо, — и не шуми. Звук здесь разносится далеко.

Я не шумел. Шел след в след, пригнувшись, касаясь плечом то одной, то другой стены. Кирпич был мокрым, скользким, местами покрытым чем-то слизистым. Я старался не думать, чем именно.

Через пару минут тоннель вылился в другой. Кирпичные стены сменились бетонными, потолок поднялся — можно было стоять почти в полный рост. Но вместо сухого пола здесь чавкала густая, черная жижа с маслянистыми разводами.

— Канализация, — сказал Симонов, уже выйдя в тоннель. — И дыши ртом.

Запах действительно ударил так, что у меня скрутило живот. Не просто вонь, а почти физическое давление, от которого слезились глаза и горло перехватывало спазмом.

— Да что за… — начал я.

— Привыкнешь, — отрезал Симонов. — Через десять минут перестанешь замечать.

Он врал. Через десять минут я по-прежнему замечал — каждым вдохом, каждой порой кожи. Но идти продолжал, потому что выбора не было.

— Зачем такая спешка? — спросил, когда дыхание позволило.

— По закону жить даже в заброшенных и больше не действующих частях канализации запрещено, — ответил Симонов, перешагивая через что-то, на что я предпочел не смотреть. — Если поймают — дом трудолюбия. Слышал о таком?

— Приют для бездомных?

— Приют. — Он хмыкнул горько. — Тюрьма. С той разницей, что вместо решеток — рабочая смена по двенадцать часов. Чистка отстойников, разгрузка барж, мойка улиц — все, что не по чину Магам и на что не найдешь добровольцев. Попасть туда легко, выйти — куда сложнее. А если окажем сопротивление, на нас объявят настоящую охоту. К тому же у меня нет документов — я от всего избавился, когда бежал пять лет назад. А человек без документов в доме трудолюбия — не человек. Инвентарь.

Я промолчал. Мы шли дальше.

Жижа поднималась: по щиколотку, по колено. Тоннель сужался, повороты шли один за другим, и в какой-то момент я потерял чувство направления.

В одном месте тоннель стал настолько узким и полным, что на воздухе оставались только голова и плечи. Нечистоты обнимали тело, как болотная трясина.

Я шел, сцепив зубы, думая о том, что после этого мне придется сжечь форму, потому что стирка ее уже не спасет. Симонов впереди держал на вытянутых руках рюкзак.

— Что в рюкзаке? — спросил я, чтобы хоть как-то отвлечься и сдержать рвотные позывы.

— Книги, — ответил он коротко.

Книги. Человек, который пять лет жил в канализации, одевался в лохмотья и ел, что найдет, спасал в первую очередь книги. Если бы не вонь, я бы точно улыбнулся.

Наконец впереди забрезжил свет. Тоннель расширился, потолок ушел вверх, и я увидел решетку. Толстые чугунные прутья — каждый толщиной в руку — перегораживали выход, за которым канализация сливалась в реку. Через прутья тянуло холодным свежим воздухом, и после получаса в удушающей вони этот воздух казался лучшим, что я вдыхал в жизни.

Я оценил прутья: толстые, массивные. Даже с Телом Духа я вряд ли смог бы их выломать. Во всяком случае не быстро.

Симонов передал мне рюкзак.

— Подержи.

Подошел к решетке, обхватил два соседних прута руками. Напрягся. И прутья, каждый из которых весил, наверное, под сотню килограммов, начали раздвигаться с тихим, протяжным скрежетом. Металл поддавался его рукам, как глина.

Третья Чара. Если я правильно понял, то каждая Чара примерно равнялась новому Кругу. То есть Симонов был не слабее ректора с его пятым.

Щель стала достаточно широкой, чтобы протиснуться. Симонов кивнул. Я прошел первым. Он боком протиснулся следом, а потом, стоя уже с другой стороны, сжал прутья обратно. Они встали на место с глухим лязгом. Следов не осталось.

Река, куда сливалась дрянь, была неширокой — метров двадцать, — с пологими берегами, поросшими голым зимним кустарником. Мы шли по мелководью, по колено в ледяной воде, и отмывались.

Холод кусал, но с Телом Духа было вполне терпимо.

Пройдя пару километров вдоль реки, выбрались на старый, каменный мост в две полосы. Перешли на другую сторону, к лесу. Углубились по тропинке, потом свернули в чащу.

Поляна нашлась минут через пятнадцать — небольшая, окруженная елями, с толстым слоем хвои на земле. Тихо. Ни следов, ни голосов, ни даже далекого стука экипажей. Зимний лес стоял молча, как стена.

Симонов опустил рюкзак на землю, сел рядом, привалившись к стволу, и длинно, устало выдохнул.

— Костер бы, — сказал он мечтательно, глядя на темное небо между кронами. — Погреться. Подсушиться. Но я, дурак, положил в рюкзак только книги. Ни спичек, ни огнива…

— Не проблема, — сказал я.

Я прошелся по опушке, собрал веток — влажных от снега, но это было неважно, — сложил шалашиком посреди поляны. Встал перед ними. Протянул правую руку ладонью вниз.

Алое пламя скользнуло с пальцев — мягкое, ровное, контролируемое. Ветки сначала задымили, а через минуту, просохнув, занялись. Еще через полминуты на поляне горел хороший, жаркий костер.

Я обернулся к Симонову.

Тот сидел у дерева и смотрел на огонь с выражением, которое я уже видел, когда он узнал, что вижу Дух. Только сейчас — сильнее.

— Пламя, — сказал он тихо. — Практик с пламенем.

— Это долгая история.

— У нас есть время, — почти с нажимом сказал он.

Я стянул с себя мокрый китель, развесил на ветках у костра. Потом взял лохмотья Симонова — он отдал без возражений — и просушил их, окружив пламенем. Себя самого высушил так же. Ткань дымилась, шипела, но не тлела и тем более не горела — я контролировал расстояние и силу огня точно.

Мы сели у костра. Тепло, сухо, тихо.

И я рассказал. Не все, но больше, чем кому-либо. Про Звездного, про его смерть. И про то, что перед смертью он передал мне искру своей Эфирной Сферы — исток собственной энергии, которая прижилась в моем теле и с тех пор маскировала мою истинную природу, создавая иллюзию магических структур для любого наблюдателя.

Симонов слушал, не перебивая. Когда я закончил, долго молчал, глядя на огонь.

— Искра Эфирной Сферы, — произнес он. — Вот откуда пламя. И вот почему твоя аура плотнее, чем должна быть на начальном Теле. Искра подпитывает тебя, дает дополнительную базу. Твой учитель… — он покачал головой, — он сделал нечто поразительное. Передать искру Практику — это чудо. Я о таком никогда не слышал и вряд ли еще услышу.

Я кивнул.

— Петр Иванович, мне нужна помощь.

— Говори.

— Книжка Звездного обрывается на двадцатой позиции пятой главы. Мне нужно продолжение — последовательность частей тела и органов, в которой их надо пропитывать Духом. Двадцать первая по сороковую. Хотя бы общая схема.

Симонов нахмурился. Почесал подбородок.

— Все не так просто, к сожалению, — сказал он. — Как и у Магов, путей развития Практиков существует не один. Разные традиции, разные школы, разные подходы. Отличаться могут не только позиции, но и само их наличие. В одних линиях закалка костей идет через позы, как у тебя. В других — через ударную тренировку. В третьих — через дыхательные техники. Уже по тому, что ты рассказал, я делаю вывод, что мы практиковались по-разному. Так что я не смогу тебе помочь: просто не знаю того метода, что ты практикуешь. И переключиться на мой тоже уже не сможешь. Начав один путь, перейти на другой нельзя: фундамент заложен, тело его запомнило, и ломать — значит, ломать себя.

У меня внутри что-то упало.

— То есть вы не можете помочь.

— Погоди. — Он поднял руку. — Я сказал: не просто. Но не сказал: невозможно. Линий много, но принципы у всех общие. С моим опытом я, скорее всего, смогу изучить текущую структуру твоего Духа — как он лежит в мышцах, костях и органах — и по этой картине примерно определить, какая часть тела должна быть следующей в твоей конкретной линии. Так что тебе надо будет просто приходить ко мне после каждой освоенной позиции и мы будем вместе вычислять, что дальше.

Облегчение ударило так, что перехватило горло. Остро этот вопрос встал относительно недавно, но, вообще, я жил с пониманием, что рано или поздно упрусь в тупик, с того самого дня, как получил от Звездного ту книжечку. И вот в стене, которую я не знал, как преодолеть, появилась дверь.

— Я сниму вам квартиру, — сказал, подумав. — Недалеко от академии. На свое имя — никто не спросит, кто там живет. А если приоденетесь и подстрижетесь, вас и не подумают останавливать на улицах. Обычный пожилой человек. С документами позже разберемся.

Он поднял голову.

— Квартиру, — повторил он.

— Жилье, — кивнул я. — Нормальное: с кроватью, столом и крышей, которая не течет.

Симонов молчал долго, смотря на огонь. Что-то в нем явно боролось — возможно, привычка к одиночеству и выживанию против возможности жить иначе. Пламя отражалось в его глазах.

— Я существую так уже пять лет, — сказал он медленно. — Привык, не жалуюсь, ведь выбрал это сам. Ради выживания и безопасности. Но… — он запнулся, и голос стал тоньше, хрупче, — если это поможет… Если так путь Практики будет жить — в тебе. Чтобы она не умерла со мной, как думал все эти годы, я готов на все.

— Договорились.

— Договорились, — повторил он тихо.

И в этом слове было больше, чем в любом рукопожатии.