Глава 6

По форме — просьба. По сути — нет.

Я поставил бокал на столик, поправил воротник кителя и ответил:

— С удовольствием.

Яков скосил на меня взгляд, но не сказал ни слова.

Сопровождающий пошел первым, я — следом.

Он повел меня по самому краю зала, мимо столиков и оркестра — к стене, в которой была неприметная дверь, обшитая теми же темными панелями. Со стороны зала ее можно было и не заметить — она сливалась. Рядом с ней стоял еще один человек в той же ливрее. При нашем приближении он молча приоткрыл створку.

Стоило войти, и гул зала за спиной отсекся. Я сделал три шага по короткому коридору — узкому, тоже обшитому деревянными панелями, освещенному лампой под потолком. Сопровождающий остановился у одной из пяти дверей и открыл ее.

Кабинка была небольшой — метра три на три. Темное дерево, темная кожа, низкий стол посередине, два глубоких кожаных кресла напротив друг друга и просторный диван.

На столе — графин с чем-то почти черным, два стакана с тяжелым дном, маленькая тарелка с тонко нарезанным мясом. Даже был небольшой камин, не горевший сейчас. А вот окон не было. Только лампа в углу — такая же теплая, как в зале, но скромнее.

В одном из кресел сидел Георгий с тем же, хозяйским выражением лица и ровной, едва заметной улыбкой. Но в глазах не осталось и следа недавней мягкости и вежливости.

Дверь за моей спиной закрылась, щелкнув замком.

— Александр Иванович, — сказал он негромко, — прошу.

Я постоял секунду на месте, привыкая к свету. После зала с люстрой, оркестром и как минимум сотней людей кабинет был тихим, как звериная яма.

Потом подошел ко второму креслу и сел, слегка провалившись в него. Не самое удобное положение, если придется быстро вставать… Впрочем, если придется быстро вставать, кресло будет последней моей проблемой.

Георгий едва заметно склонил голову в мою сторону, потянулся к графину и налил мне немного и откинулся на спинку. Я не стал брать.

И вот тут с него слезла маска.

— Спасибо, что пришли сами. Это сэкономит нам обоим время.

Я кивнул.

— Я видел, что вы сегодня сделали, — продолжил он ровно. — И пожалуйста, не делайте вид, что не понимаете, о чем я говорю.

— Не делаю.

— Хорошо. — Он сделал небольшой глоток из своего бокала. — Тогда я скажу прямо. У рода Железных с госпожой Громовой свои дела, не вашего ума. Я не знаю, как и почему вы оказались с ней связаны. Видимо, так вышло. Это терпимо. Но я не хочу видеть, как еще раз — по какому бы то ни было поводу — вы оказываетесь между мной и ею. Никаких случайных разговоров в коридоре. Никаких совместных обедов в столовой. Никаких приглашений на танцы, разумеется. Если вы видите ее на горизонте, то поворачиваете в другую сторону. Это понятно?

Я выдержал паузу.

— Я не охотник за госпожой Громовой, — сказал ровно, глядя ему прямо в глаза. — Ее дела мне без нужды. Мы с ней почти не общаемся.

— Это хорошо.

— Но и подстраивать свое расписание в академии под чужие планы я не намерен. Если пути пересекутся — пересекутся. Я, по крайней мере специально, с ее дороги уходить не буду. Как минимум это будет выглядеть как избегание, а это — само по себе тоже связь.

Георгий чуть-чуть прищурился. На его лице мелькнуло что-то живое — короткий профессиональный интерес охотника, которому навстречу вышло нечто крупнее ожидаемого.

— Хорошо, — повторил он в третий раз, и это «хорошо» прозвучало совсем иначе, чем первые два. — Тогда я скажу еще кое-что. Александр Иванович, посмотрите на меня внимательно.

Я посмотрел.

— Я знаю про вас довольно много, — продолжил он спокойно. — Гораздо больше, чем вам, вероятно, хотелось бы, чтобы знал кто-то из моего рода. Я знаю, что в Мильске вы значитесь сыном некоего Ивана Петровича Червина. Что Иван Петрович держит небольшой трактир под названием «Косолапый Мишка» в небогатом квартале на восточной окраине города. Что под крышей этого трактира работает банда, известная в городском подполье как Червонная Рука. Я знаю имена ближайших к Червину людей. Я знаю по именам тех, кто поехал с вами в Шуйск и сейчас числится в нашей академии в качестве сопровождающих. Назвать имена? Впрочем, не думаю, что это обязательно.

Внутри противно похолодело.

Люди, которые мне доверяли, которые на меня сейчас рассчитывали. Все это лежало у Георгия на ладони аккуратно перечисленным списком, как товарная накладная.

Один Маг Первого Круга, посланный в Мильск с конкретным поручением, перемелет Червонную Руку за ночь. Ни Червин, ни даже все они вместе Магу Круга не помеха. Топтыгины, формальные хозяева Мильска, и пальцем не пошевелят ради защиты бандитов от уважаемого имперского рода. Игорь был готов помочь нам против Полозовых, но он не станет рисковать, идя против Железных.

Я молчал. Георгий не торопился.

— Я говорю вам это, — продолжил он мягче, — не для того, чтобы пообещать, что кому-то из этих людей завтра стало плохо. Совсем нет. Меньше всего я хочу шумных историй. У вас есть выбор, Александр. Если вы держитесь подальше от госпожи Громовой и ее дел, Мильск, Червин, Червонная Рука, ваши ребята здесь — все остаются на своих местах, и никто никогда не услышит ни одного лишнего слова. Я, со своей стороны, об этом позабочусь. Если же нет, — он сделал короткую паузу, — то вашим старым знакомым станет очень плохо очень быстро. И никто, поверьте мне, не свяжет это с вязьменской вечеринкой и с тем, что некий первокурсник перешел дорогу некоему уважаемому человеку.

Он не повысил голоса ни на тон. Отпил из бокала.

Я смотрел на него и слышал где-то в нижней части затылка ровный, тонкий звон. Угрожать мне было можно. Это делали как будто все кому не лень. Можно было даже угрожать чужими жизнями, хотя это низко. И более того, иногда мне приходилось с угрозами мириться, потому что иначе было никак.

Но еще никогда я не оставлял чужие угрозы без ответа, не позволял угрожающему ощутить надо мной полное превосходство. И этот раз не будет иным.

Не из влюбленности в Катерину или расчета. Даже не из неприязни к этому человеку. А просто потому, что иначе нельзя.

Я неторопливо взял со стола стакан, поднес к губам и сделал короткий глоток. Это оказалось не вино, а что-то куда крепче, но мне доводилось пить и самогон на посиделках банды, так что такое было для меня не страшно.

Все это заняло секунды три. Но за эти три секунды я постарался, чтобы он увидел, что я не дрогнул лицом.

— Я понял ваш расклад, господин Железный, — сказал ровно. — И благодарю за ясность. Теперь, с вашего позволения, расскажу свой. Это будет коротко.

Он чуть приподнял подбородок — мол, слушаю.

— У меня в академии есть должность, — продолжил я. — Назначен на нее профессором Селезневым в первый учебный день по итогам внутриклассного рейтинга. Должность называется «ответственный за общественный порядок». В частности, в моем ведении все конфликты внутри класса, все случаи, когда кто-то посторонний без разрешения приближается к студентам класса в учебных помещениях, и все ситуации, когда применяется или угрожает быть примененной сила. Я имею право, в рамках устава, останавливать таких людей. Если потребуется — применять силу. Сдавать в дисциплинарный комитет академии. И ни профессор Селезнев, ни ректорат за это слова мне не скажут. Скорее наоборот — одобрят. Это моя работа.

Я помолчал секунду. Он не перебивал.

— Уверен, вы не ограничитесь сегодняшним вечером в отношении Катерины. Возможно, попытаетесь подослать к ней кого-нибудь. Попытаться запугать. Таких людей я по уставу буду обязан ловить и сдавать комитету. Я предупреждаю вас об этом сразу, потому что это — не мой выбор. Такова должность, назначенная мне самой академией. Однако мой выбор будет в другом. В рапорте об инциденте, в котором я смогу написать как-то, что это была просто безобидная стычка, так и то, что схваченный человек домогался девушки. Один-два таких эпизода — не страшно. Но уже третий-четвертый станет скандалом.

Посмотрел ему в глаза.

— Академия находится в императорской юрисдикции. Над ней только канцелярия его величества. Железные внутри ее стен могут просить, но не приказывать. И если о том, что в академии поймали и разоружили человека Железных, пристававшего к студентке, — а потом второго и третьего, — узнает декан, ректор и канцелярия, любой имперский чиновник вам объяснит лучше меня, как это будет выглядеть на бумаге. А я в этой ситуации буду просто выполнять свои обязанности, как и всегда. Я прекрасно уяснил, что мне с вами не стоит ссориться. Но и вам со мной лучше не конфликтовать без нужды.

Когда я закончил, Георгий молчал секунд пять. Может, шесть.

Он не сменил выражения лица. Не прищурился. Не подался ни вперед, ни назад. Просто смотрел на меня, и я физически чувствовал, как у него в голове идет расчет.

К его чести, он был умным и хладнокровным человеком, в отличие от того же Юрия. И увидел сразу: я не блефовал.

Мы сейчас сидели не в позиции «взрослый против ребенка», а в позиции «один человек, который может сильно навредить, против другого человека, который может сильно навредить». С разной природой вреда, с разной ценой, но для обоих вред был бы заметен.

Он, наконец, едва заметно склонил голову.

— Я вас услышал, Александр.

— Я рад.

— Вернемся к существу. Мое первоначальное предложение в силе. Вы держитесь подальше от госпожи Громовой и ее дел. В обмен — ваши люди в Мильске и здесь спят спокойно. Эту часть мы оба прекрасно понимаем.

— Понимаем.

— Но, — он чуть приподнял уголок губ, — раз уж вы оказались более интересным собеседником, чем я ожидал, я готов рассмотреть вашу ответную просьбу. Что вы хотите?

Я опять выдержал паузу. Не для пафоса или нагнетания атмосферы — мне действительно нужно было быстро перебрать в голове, что можно просить.

Деньги — глупо. Денег у меня сейчас хватало, да и брать у Железных деньги — значило подвязывать их к своему бюджету тонкой ниткой, которая потом потянется в неудобные стороны. Покровительство — тем более нет. Доступ к закрытым библиотекам — слишком расплывчато, и Селезнев, скорее всего, не позволит. Надо что-то конкретное, узкое — такое, что мне самому пригодится и что Железные могут добыть «по линии любезности» без лишних объяснений.

Да, я знал, чего хочу.

Эту информацию уже выудил за прошедшую неделю. В академии был факультет боевых искусств, и его глава, профессор Котельников, был Магом очень высокого уровня. Кажется, даже аж Пятого, как ректор.

Он, по словам Якова, который где-то это слышал, обычно с первокурсниками не работал. Брал в личную работу только старшие курсы, и то по большому отбору. Попасть к нему первокурснику было почти невозможно. Почти.

— Я хочу частные уроки, — сказал ровно. — У главы факультета боевых искусств, профессора Котельникова.

Георгий чуть приподнял брови. Это было, кажется, искренне.

— Любопытный выбор.

— Спасибо.

— И вы хотите, чтобы Железные «попросили» академию о такой… любезности.

— Именно.

Он некоторое время смотрел на меня молча. Потом усмехнулся — без веселья, но с признанием хода.

— Один час раз в большую неделю, — сказал он.

— Два часа в неделю.

— Один час, Александр Иванович. Котельников — человек загруженный, у него по факультету собственный график. Просить у академии больше — значит, привлекать к этому больше внимания, чем хотелось бы любой из сторон.

— Два часа, — спокойно повторил я. — Загруженность Котельникова — задача академии и ваша. У меня, как у студента с конкретной должностью, на которой я обязан физически вмешиваться в чужие конфликты, есть прямой и интересный для академии повод просить дополнительную боевую подготовку. Никто не удивится. И, если уж говорить о внимании, чем чаще, тем менее это будет выглядеть как разовая «любезность» от рода. Скорее, как академический режим.

Он слегка наклонил голову.

— Хорошо. Два часа. С оговоркой.

— Какой?

— Пока все остальные условия соблюдаются.

— Принимается.

Он кивнул.

Слов «договор», «сделка», «обязательство» никто из нас не произнес. Не потому, что забыли, а потому, что в таких разговорах эти слова уже излишни.

Я поставил почти полный бокал на стол и встал. Георгий остался сидеть, просто посмотрел на меня снизу и сказал ровно:

— Хорошего вечера, Александр. Постарайтесь, чтобы поводов задерживать вас у меня больше не было.

— Постараюсь, — коротко ответил, развернулся и пошел к двери.

Пару раз постучал, и сопровождающий за дверью открыл мне, по короткому коридору проводил обратно в зал, где гул мероприятия снова обрушился на меня в полную силу: оркестр, голоса, звон посуды.

Я шел по краю зала к своему столику, размышляя о разговоре. Обещание Георгию я действительно собирался выполнять, но лишь постольку-поскольку. Вообще, все, что сказал Георгию, нужно было для того, чтобы не усложнять жизнь ни себе, ни Катерине.

Мы с ней ведь и так почти не общались. Оба были погружены в учебу с головой. Сегодняшний эпизод был случайностью. Большую часть остального времени мое «невмешательство» получалось само собой: не делать ничего и было ровно тем, чего он хотел.

А вот чего я ему не сказал в кабинке вслух, это — если ситуация однажды обернется так, что мое молчание и бездействие будут означать, что ей будет грозить реальная опасность, я помогу. Без всяких сомнений. Просто постараюсь сделать так, чтобы никто не связал это со мной.

Опять же, не потому, что мое мнение насчет Катерины или мои эмоции в ее отношении как-то изменились. А потому, что, поступив иначе, я навсегда бы утратил личное спокойствие и согласованность с совестью.

Вечер докатился до своих последних минут.

Часть гостей перетекла к курительной галерее у боковой стены и на балкон — в зале остались более тихие группы. Кто-то разговаривал у небольших столиков, кто-то ел десерты, которые начали выносить, когда темп танцев поутих, кто-то просто сидел, устав от вина. Оркестр на подиуме перешел на тихую, расслабленную музыку.

Я не примкнул ни к одной из групп. Подошел к одному из дальних столиков у стены, попросил у проходящего лакея чая. Чай принесли в тонкой фарфоровой чашке, с ломтиком лимона на блюдце, и я сел с ним один.

Минут через десять подошел Яков, сел рядом без слов — тоже с чаем. Не спросил ничего. Сидели молча какое-то время. Потом он буркнул:

— Голова трещит?

— Нет.

— Везет. У меня — да.

И снова замолчал. Через несколько минут поднялся, кивнул мне и ушел.

Распорядитель в конце концов поднялся на небольшой помост у оркестра и негромко объявил о завершении приема. Георгий вышел туда же, поблагодарил гостей с той же безупречной вежливостью, с какой несколько часов назад поднимал первый тост. Никаких следов того, что было в кабинете. Та же ровная улыбка, тот же спокойный голос.

Потом он стоял у выхода и каждому пожимал руку. Я снова не протянул свою.

— Хорошего вам года, Александр Иванович, — ровно сказал он.

— Благодарю, — так же ровно ответил я.

Знакомый экипаж ждал у тротуара. Лакеи у двери считали выходящих и отмечали в маленькой книжечке. Я привычно сел у окна, Яков опустился рядом.

Большая часть студентов была в легком подпитии. Кто-то тихо смеялся. Кто-то уже клевал носом, привалившись к спинке. Кто-то обсуждал, какой у Георгия был оркестр и чье платье было лучше.

Двери закрылись, экипаж мягко тронулся.

Ночная Вязьма проплывала за окном — фонари, мосты через темные воды реки, статуи на постаментах, освещенные снизу холодным синим светом.

Город не спал, несмотря на поздний час. В витринах ресторанов горели лампы. По мостовым катились экипажи. У одного из перекрестков мы остановились — пропускали длинную колонну грузовых экипажей, едущих, видимо, к складам.

Я сидел у окна и не думал ни о чем конкретном. Экипаж привез нас прямо к крыльцу общежития первого А. Студенты выходили вяло, сонно. Я попрощался с Яковом коротким кивком и прошел по коридору к своей двери.

В тренировочный зал не пошел. Первая позиция главы Тела Духа требовала тишины и стабильности. После напряжения и алкоголя заниматься практикой было такой себе идеей. Не сейчас.

Я снял парадную форму, развесил аккуратно, достал письмо и кулон и положил их в сейф. Прошел в ванную.

Душ оказался роскошнее, чем мне нужно было, как и всегда в этих апартаментах. Теплый пол, мягкая вода, травяной запах от мыла. Я простоял под струей минут пятнадцать. Потом вытерся, надел чистое, прошел в спальню и лег.

Сегодня Вирру предстояло ночевать под открытым небом.

Тело провалилось в кровать, как камень. Сон пришел тяжелый, без сновидений.

Третий выходной начался без будильника.

Я открыл глаза — за окном уже разливался ровный, серый утренний свет, сад под окном был тих, фонтан выключен. С Фаей мы договорились встретиться у северных ворот. Когда я подошел, она уже была там.

В простом платье — темно-синем, без украшений, с белым воротничком. Волосы собраны иначе, чем на лекциях: не в тугой узел, а в свободную косу, спущенную через плечо. На ногах не форменные сапожки, а обычные туфли. Без формы она выглядела младше даже младше меня. Совсем девчонкой.

Увидев меня, подняла руку — короткий взмах, по-деревенски простой. Я подошел.

— Привет, — сказала она, широко улыбнувшись.

— Привет.

Мы постояли секунду неловко, оба не особо понимая, с чего начинать разговор.

— В центр хочешь поехать? — спросила она.

— Хочу. Я уже выходил дважды в город, но все по делам. А хотелось бы просто погулять.

— Идет.

Мы вышли через ворота, предъявив жетоны. На рейсовом экипаже, показавшимся маленьким и невзрачным по сравнению с тем монстром, на котором нас вчера везли на званый вечер, добрались до Площади Преображения.

Огромное пространство с собором посередине и широким веером улиц, расходящимся в стороны. Идеально для того, чтобы начать прогулку.

— Куда? — спросила Фая, оглядываясь.

— Не знаю. Найдем что-нибудь по дороге.

— Давай.

Фая то и дело останавливалась — то у витрины со шляпками, то у небольшой лавки с ленточками, — но не покупала ничего, просто смотрела. Я не торопил.

Через полчаса мы свернули с широкой улицы в небольшой переулок и нашли то, что нужно.

Кафе называлось «У Егоровых». Витражное окно с теплым желтым светом изнутри, с латунной табличкой у двери.

Внутри было тихо. За столиком у окна сидела пара пожилых дам: они пили чай и беседовали. У стены — мужчина с раскрытой газетой. Девушка-официантка в белом фартуке проводила нас к свободному столику у дальнего окна, выходившего в небольшой сад.

— Меню?

— Да, спасибо.

Она положила нам две тонкие папки с рукописными страницами и отошла.

Я раскрыл свою и едва не присвистнул от цен. Вчера нас, понятно, кормили бесплатно, а позавчера я, занятый делами, даже не подумал, что в городе можно где-то остановиться и поесть. И вот, реальность стукнула по голове.

Цены, конечно, были не какими-то заоблачными. Но по сравнению с Мильском отличались иногда раз в десять, а то и больше. Я поднял глаза от меню. Фая, кажется, тоже считала в голове — я видел, как она начала быстро-быстро моргать, будто не понимая, реально ли то, что она видит.

Впрочем, даже если не считать Камни Духа, у меня еще были «карманные», которые я отложил с награды за экзамен. Часть отдал Грише на раскрутку его деятельности, но и себе оставил прилично. Так что на то, чтобы выпить чаю даже с такими ценами, мне более чем хватало.

Я закрыл меню.

— Я буду чай и пирожное.

— Я — только чай, — сказала Фая ровно.

Не стал спорить. Подозвал официантку, заказал два чая и две «картошки». Она кивнула, ушла к стойке.

Принесли быстро. Чай — в тонких фарфоровых чашках, действительно хороший. Пирожные, по крайней мере, были увесистыми и сочными, иначе было бы совсем обидно. Официантка поняла меня правильно и поставила одно пирожное Фае. Та было попыталась отказаться, но сопротивлялась недолго.

Мы сначала пили молча, смакуя. Фая отломила кусочек пирожного вилочкой, попробовала, и на ее лице на секунду появилось то же выражение, какое бывает у человека, который впервые в жизни ест что-то намного вкуснее, чем рассчитывал.

— Вкусно, — сказала она тихо.

— Да.

Постепенно разговор завязался и уже не затихал. Поначалу мы говорили о пустяках: о лекциях, формах, преподавателях. Я рассказал коротко про Селезнева. Фая в ответ — про свою кураторшу, Анну Васильевну. Та пугала их в первый день жуткими историями про отчисления, а потом оказалась добрейшим человеком. Я слушал и впервые за долгое время просто отдыхал.

Но потом, дождавшись паузы, спросил то, что хотел спросить с самой вступительной церемонии.

— Как ты сюда попала?

Фая не дернулась. Она знала, что этот вопрос будет, и, кажется, продумала ответ еще накануне. Помолчала секунду — не из осторожности, как мне показалось, а скорее из уважения к тому, что собиралась рассказать. Потом отпила из чашки, поставила ее и посмотрела мне в глаза.

— Меня в Вязьму привел мой молодой человек.

Она это сказала ровно, с легким, едва заметным румянцем на скулах.

Я моргнул.

— Молодой человек?

— Да.

— Это…

— Ярослав, — сказала она. — Ярослав Топтыгин.