ГЛАВА 13

— Коль ты набиваешься ко мне в тести, то и помогай тогда, — Чаян сомкнул перед собой на столе руки в замок.

Староста Макуша приподнял густую бровь, осматривая княжича уже без злобы, что накануне разливалась в его глазах буйной краснотой. Сейчас, видно, уже отступила вспыхнувшая обида, да и уверился он, что дочка бесхозной не останется. Чаян-то больше ничего против его требования не говорил. И Елица даже не знала, что творится в его мыслях, смирился ли он и правда — а может, просто притих, надеясь, что сумеет решить подкинутую Макушей заковыку позже?

Староста перевёл взгляд с княжича на Елицу — и та вновь усердно принялась мешать в горшке кашу. Не забывала она поглядывать и на Радима, который всё ж задержал всех в пути, пусть и не хотел. После снятия сильного приворота, который едва не свёл его прямиком в Навий мир, приходил он в себя гораздо дольше, чем в первый раз, как умерла Димина. Видно, чем дальше от капища старого без неё уходил, тем сильнее нить та натягивалась, сжимая ему горло. Уж неведомо, с какой грани жрица его вытащила, раз так крепко он к ней привязан был: такое только на крови замешать можно. Или на полусмерти, когда душа сильнее всего уязвима, повисшая между мирами.

Он оказался вдруг очень слаб, едва вставал, чтобы нужду справить, но на второй день уже чувствовал себя гораздо лучше и сказал тут же, что готов ехать на следующее утро. Злило это княжичей, конечно. Особенно Чаяна, который предлагал его здесь на попечение старосты и оставить, но Елица не хотела. Нужно понять всё, что ещё осталось между ними — а там уж решать.

Недолго Макуша размышлял над словами княжича, вздохнул только.

— Чего ж тебе надо? Снеди в дорогу или…

— Людей мне надо, — закончил за него Чаян. — Поняли мы тут, что по княжеству собственному не можем без опаски ездить — того и гляди напасть какая случится. Поэтому собери-ка мне воинов хороших с полдесятка.

— Мы и так отдали в войско всех, кого смогли, — покачал головой Макуша, раздувая ноздри.

— Коли отдали бы всех, некому было бы тут работать. Несколько крепких парней мне вполне сгодятся.

Староста и рот уже открыл, явно намереваясь спорить и отстаивать своих людей. Но распахнулась дверь, впустив в избу клок душного воздуха снаружи, и вошёл Леден: отлучался ненадолго. Только успел сказать Брашко, что на торг местный — и вместе с ним умчался. Уж что там княжичу вдруг могло понадобиться…

Как староста увидел младшего Светоярыча, так и передумал возмущаться: лицо его чуть разгладилось в напускной приветливости. Всё ж Ледена по-прежнему опасались все. Даже, вон, муж солидный.

— Что, упрямишься снова, Макуша? — он усмехнулся, поглядывая на мужчин. — Вот любишь ты время тянуть. А всё равно согласишься.

— Много ты знаешь, — всё ж огрызнулся тот. — Хорошо, дам вам людей. Только не сегодня и не завтра. Закончить надо тут работу важную. А там — пущай едут.

Чаян вздохнул, качая головой. Леден сел рядом с ним и поднял взгляд на Елицу, которая поставила на стол кружку для него: освежиться с дороги кваском, что стоял в кувшине — уже наполовину выпитый. Она опустила взгляд в ответ — и ласковой прохладой мазнуло по плечам, мягкой, приятной в лютый зной. Захотелось полной грудью её вдохнуть, прикрыв глаза — как ветер свежий, вырвавшийся из глубины леса. Она остановилась чуть позади, прислушиваясь к разговору — и не заметила, как ладонь на плечо Ледена положила. Как будто само это вышло, само тело её звало прикоснуться к нему. И тут же пришлось руку отдёрнуть — увидит кто, не так поймут. Да успела она почувствовать, как от касания её княжич словно окаменел на мгновение. Напряглись и без того твёрдые мышцы у шеи — и расслабились вновь.

— Недосуг нам ждать, — нахмурился Чаян. — Завтра выезжать собрались. Вон, только этот очухается совсем. Горе.

Он качнул головой в сторону Радима, который сейчас спал после отвара, что дала ему Елица. Пусть сил набирается — во сне это быстрее всего происходит. Староста только руками развёл, состроив виноватый вид.

— Ничего не могу поделать. Завтра они мне ещё нужны. Гребель у нас тут недавно сорвало. Надо срочно починить. А рук не хватает на всё.

Чаян покривил губами, конечно, вопросительно посмотрел на Елицу, размышляя: уж он обещал ей заступу во всём, обещал, что не коснётся больше её та беда, которая едва до смерти её не довела. А теперь либо снова задержка, либо дорога небезопасная.

Елица кивнула ему мягко: некогда ждать, надо на курган матери ехать. Княжич перевёл взгляд на замершего в ожидании его решения Макушу.

— Мы уедем завтра, как и хотели. Но ты отправь своих воинов до Полянки. Там мы остановимся. И будем их ждать. Или, может, по дороге нагонят.

Староста кивнул с готовностью. Скоро он ушёл, пообещав, что нынче же своим людям веление Чаяна передаст и они начнут сборы как только завершат дело, необходимое для всей Яруницы. Не очень-то доволен оказался княжич таким исходом, но хотя бы можно было надеяться теперь, что скоро без защиты они не останутся.

Тут же и начали сборы в дорогу новые: женщины взялись припасы разбирать, решая, стоит ли брать больше, складывали вещи в лари. Закончили поздно, когда все уже вымотались, устали — даже Радим, который проснулся вскоре после ухода Макуши и принялся помогать всем, снося тяжёлые взгляды Чаяна. Словно прибитой пылью он стал после того, как приворот с него спал: всё молчал теперь больше. Елица и хотела поговорить с ним о многом, да пока решила слишком его не тревожить. А он, на удивление, и не рвался.

После вечери решили и спать укладываться, хоть заглянули в избу парни, княжичам знакомые, хотели позвать их напоследок на гулянку, да те отмахнулись: вставать раным рано.

Только перед сном самым, как уже умывался Чаян у бочки, громко фыркая и отплёвываясь от прохладной воды, Леден поймал Елицу во дворе, когда сама она возвращалась в избу женскую с ведром полным. Боянка раньше ещё одно внутрь отнесла. Княжич подхватил ношу уже перед тем, как собиралась она войти, и поставил наземь.

— Подожди, — шепнул, склонившись к уху самому — и мурашки побежали по спине от того, как пронеслось его дыхание по виску.

Леден потянул в сторону, к завалинке, и усадил на скамью тёплую, ещё не остывшую после целого дня под светом Дажьбожьего ока, которое нынче не иначе сам Ярила раскалял.

Сердце то замирало, то принималось вновь стучать, словно сумасшедшее, пока шла Елица ту сажень в сторону от двери, чувствуя, как сжимают пальцы Ледена её ладонь, тут же вспотевшую. Неладное с ней начало твориться после всего, что должно было их с княжичем сблизить, да разделило только, кажется. Совсем неспокойно стало с ним, будто девчонкой она была, которая после гуляний на Купалу ждёт, что вот-вот пожалуют к отцу сваты. Она села, повинуясь велению Ледена, и подняла на него глаза в ожидании, не зная, что сказать. Княжич обернулся коротко в сторону мужской избы и пробормотал тихо:

— Пусть Перун молнию на голову уронит тому, кто сейчас мешать вздумает.

Елица улыбнулась невольно.

— Чего хотел, Леден?

Он провёл ладонью по поясу своему и нащупал на нём нож небольшой, какого ещё не приходилось у него видеть. Да и маловат, для его-то руки — почти целиком в ладони крупной помещается. Он отстегнул застёжку хитрую и протянул оружие в красиво украшенных костяными пластинками ножнах Елице.

— Вот. Не хочу, чтобы ты теперь без него оставалась. Свой-то тот, заморский, потеряла? А управляться с ним поучу тебя, если хочешь. Хоть ты и так ловка. Только опыта нет.

Уж, верно, последнее нападение Димины на Елицу к той мысли его привело, что без ножа справного ей теперь никак. Да она и сама уже не раз успела подумать, что будь при ней отцовский кинжал — так она лучше сумела бы с травницей потягаться.

Елица протянула руку и приняла от княжича подарок.

— Спасибо. Только… — она усмехнулась. — Только учить меня не надо. Я…

— Хочешь, Брашко прикажу? — кажется, Леден вмиг разгадал её отказ.

Не могла она представить теперь, как будет науку постигать, что помогла бы ей с ножом умело обращаться. Помнила она уроки Отрада: там ведь и притиснет к себе порой, и обхватит крепко, силясь опрокинуть или пленить. Как будет она такое терпеть — рядом с Леденом? Руки его на теле, дыхание его близко-близко. Соприкосновения кожа к коже. Мучение одно.

— Да, Брашко пусть учит.

Она подняла взор на княжича, ожидая увидеть на его лице обиду. Но он только усмехнулся горько: и правда ведь, понял всё. И, кажется, сам же надеялся, что она откажется принимать его уроки.

— Тогда в дороге и начнёте, как повод будет находиться, — вновь поменялся тон княжича, словно небо ясное тучами затянуло.

Он встал, ведя пальцами по поясу своему, раздумывая о чём-то. Собрался уже уходить. Елица поднялась тоже, крепко сжимая подарок его в ладони. Ойкнула, как Леден резко повернулся к ней, будто вдруг ещё что сказать захотел. Столкнулась с ним, когда шаг назад он сделал.

Ладонь большая прижалась к пояснице, тесно, горячо. Грудью почувствовала Елица, как ходят рёбра его при дыхании. Перед глазами качнулось всё, поплыло куда-то. Она вцепилась в запястье княжича, чтобы убрать руку его, но передумала и за рубаху на груди ухватила. Взгляд Ледена такой необычный, словно внутри льдинок пламя колыхалось, опрокинул её в пьяную бездну, как в багульника заросли. Она потянула княжича на себя, неотвратимо, не желая отпускать. Опустила взор на губы его. Ощутила только прохладу их вечную — так близко — когда сам он вперёд подался.

Отрава. Отрава для души — сладкая, как вино южное, молодое, что порой привозили отцу купцы в дар. Когда так успело случиться? Как настал тот миг, что удержаться нельзя от того, чтобы дотронуться до него — хоть на мгновение одно. На пару ударов сердца. Ещё ближе губы княжича, дыхание его частое. И волосы его светлые, подхваченные ветром, касаются висков, скул...

Елица выдохнула медленно, выпустила ткань из пальцев и разгладила на широкой груди. Леден убрал ладонь, чуть скользнув ею по талии. И просто ушёл, ничего не сказав, не взглянув лишний раз. Через двор — неверным шагом, словно мёда крепкого испил на пиру.

Они сталкивались и бежали друг от друга. А после схлёстывались снова — с большей силой. И этому, кажется, невозможно было противиться: осознание приходило только после. Каждый раз.

Донеслись голоса от мужской избы: княжичи о чём-то говорили. Елица посмотрела на нож в своей ладони — и казалось, что хранит он даже запах рук Ледена, в которых побыл не так уж и долго. Жаль, вырезать им нельзя его из груди. Тут ни один нож не поможет.

Наутро выехали из Яруницы к северу — в весь дальнюю, на самой границе двух княжеств — Полянку. Может, и можно было поспорить ещё, к каким землям она принадлежит. Там мать её уж много лет как похоронена. Как была при жизни на перепутье: и Светояру принадлежала, и Бориле — так и после смерти осталось. Может, и сама она того захотела. Как бы ни были сильны чары, что наложила на неё Сновида, а сердцем всё равно она к остёрскому князю тянулась. Теперь понимала это Елица ясно, но образ матери оттого вовсе не померк. Не потускнел от пыли ошибок и желаний её сокрытых.

Не обманул Леден, не слукавил, предлагая уроки телу Елицы давать, чтобы крепче стало, чтобы постоять за себя можно было хоть как-то, если вдруг опасность. Наука Отрада, она давно уж за плечами осталась, только смутное что-то в памяти задержалось ещё. А во времена неспокойные хорошо бы и правда хоть чем-то уметь за себя постоять.

Как развернули вечером стоянку у речки неглубокой, безымянной, как подкрепились все горячей похлёбкой с копчёным мясом — так на отдых засобирались. Только Брашко, страшно краснея, подошёл к Елице, когда она миски собирала, едва не напугав — так бесшумно.

— Завтра утром, если воля твоя будет, княжна, можем вон там поупражняться немного. Место хорошее, — он указал взглядом ей за спину, где за стеной густой осоки была ещё одна полянка, чуть поменьше, да для разминки достаточная.

Елица и растерялась даже поначалу. В какой-то миг она подумать успела, что Леден просто к слову об уроках сказал. Отыскала взглядом его — он стоял у воды, о чём-то с братом беседуя, повернувшись лицом в её сторону нарочно: чтобы ничего не упустить. А Радим, который рядом сидел, у огня, и брови вскинул удивлённо.

— Куда это ты с княжной собрался? — в голосе его разлилось острое недоумение.

Брашко промычал что-то неразборчиво, не зная, как объяснить. Елица рукой махнула, успокаивая мужа.

— Хорошо, — она кивнула. — Разбудишь меня, как идти нужно будет.

Отрок поклонился слегка — так почтительно, будто матерь в годах учить собрался и боялся теперь, как бы не навредить ей. Да и вообще бегом сбежал бы отсюда, если бы не приказ княжича. Уж его смущение точно можно было понять. А Радим, кажется, всё понял и перечить не стал, хоть по всему было видно, что затея их вовсе не пришлась ему по нраву. Да только не решался он пока рьяно указывать Елице, что ей делать, хоть и мог вмешаться — муж всё же.

Светоярычи сами обошли с дозором вкруг становища небольшого, то ли надеясь, что нагонят их мужи из Яруницы раньше, чем они на то рассчитывали, то ли врагов выискивали каких. Сейчас уже всего можно было ожидать. После вернулись, и скоро стало тихо кругом, как все улеглись спать. Только сверчки наперебой звенели в траве, выпь орала где-то вдалеке — доносилось сюда лишь эхо голоса её утробного и страшного.

Утром, едва коснулся свет зари берега, Брашко осторожно тряхнул Елицу за плечо, пробравшись в их с Боянкой укрытие. Она отмахнулась было, пытаясь прогнать, да сразу встрепенулась, как вспомнила, зачем её тревожат. Отрок вышел, давая одеться. Елица собралась как могла быстро, стараясь не потревожить челядинку, которая вчера тоже устала.

Брашко поджидал её чуть в стороне от шатра, ковыряя носком чебота землю.

— Пойдём? — Елица улыбнулась, чтобы хоть как-то сгладить звенящее напряжение, что натянулось между ними.

Уж никак, верно, отрок не ожидал такое поручение от княжича услышать. И вряд ли когда-то доводилось ему девиц учить мужицкому делу — сражаться.

Пока дошли до назначенного места, подол вымок весь едва не до колена от росы. Разлился свет Ока по воде спокойной в безветрие, по острым макушкам елей, что росли на другом берегу, по листьям резным берёз, которые окружали полянку.

Брашко повернулся к Елице, хватаясь за рукоять собственного ножа, окинул её взглядом, надо сказать, придирчивым. Похоже, и не верил, что толк из неё хоть какой-то выйдет. Собирался он с мыслями, покусывая губу, а Елица ждала первого слова его: что делать, куда вставать и как.

Но наконец Брашко совладал с собой, хоть и волновался заметно. И после первых неуклюжих попыток хоть что-то ей объяснить — без оружия пока, с захватами разными хитрыми — дело пошло на лад.

Елица извалялась в траве вдоволь. Больше смеялась поначалу: от волнения. Всё казалось, что щекотно ей и что отрок уж больно её бережёт, лишний раз коснуться боится. Да как поднималось светило к верхушкам деревьев из глубины леса всё выше, так сильнее они расходились. И вот уж порой не столь осторожничал Брашко, прикладывая княжну к мягкой земле очередным мудрёным вывертом. Да и она перестала замечать, что, верно, не подобает так близко с парнем ей соприкасаться. Негожее дело для дочки князя. Да и вообще для девицы.

Зато голова очищалась быстро от тяжких мыслей. И тело благодарило, получив должные уроки. Звенело всё как будто, наливалось бодростью и силой.

Скоро Брашко разрешил немного передохнуть. А сам отправился до становища — воды принести и проверить, не проснулись ли ещё остальные. Елица пока села на бережку, опустив ступни в прохладную воду. И замерла, улыбаясь чему-то — неведомо. Река омывала ноги, очищая от земли и обрывков травинок: отрок сказал, что поначалу лучше упражняться босиком. Только краем слуха она услышала шуршание шагов позади. И не успела ещё обернуться, как объяли её кольцом крепкие руки, совсем на руки Брашко не похожие.

— Не думал, что ты учиться ратному делу задумаешь, — голос Чаяна влился в уши горячим мёдом. — Ну, сумеешь высвободиться? Покажи, чему Брашко тебя успел научить.

Елица дёрнулась, вцепилась в запястья его и вперёд наклонилась, пытаясь выбить его из равновесия. Чаян лишь качнулся слегка. Засмеялся тихо — и одним рывком на траву опрокинул.

— Я начала только. Первый день сегодня, — проворчала Елица, глядя в нависшее перед ней лицо княжича. Насмешливое, шкодливое даже. Глаза так и искрятся, словно блики Ока в них пляшут. И по губам улыбка скользит, точно ветер: то появится, то пропадёт, уступая серьёзности задумчивой.

— Мне повезло, значит? Что не успел ещё толком тебя ничему научить…

Княжич чуть придавил к земле и склонился. Обхватил за подбородок пальцами и в губы вжался своими, горячими, жадными. Вот же неугомонный, ничего-то его не берёт, не учит терпению. Но кровь, ранее разгорячённая схватками с Брашко, и вовсе по жилам бросилась, словно Перунов огонь. И готова была Елица сгореть от стыда прямо на этом месте, ведь почувствовала вдруг, как тело отозвалось на прикосновение княжича. На поцелуй его подчиняющий, не дающий и шага малого в сторону. Вздрогнуло что-то в груди глухо, вязко — и растеклось жаром по коже. Она обхватила руками шею Чаяна, разомкнула губы сильнее, принимая его, отвечая. Нужна ли борьба эта с собой? Нужна ли борьба с Леденом? Одно терзание сплошное. И страх.

Горячий, живой Чаян захлестнул её волной своего желания неуёмного. Что сама поверила она, что так надо, так хорошо. Смело прошлись руки его по бёдрам вверх, сминая ткань рубахи, влажной от росы и пота.

— Елица, — простонал княжич. — Оттолкни меня. Скорее. Сам не смогу уйти.

Но она раскинула колени, позволяя ему умоститься между. Пронизала пальцами волосы его вьющиеся, сгребая в кулаки, оттягивая назад, чтобы на неё посмотрел. И он взглянул хмельно, бездумно совсем — осталось только в нём одно вожделение расплавленное, наполняющее всего его до краёв. Елица вздрогнула слегка, как накрыла его ладонь её между ног, погладила поверх ткани. И влага тягучая промочила подол, осталась на пальцах Чаяна.

— Ты с ума сошла, — прохрипел он неверяще, надавливая всё сильнее. — Или я?

Медленно огладил по груди отяжелевшей, вскинул подол одним взмахом — и запустил руку под него, осторожно касаясь обнажённой кожи. Припал губами к шее, а после снова ртом завладел, толкаясь языком внутрь всё напористей.

Но вдруг дурман начал отпускать разум. И до того всё неправильным показалось — до дикости. Елица вскрикнула глухо и, уперевшись ладонями в землю, одним рывком отползла чуть назад, выворачиваясь из-под Чаяна. Княжич качнулся вперёд неловко, как потерял опору, и вскинул голову. Вцепился его взгляд непонимающий, обиженный в Елицу, а она ещё больше отстранилась.

— Прости, — пролепетала сухим языком. — Я не знаю, что случилось. Не должно было.

— И это не должно было? — он поднял руку, показывая влажную от её соков ладонь. — Ты, кажется, желала меня сейчас. Хотела, чтобы я…

Он прорычал сдавленно, отворачиваясь. Елица и вовсе краской залилась, стыдом удушливым, ещё чувствуя его руку между ног. Он ведь уже ласкал её там, уже поверил, что и дальше она его пустит. Да она и сама не понимала теперь, как позволила такое. Словно тело её выплеснуло накопленное напряжение в самый неподходящий миг. И сейчас ныло всё, неудовлетворённое. Сердце как будто повсюду колотилось, выбивая слёзы недоумения из глаз.

— Хороша же разминка, — прозвучало от тропинки, что Елица с Брашко нынче на эту полянку протоптали.

Елица обернулась, и коли не сидела бы на земле, так и упала бы, наверное, тут же.

Радим стоял среди осоки — ему по плечи — и губы его подрагивали, готовые изогнуться в нехорошем оскале.

— Радим…

Елица привстала — и только тогда вспомнила, что до сего мига подол не успела толком одёрнуть. Спешно спустила ткань на колени, натянула до щиколоток самых. Радим скользнул взглядом по её лодыжкам, скривился мучительно — развернулся и пошёл назад, к становищу тихому, от которого не доносилось ни единого звука. Она встала быстро и пошла за ним, зная, что оправдаться не сумеет. Но хоть что-то объяснить надо было. Объясниться с мужем, который день ото дня вовсе не становился к ней ближе, но хранил на неё права всё те же.

Он шагал зло, дышал громко — почти на весь лес. Словно секач взъярённый. Елица всё ж догнала его.

— Радим… — за рукав попыталась ухватить, остановить.

Он повернулся резко — и пощёчина звонкая опалила щёку. Елицу назад швырнуло; она сделала шаг, слепо моргая, задыхаясь от вспыхнувшей в голове боли. Взмахнула руками, чтобы не упасть вовсе, и ладонь к скуле ушибленной приложила.

— Потаскуха, — выплюнул Радим, окидывая её взглядом. — От меня нос воротишь, а перед ним ноги раздвинула. Давно с ним спишь? Или с обоими по очереди ложе делишь?

И тут постыдиться бы за свой вид встрёпанный, за пятна влажные на подоле — и правда ведь, словно девка какая беспутная выглядит. Да только отчего-то перед Радимом не стыдно было. Перед Чаяном, перед собой — да… но не перед мужем, от любви к которому осталась только дыра внутри. Елица уставилась на него бездумно, не в силах даже ничего ответить. Исказилось лицо мужа и вовсе до неузнаваемости: ни единой черты знакомой. Чужой человек, неведомый ей. Опасный. Теперь казалось, что любого из Светоярычей она знает лучше. И доверяет им больше.

— Ни с кем не сплю. Но теперь и не тебе судить меня, коли вздумаю.

Он шагнул навстречу — Елица отшатнулась. Но крепкая ладонь всё ж вцепилась в горло, сдавила сильно. Рывком муж развернул её и припечатал спиной к стволу неровному берёзовому. Оторвал от него и вбил вновь — сильнее, до ломоты в рёбрах. Вспыхнуло снова болью в под лопатками, словно ранили её лишь вчера. А ведь за всё время уроков с Брашко Елица о порезе поджившем и не вспомнила.

Только на миг показалась над плечом Радима голова Чаяна — и тот шарахнулся назад, размыкая хватку. Елица сползла на землю, не видя почти ничего сквозь пятна белёсые, что плясали перед глазами.

— Муж, говоришь, — пророкотал княжич. — Думаешь, право от этого имеешь мучить её?

Одним мощным толчком он отшвырнул Радима в сторону. Тот едва не рухнул, запутавшись ногами в траве длинной. Да устоял. Чаян двинулся на него, сжимая кулаки. Вздулись мышцы на спине его под рубахой, венки на предплечьях открытых под закатанными рукавами. Весь он как будто больше стал от ярости страшной. Елица вскочила, пошатнулась — но удержалась за берёзу.

— Нет, Чаян! — окликнула.

Подхватив подол, бросилась к нему и повисла на локте. Княжич попытался вывернуться, отвлёкся — и тогда уж Радим его настиг, в два шага сократив расстояние. Уже и рука его качнулась в замахе. Елица встала между ними, загородив Чаяна собой, вцепившись судорожно в запястья его. И ладони тёплые легли ей на талию.

— Не дури, Елица, — уже мягче сказал он. — Хочет в морду получить — пусть получит. Или так дальше будет тебя трепать, коли что не понравится ему.

Радим остановился, опустив руки. Схлестнулись они с Елицей взглядами — и глаза его вдруг потускнели: пропал огонь гневный из них, да и любой другой. Он только вяло повернул голову в сторону Ледена с Брашко, которые вывалились на тропу, спеша разнимать драчунов. Тоже замерли, дыша рвано и метясь взглядами по лицам всех, кто здесь собрался. Елица почти повисла в руках Чаяна, ослабев вдруг. Нехорошо крутило в нутре от волнения пережитого, от страха за то, что мужи между собой всё ж сцепятся. Княжич привлёк её к себе, позволив на него опереться. А Елица взглянула на Ледена, желая в этот самый миг просто соприкоснуться с ним хотя бы так.

Радим отступил, успокаивая помалу дыхание.

— Я в Радогу поеду, — сказал тихо. — Коль захочешь, там встретимся, поговорим ещё. Решим что-то. А не захочешь… Хоть весть передай. Перед всем людом скажу, что не жена ты мне больше. Увидел достаточно.

Он повернулся и пошёл к становищу, протиснувшись между мужчинами, которые чуть расступились, пропуская его. Леден вздохнул громко, с укором посматривая на Чаяна, а от Елицы взгляд как будто нарочно отводя.

— Ты чего княжну одну оставил? М? — обратился он к Брашко, хоть и не смотрел на него.

Тот плечами повёл неуверенно.

— Мне Чаян Светоярыч сказал. Xватит, сказал, её изводить уроками. На первый раз.

Чаян только пальцы сжал крепче на талии Елицы. А она и хотела бы отойти от него, да боялась просто упасть, словно сноп опрокинутый ветром.

— Ясно… — уронил Леден.

Дёрнулся кадык на шее его, словно горечь какую неприятную он сглотнул. А после просто по тропе назад отправился. Брашко сморщился досадливо и за ним поспешил, в чём-то ещё тихо оправдываясь — не разобрать.

— Прости меня, Елица, — тихо пробормотал Чаян, прижимаясь губами к её макушке. — Что довёл до такого.

Она накрыла его ладони своими, сжала и убрала с пояса, отходя наконец от него. Только одним усилием он ещё попытался удержать её руки в своих, но отпустил. И отголоском горячим пробежалось по телу воспоминание, как обнимал он, как блуждал губами по коже, словно вкус её познавал, запомнить хотел. И как ладони его скользили там, куда она не должна была его допускать. Вжимались, ласкали, заставляя принимать их и жаждать большего — немедленно. Сама она виновата. Не совладала с собой, возжелала ласки и тепла его щедрого — забрать всё себе, окунуться в него с головой. И поплатилась тут же.

— И ты прости меня, Чаян, — проговорила она наконец. — Что обманула. Боянку позови. Пусть придёт.

Она двинулась обратно на полянку ту малую, истоптанную, прислушиваясь к тому, что позади происходит, надеясь, что даст ей княжич одной до места дойти. Оставит хоть ненадолго. И он понял всё — не поторопился следом, не стал навязывать свои внимание и заботу. Вздохнул с тихим рычанием, всё ещё злясь неведомо на кого: то ли на неё, то ли на себя, а может, и на Радима — и пошёл в другую сторону.

Елица дошла до реки — сама не заметила, как. Прямо в рубахе спустилась в воду по берегу покатому, не обращая внимания, что холодная она ещё поутру — впивается иголками по всему телу. Скрылась по грудь, зачерпнула ладонями влаху бодрящую и умылась, смывая слёзы непролитые, следы губ Чаяна — повсюду. Охладила щёку полыхающую. Скользило неспешное течение по бёдрам, трогая их колышущимся подолом, сруилось между ног, по талии, по спине, что огнём горела.

Будто из страшной дали услышала, как окликнула её челядинка — и вышла на берег.

— Вот, я и захватила обтереться, — затараторила та взволнованно. — И переодеться. Вот знала как будто, что ты искупаться захочешь, княжна.

Елица стянула с себя мокрую рубаху, сдёрнула перевязь сползшую под тяжестью воды. Боянка, осторожно промакивая тканью влагу с кожи, обошла её по кругу и ахнула, как глянула на спину.

— Что там? — Елица попыталась посмотреть сама, да не сумела, конечно, так шею вывернуть.

— Дык кровь снова идёт. Ой, много.

— Скажешь тоже.

Боянка, тихо ворча, закончила вытирать Елицу и подала чистую одёжу, успев-таки перевязать ей спину снова. А после сели они вместе на траву. Челядинка взяла гребень, который достала из поясного кошеля княжны и принялась ей косы расплетать, расчёсывать. Медленно, осторожно. Елица будто задремала с открытыми глазами, не думая ни о чём больше. Просто глядя в приветливую, прозрачную даль. Чувствуя, как согревает колени Дажьбожье око, как омывает лицо теплом своим — для всех предназначенным. За которое никто не бьётся, потому как его на всех хватит с лихвой. Для всех внуков Богов, кем бы кто ни был.

Скоро отпустило последнее напряжение — и в животе тут же заурчало от сосущего голода. Едица дождалась, как закончит Боянка плести ей косы и повязывать на них узорные, расшитые бисером накосники — надо же, и их прихватила. Даёт о себе знать служба давняя в тереме Остёрском, подле княгини — всё предусматривает заранее. Вместе они встали и вернулись в становище затихшее, погружённое будто бы в неведомую скорбь. Братья Светоярычи и сидели друг у друга на виду, да не смотрели один на другого, будто нарочно отворачиваясь. Копошились отроки, сворачивая шатры и тихо о чём-то разговаривая.

Елица окинула взглядом поляну, посмотрела на лошадей, в тени леса стреноженных.

— А Радим где? — спросила неведомо у кого, зная уже ответ.

Чаян тряхнул головой, откидывая со лба волосы. Переглянулся с братом — и тот лишь хмыкнул тихо:

— Уехал.