ГЛАВА 12

Нынче духота знойная на время отступила. Выгоревшее льняное небо потемнело, налилось цветом сочным, синим, впустило на гладь свою прозрачную облака белые, лёгкие, что перья утиные. Вынырнул из низин лесных сырой ветерок, заметался вдоль тропы, то гладя лицо, то задувая в спину, когда доводилось пробегать по двору. И полегчало даже: отпустила жадная хватка жары. И дорога грядущая казалась теперь не столь мучительной — а то ведь и в тени деревьев не всегда спрячешься.

Тревожно потемнело на северном окоёме, подёрнулся он дымкой синеватой, что с каждым мигом всё угрожающее становилась. Потянулась она дальше, разрастаясь, сгущаясь и превращаясь помалу в тучи тяжёлые, укутанные во влажную пелену готового пролиться дождя.

— Эх, успеть бы до Яруницы добраться, — вздохнул Радим, выглядывая очередной раз во двор.

Не просто так на пути к кургану Милиславы все решили сделать крюк небольшой вновь через Яруницу, хоть и можно было поехать дорогой более короткой — прямой. Да Радим, который Елицу теперь от себя и на два шага отпускать не желал, вестимо, ехать со всеми решил. Больше его в этой избе, где он пять лет прожил, ничего не держало. Да и то, что связывало его с этим местом раньше, оказалось неправдой, мороком наведённым.

И не хотелось ему, кажется, уезжать осюда — всё ж привык за столько-то лет, и хозяйство так просто не оставишь, животину тож. И с собой не потащишь конечно. Потому-то он и хотел заглянуть по дороге к знакомцу своему хорошему, который в Ярунице с семьёй жил — путь всё, что есть ценного в доме, забирает — уж пользы ему от того будет больше.

Княжичи и поворчали, конечно: не хотелось им время лишнее на чужие прихоти тратить. Чаян даже забранился на Радима люто перед тем, как в дорогу тронулись.

— Вот и оставайся здесь, сам своих коз и кур разгоняй куда угодно. Хоть к Лешему — волкам на радость! — гневился он всё сильней. — А мы дальше поедем. Не досуг с тобой по весям кататься.

— А ты меня не учи, что с добром мне своим делать! — Радим вмиг вспыхнул, словно сухой пучок трав от искры. — Своим добром распоряжайся, если осталось у тебя ещё такое. И жену свою я с вами не оставлю. Думаешь, не вижу, как зыркаешь на неё?

Чаян хмыкнул очень недобро, осклабился, раздумывая, верно, что бы ещё такого сказать, дабы и вовсе Радима в пыль втоптать.

— Что ты сделал для неё, кроме того, что мужем ей назвался? Разве был ты ей мужем по совести? — заговорил он чуть спокойнее. — Так что рот свой захлопни. Только из-за Елицы я тебе ещё морду не расквасил.

И было бы из-за чего, да кровь вскипевшую им обоим унять было трудно. Отроки, собираясь в дорогу, только сновали туда-сюда, с любопытством поглядывая на них. Боянка и вовсе в угол едва не забилась, спрятавшись за Елицу, которая за голову схватиться хотела от того вздора, что они оба сейчас несли. Но и влазить в перепалку не торопилась: пусть уж выскажут друг другу всё, что накопилось. Чаян — разочарование от того, что она оказалась женой мужней, и теперь хоть обручье без раздумий ему отдавай — никто не осудит. А Радим — злость лютую от того, что Елица княжичу обручье всё ж пока не вернула. А она чувствовала смутно, что не время ещё над решением этим думать, что нужно разобраться во всём — и может то, что сейчас кажется невозможным, обратится единственно верным исходом.

Радим её не понимал. Не понимал того, что за годы эти в душе её могло многое поменяться. И потому серчал на неё сильно. Только Леден, кажется, оставался и вовсе безучастным к распре, что зародилась между братом его и мужем Елицы. Он только вещи свои проверял, чтобы ничего не забыть, да поглядывал на них время от времени, пока те едва паром из ноздрей друг друга не обжигали. Но и понятно становилось, что завяжись что потяжелее, чем обмен грубостями — он непременно вмешается. И стоило только обратить на него взор, как в душе помалу успокаивалось. И хорошо, что не смотрел он в ответ — иначе спокойствие это обернулось бы в груди, наоборот — смятением. Уж после всего, что было волей их или неволей, против которой идти никаких сил ни у неё, ни у него, получается, не оказалось. Да только что ж теперь с этим делать, если одного взгляда на Ледена становилось достаточно, чтобы вспыхивало в памяти всё до мелочей? Да что там взгляда — уже того, что неподалёку он сидел, чуть повернувшись плечом ко всем, словно отгораживаясь.

— Коль хочешь морду мне расквасить, так попробуй, — ответил на последнюю угрозу Чаяна Радим. — Да только я прав тут, как ни крути. И коль вина моя в том, что Елица себя вдовой столько лет считала, так вину эту я перед ней искуплю.

— Не виноват ты, Радим, — всё ж сказала она.

Не хотелось новых споров и ругани. Муж посмотрел на неё искоса и вновь отвернулся. А после вышел из избы, едва дверью не грянув.

— Не потому ли ты не хочешь в Яруницу возвращаться, что дочка там старостова поруганная тебя поджидать станет? — удивительно едко прозвучал в воцарившейся тишине голос Ледена, который молчал всё это время.

Он поднял взгляд от своей седельной сумы, которую только что закрыл, уложив всё нужное, и обжёг брата лёгкой насмешкой в нём.

— Поруганная? — покачал головой Чаян. — Коль девица сама на ложе приходит, сама ластится, то чем же я её обидел, когда дал ей то, что она хотела? Или не так, скажешь? Не так у тебя было с Вышемилой?

Леден только уголком рта дёрнул. Елица вдохнула, да воздух словно в тинёте какой запутался, что горло её обволокло. Застрял, ворочаясь комком и как протолкнуть его дальше — непонятно. Только давиться оставалось, не показывая никому вида. Знала она многое о том, что Ледена с Вышемилой связывало, а о таком и подумать не могла. А может, просто не хотела: не успели долететь до неё слухи, что неизменно рождаются в любом доме, где много глаз и ушей, не рассказала ни о чём боярышня сама. И вот теперь их с княжичем близость оказалась ещё одной неприятной неожиданностью — не смертельной вовсе, но расшатывающей и без того ненадёжную опору под ногами.

Кажется, Чаян всё заметил, хоть Елица и не шевельнулась, не моргнула даже. А как взглянул на неё — так и вовсе шея его побагровела. Но это всё, чем выдал он свой гнев, ещё пуще вскипевший.

— Ты Вышемилу не трожь, — чуть поразмыслив над его ответом, буркнул Леден. — Не свезло ей со мной. До беды довёл. Да постараюсь до большей не довести.

— Женишься, чтоль, всё же? — фыркнул старший.

А тот только голову чуть повернул в сторону Елицы, и взглянуть как будто хотел на неё, а то и сказать ещё что-то, да не стал. Только поднялся, взвалив седельную суму на загривок, и пошёл во двор.

Елице и с Чаяном говорить больше ни о чём не хотелось. Закончили они с Боянкой тихой, что трава в безветрие, сборы и вышли из избы, в которой, признаться, уж и находиться было противно. А вот роща, что кругом росла, встретила приветливо. Ворожила как будто кругом, колдовала, переплетая тонкие нити лучей с листвой округлой. Струился бледный, готовый в любой миг погаснуть, свет Ока по стволам зеленовато-серым осин, стекал к земле и расплёскивался брызгами по всему двору, по стенам сараев и житницы, по хлеву, где слышался топот тихий встревоженных животин.

И так мерзко вдруг стало, словно затхлостью пахнуло по горлу — так скверно всё здесь обернулось. А казалось ведь кому-то, что жила здесь раньше семья в ладу и любви — а теперь всё порушилось. И никто не узнает точно, что случилось, и что держи ещё несколько зим Димина своего мужа под чарами — и он чахнуть бы стал. От такой волшбы никому хорошо не делается.

Выкатил Радай телегу, остановил прямо перед женщинами. Да Елица нынче решила снова верхом ехать. Боянка запрыгнула в повозку, уместила у ног пожитки какие дорожные, раскинулась вольготно — всей лавке теперь хозяйка. Только Елица за повод схватилась — и коснулись пальцы крепкие локтя, чуть подтолкнули, помогая. Она вздрогнула было от ощущения знакомого, волнительного. И обида непрошенная тут же колыхнулась в груди снадобьем вязким. Она покосилась на помощника и едва не выдохнула разочарованно — рядом Брашко стоял — не Леден. От улыбнулся слегка смущённо, а после руку её отпустил и к товарищу на облучок сел, пока все на местах своих устраивались.

Вышли из-за избы и мужчины, друг на друга вовсе не глядя и не разговаривая. Безмолвно поднялись в сёдла и выехали вперёд, по тропе среди высоких трав и цветов мелких, нежных, что уже клонили головки к земле под крепчающим ветром.

— Кабы дождь не разразился, — задрав глаза к небу, проворчал Радим, словно и сам Сварог был виноват перед ним.

Чаян посмотрел на него с укором: разве путникам бывалым гоже опасаться какого-то дождя? Он в дорогу — и вовсе благая примета. Значит, будет путь удачным, минуют многие препоны и неприятности.

— Мимо протащит, — не поворачиваясь даже к Радиму, ответил Леден.

И тот смолк снова, пропустил княжичей вперёд, а сам рядом с Елицей поехал. Теперь полдня до Яруницы добираться, а там — дальше. Может, и домой скоро доведётся вернуться, если закончится всё. Признаться, Елица и подумать не могла, что придётся к усыпальнице матери наведаться. Но теперь твёрдо уверена она была, что ответы, которые ещё судьба им подготовила, нужно искать там. Много лет прошло, земля, что укрывала её, уж почти камнем обратилась, поросшая густой травой, прибитая дождями. Но верить только и оставалось, что удастся на месте том что-то почувствовать, услышать.

Вспомнив о том, поразмыслив, Елица и не заметила, как упёрлась взглядом в спину Ледена, прямую, сильную. Он покачивался слегка в седле, отчего между лопаток его, по плечам, перекатывались мягко мышцы — даже под рубахой видно. Как поймала себя на том, что любуется им открыто — того и гляди Боянка похихикивать начнёт — Елица тут же взор в сторону отвела. Да наткнулась им на Радима, который уж, верно, давно за ней наблюдал. Тот ничего говорить не стал, не стал колоть подозрительностью и ревностью, на которую, чего уж скрывать, имел право. И Елице — страшно признать — не было стыдно. Напротив, то, что случилось между ними с Леденом, не давало покоя до сих пор. Давило необходимостью высказать больше, чем уже было сказано, вытрясти из него душу вместе с правдой о том, что он думает делать дальше. Неужели просто забыть?

Елица тряхнула головой, пытаясь вымести из неё ненужные, тягучие, словно кисель горячий, мысли. Чего гадать? Княжич всё дал понять — ему лучше в стороне от неё. И ей, наверное, тоже. Только почему так тянет в груди, словно жилы какие скручивает — и болью отдаёт в самую глубину нутра?

Скоро Боянка прикорнула, свесив голову на грудь — навалилась на борт телеги плечом, тихо вздохнув. Помолчав вдоволь, братья свели коней своих ближе друг к другу и заговорили о чём-то неразборчиво. Как и отроки на козлах. Показалось, прозвучало в разговоре княжичей имя стрыя мельком. Видно, и они чувствовали скорое окончание их мытарств общих — а там им тоже домой возвращаться, забирать то, что по праву крови им положено.

Радим покосился на хрипловато сопящую челядинку, обвёл взглядом остальных и к Елице приблизился.

— Скажи, Еля, у тебя был другой мужчина за это время? — он выразительно посмотрел в спины княжичам, явно давая понять, о ком говорит.

Она повела плечами — таким холодком неприятным пробежался от шеи вниз его вопрос. Подняла взгляд на мужа — и заметила в нём незнакомую доселе сталь, стылую стену обиды и отчуждённости. Стало быть, не прошли годы рядом с Диминой бесследно. Боянка шевельнулась было, вздохнула но снова замерла.

— Тебе о ком сказать? — Елица сжала руки на поводе. Сильно, до того, что пальцы онемели. — О тех, кто по воле моей был?

Радим озадачился, кажется. Качнул головой:

— А о ком ещё?

— Тогда никого не было.

Она отвернулась, не желая больше ворошить. Да только супруг, кажется, ответом её сдержанным вовсе не удовлетворился — лишь разгорелся желанием всё разузнать пуще.

— Что же, сказать хочешь, что кто-то из них силой тебя взял?

Ощутимо навострили уши отроки на облучке, хоть и продолжали, кажется, тоже разговаривать о чём-то своём. У них заботы тоже есть: за долгими дорогами за отлучкой из детинца могли они подрастерять навыки, что пригодятся им осенью на Посвящении. Обиднее ничего нет, как ещё год в отроках на побегушках носиться. От том они сейчас и судачили ворчливо.

— Не говори чепухи, — Елица и сама подивилась тому, с каким раздражением это сказала.

Едва удержалась — видит Макошь, не даст соврать Перун справедливый — не уехала вперёд, под защиту княжичей. Ведь душу сейчас расспросами вынет, не подождёт, как наедине можно будет остаться и всё выяснить. Да и не хотелось пока с ним с глазу на глаз оказываться. Уж неведомо, почему.

— Почему же чепухи? — чуть повысил голос Радим. — Они в Велеборск врагами твоими приехали. Могли и сотворить что худое.

Брашко вовсе смолк, не вытерпев, и обернулся, обдав его угрожающим взглядом. Уж довелось убедиться, как рьяно он может кинуться на защиту Ледена, которому служит верно, и на защиту Елицы тоже. Но она подняла руку, взмахом заставляя его смолчать.

— Врагами они пришли, — согласилась. — Но только знаешь, что я поняла, как с ними познакомилась? Что близкие люди, которых ты роднёй считал, могут принести гораздо больше бед, чем чужаки. Как и те, кто другом назывался. А Светоярычи…

— Я вижу всё, — прервал её Радим.

Голос его вдруг осип, он прочистил горло, но так больше ничего и не сказал.

Туча, которая угрожающе накрыла Дажьбожье око, словно ладонью, в меховую рукавицу одетой, и правда проплыла, тяжко ворочаясь в вышине, мимо. Снова хлынул полуденный свет на тропу, ослепил, обогрел до жара по шее, до струйки горячего пота между лопаток. Защипало уже заживающие порезы на спине и груди. Зажмурилась недовольно Боянка, которая проспала почти всё утро даже в неудобной позе, не обращая внимания на то, как мотается порой её голова, когда подскакивает телега на очередной колдобине. Заморгала вяло, потёрла глаза сонные.

— Далёко ехать-то ещё? — спросила на зевке.

— Скоро уж, — бросил Радим.

Осерчал он заметно — ещё пуще того, что утром было. Видно, чем долше без чар находился, тем сильнее наваливалось на него осознание того, что Елица все пять лет эти своей жизнью жила — без него. И случаться с ней могло разное. А вот принять пока эти мысли не мог. Но молчал хотя бы — и то хорошо.

Скоро и правда доехали до Яруницы. И хоть прошло времени всего ничего с того дня, как останавливались они здесь, а будто жизнь целая прошла. Послали Радая к старосте — предупредить, что гости у него снова в веси. Тот умчался скоро, а все стали помалу в избах устраиваться. Пока лошадей распрягали, снедь доставали кой-какую — обедню пора справлять — и не заметили, что долго отрок задержался. Лишь когда захлопотали уже женщины у печи да над Божьей ладонью, накрывая, так и спохватился Чаян, что подручный его запропастился.

— Да до Макуши уж десять раз можно было сбегать, — проворчал, в очередной раз во двор выглядывая.

Но отрока всё не было. Леден уж собрался Брашко за товарищем вслед отправлять — а то и разузнать, куда того нелёгкая, каким ветром унесла, да не пришлось. Вернулся Радай — и как ни прятал лицо, а даже издалека было заметно, что чья-то тяжёлая рука подбила ему правый глаз. Пока он только припух чуть, набрякла под ним кожа, но уже и краснота расплывалась. Боянка охнула и потащила парня назад, во двор — холодную, намоченную в колодезной воде тряпку приложить. Да Чаян остановил:

— Ты сказывай наперёд, что случилось, — обратился к расстроенному и злому отроку. — Или упал нечаянно на дороге — прямо на камень?

— Скорее уж девицу какую бойкую в углу прижал. Или жених у неё оказался бойкий, — усмехнулся Леден.

Даже Радим хмыкнул: кажется, лишь к отрокам княжьим он нарочной неприязни в душе не таил. Да поддёвки мужицкие Радая вовсе не ободрили и не развеселили.

— Староста сказал, придёт нынче к вам, — бросил он уже от двери самой. — Говорить будет. О дочери своей.

И ушёл вместе с Боянкой — а Чаян едва похлёбкой крапивной не поперхнулся. Сглотнул, точно яблоко целое, и переглянулся с Леденом. Но по лицу того только насмешка пробежала: предупреждал, мол, тебя беспутного. Смятение старшего длилось и вовсе недолго: не успел ещё отрок вернуться, как он уже продолжил трапезу, неловко прерванную, как ни в чём не бывало. Лишь глаза всё от Елицы прятал, хоть она больше не собиралась ни в чём его упрекать. Это он должен думать о том, как вести себя, в чем усмирять — а она только решать, как к тому относиться.

Оказалось, что глаз Радаю подбил, крепко изловчившись, старший брат Озары. Удержать его от ссоры с отроком не смог даже отец — вот и сцепились ненадолго, помяли друг другу бока и траву во дворе под причитания девушки, которая носилась вокруг них, словно квочка, пытаясь вразумить.

— Ладно, он, лапоть, а ты чего ввязался? — покривил Чаян губами на его сказ.

— Дык он псом блудливым тебя назвал, — Радай потрогал припухлость на скуле, которая, несмотря на все усилия Боянки, становилась только больше.

— Так то он меня назвал, а не тебя, — княжич махнул рукой. — Пусть мне в лицо о том скажет, сопляк.

Елица после все ж подозвала к себе Радая и нашептала над ним заговор несложный. Синяк всё равно будет, да пройдёт быстрее. После обедни Радим ушёл по своим делам — к знакомцу своему, договариваться насчёт того хозяйства, что осталось подле избы. И стало немного как будто легче. Разум вяло принимал мысль о том, что он снова рядом. Но на место недоумения и испуга, коим обернулась новая встреча с ним, приходило уже спокойное осознание и поиск постоянный решения, что теперь делать.

Да не вернулся он ещё обратно к дружинным избам, как пожаловал Макуша с сыном своим и мужами двумя крепкими — на вид то ли братья его, то ли ещё какие родичи. Елица, услышав шаги, выглянула во двор — и только успела заметить, как прошли они мимо — да прямиком к избе, где мужчины расположились на отдых и ночлег.

Она метнулась обратно, захватила повой и, на ходу закрепив его лентой вкруг чела, заторопилась следом за ними. Видно, намерения у Макуши были дюже серьёзные — и не волновало его совсем, что с княжичами говорить придётся, а не с обычными селянами.

Не успела ещё Елица добежать до соседней избы, как едва не наперерез ей выскочила бегущая сломя голову Озара. Они почти столкнулись — девушка всхлипнула тихо, успев отшатнуться.

— Стой, не ходи туда, — остановила её Елица, схватив за локоть.

Озара вырваться попыталась, протащив её несколько шагов за собой — уж какая сила её гнала. Но после остановилась, приложив ладонь к губам, как услышала резкие голоса, грянувшие из сеней.

— Так ведь разругаются, — с подвыванием тихим возразила она. — Вон, отроку вашему уже досталось.

Елица развернула её к себе лицом. Посмотрела в глаза, слезами налитые — того и гляди разрыдается.

— Не тронут княжичей. Не совсем уж неразумный твой отец. Да и не силой Чаян тебя взял. Так ведь? — Озара закивала рьяно. Елица погладила её по плечам. — Что ж ты… На что надеялась?

— Ни на что… Просто, — дочь старостова закрыла лицо руками и всё ж расплакалась тихо. — Не знаю, как случилось такое. Как будто русалья кровь в нём. Не иначе.

Елица вздохнула и подтолкнула её в спину слегка. И правда ведь...

— Нет в нём русальей крови. А тебе думать надо было лучше. Иди в избу — Боянка тебе отвара с липой даст. А туда не суйся.

Озара поплелась молча к женской избе, всё утирая слёзы с щёк, шмыгая носом громко. А Елица поспешила дальше. Застала она самый разгар совсем уж неприятного разговора. Никто не сидел спокойно на лавках — все стояли друг напротив друга, словно и правда сейчас повыхватывают кто что — кто топоры, кто мечи — и порубят друг друга насмерть. Напряжение читалось в позах мужей. По лицу Чаяна блуждала гримаса страшного, горячего гнева.

— А я говорю, женись на Озаре! — видно, в очередной раз выкрикнул Макуша, и один из спутников его шагнул вперёд с угрозой. — А то ишь какой. Княжну невестой своей нарёк перед всеми. А сам втихую девок жмёт в углах. Она-то хоть знает? И не пучь на меня свои зенки бесстыжие!

Чаян перевёл взгляд на Елицу, которая так и встала на пороге, ещё по лесенке не спустившись. Все, как один, мужи обернулись на неё — и по губам Макуши пробежала улыбка злорадная. Не удержал.

— Знала я всё.

Елица сошла всё ж в хоромину. И староста как-то притих сразу, опустили плечи напряжённые его родичи. Леден, что позади брата стоял, вцепился взглядом в неё, ожидая как будто чего-то. Следующего слова её, словно могла она именно в этот миг решение своё перед всеми высказать: станет женой Чаяна или нет. А уж то, что и без того мужняя — как будто все позабыли.

— И что ж скажешь теперь? — уже не так громко, с оттенком почтительности в голосе, поинтересовался Макуша. — Разве примешь такого мужа, который будет подолы челядинкам за спиной твоей трепать?

— Он не муж мне. И не жених, как бы ни назывался, — Елица остановилась между мужчинами, обводя их взглядом. — Коль назову его так — то известно станет. А что до Озары… Она тоже виновата, раз позволила себя взять. Никто её не неволил.

Староста прищурился, с каждым мигом теряя к ней своё расположение. Забурчали тихо родичи его, переглядываясь озадаченно. А Чаян вздохнул, как будто тоже надеялся, что удастся к чему-то её склонить — в горячке-то грядущей схватки с ярунчанами.

— Позволила… — буркнул староста. — Девица она неразумная. Охмурил он её. И рад.

— Неразумная? — Елица вскинула брови. — Кажется, не слишком-то она меня младше. Понёву вон носит, за хозяйством следит… Чего ж ты разума её лишил, будто дитё она? Но всю вину на Чаяна свешивать тоже нечестно, раз сама она уж за свои поступки в ответе.

Макуша и воздуха в грудь набрал. Округлились его глаза, пыхнули яростью сухой, словно пожар по траве. Но муж, что позади его стоял, опустил ладонь ему на плечо — и тот охолонул всё же.

— Учить меня ещё будешь, — махнул он рукой и вновь взор к Чаяну обратил. — Не знаю ничего, княжич. Бери дочь мою меньшицей, как способен станешь дитя зачать без угрозы для девки. В княгини, конечно, она не метит, — староста покосился на Елицу. — Куда ей. Но негоже так всё оставлять. А иначе, коль обидишь, то никто из Яруницы тебя ни в чём больше не поддержит. А там смотри, может, и князем не станешь никогда.

Он развернулся и прочь пошёл, махнув рукой своим. Те побросали в княжичей тяжёлые взгляды, словно камни, и за ним пошли, ничего не говоря, не угрожая попусту — староста и так всё сказал. И признать надо — справедливо рассудил.

Елица прошла дальше в хоромину и села устало на лавку у стола. Чаян подошёл, опуская наконец руку, которую на оголовье меча всё это время держал. И слов у него, видно, не находилось теперь — да и что тут скажешь? Забава мимолётная нехорошо обернулась. Да меньшицу взять себе — не самая большая беда. Другое дело, как мириться с тем станет та, кто княгиней его будет.

— Видишь, поплатился я, Елица, — вздохнул княжич, садясь рядом.

Леден хмыкнул громко, не сводя взгляда с неё пытливого, острого, словно кромка ледяная. Он резал на куски этим взглядом всегда. С самого первого дня, как встретились. И чем дальше, тем порезы становились всё глубже. Чаян не ранил так своими словами и поступками. А Леден и молчал, кажется, и не подходил почти — а всё равно терзал.

Елица повернула голову к старшему Светоярычу, окунулась в тёплые серые воды его глаз — словно залечила рубцы свежие. Так виновато он смотрел, с таким сожалением — что и хотелось-то злиться, не верить ему, а не получалось. Слегка успокоив взволнованное сердце, она встала и покинула избу. Застала ещё у себя Озару, которая сидела у печки и тряслась мелко, словно не лето тёплое на дворе было, а лютая служа. На коленях держала она кружку опустошённую, смотрела перед собой неподвижно. Боянка хлопотала, застилая лавки на сон, и косилась на девицу опасливо. По лицу её пронеслась облегчённая улыбка, как увидела она возвернувшуюся княжну.

Озара тоже ожила, вперилась в неё с ожиданием и, видно, по лицу поняла, что всё окончилось не так скверно, как она успела себе напридумывать.

— Иди домой, — бросила ей Елица. — А то ещё отец тебя потеряет — только хуже станет.

Не хотелось ни о чём с ней говорить, ничего объяснять: от отца всё узнает. Та и спрашивать ничего не стала — поставила кружку на стол и ушла спешно.

Так недолгий спор с Макушей вымотал — только и осталось, что спать поскорей улечься. Боянка предупредительно подогрела воды к умыванию и рубаху чистую на ночь достала. И только накрывшись одеялом тонким и смежив веки, Елица вспомнила, что не знает, когда вернулся Радим и о чём со знакомцем своим договорился. Да уже всё равно было — чай, не маленький.

Только долго поспать не удалось. Ворвался в сладостную мглу сна сначала шум отдалённый, затем и рокот голосов — встревоженных, громких. Огонёк тусклый пробился светом сквозь сомкнутые веки. Елица вздохнула, прикрывая лицо ладонью, надеясь втайне, что это просто обрывок сновидения. Но нет — гомон только возрос, топот торопливый окончательно выдернул в явь.

— Буди княжну! — резкий приказ заставил и вовсе встрепенуться.

Елица села, натягивая одеяло до подбородка: перед ней, всего в паре шагов стоял Леден, растрёпанный, злой, что шершень. Чего-то голос и звучал гудением в голове сквозь сон. За спиной его, сжимая в руке светец, стояла Боянка, уже собираясь, видно, его останавливать.

— Мужа твоего притащили, — дюже нахмурив брови, бросил княжич и назад повернул. — Полудохлый. Но не ранен никем, кажется. Думаю, ты поймёшь, что с ним.

Боянка только в сторону успела отпрыгнуть, пропуская его. Спохватилась быстро, подала Елице плащ — плечи накрыть — хотела и сама за ней увязаться, да та остановила её.

Леден уже почти дошёл до мужицкой избы, как Елица его нагнала. И показалось, серчает на неё за что-то, хоть ей впору обиду таить на него. Да пустое это всё: не ко времени выяснять и спрашивать, отчего он и смотреть на неё не желает.

Внутри оказалось шумно и немного суетно. Хлопотливый Брашко всё ж хотел, видно, чем-то помочь, но не знал, чем, и оттого выглядел растерянным, стоя посреди хоромины и не зная, куда себя деть. Радай сидел на своей лавке, поглядывая на всех сонно и зло. Только Чаян о чём-то говорил с мужиками, которые, видно, Радима и притащили. Тот лежал теперь недвижимый на лавке, самой дальней от печи и выглядел даже не хворым, а и вовсе мёртвым.

— Вы точно брагой его не напоили вусмерть? — Чаян кивнул вошедшей Елице и снова отвернулся.

Ярунчане забубнили обидчиво, что де нашли его вообще на улице, а уж что с ним теперь делать будут да как в себя приводить, это дело не их. А после к двери направились, один за другим обшаривая едва одетую Елицу взглядами. Она подбежала к лавке, где лежал Радим, присела на край, вглядываясь в его спокойное и бледное до зелени лицо. Почти неосознанно она зашептала заговор, открывающий все силы его, дающий почувствовать переплетение живы и направить в нужное русло. Начала — и едва не ахнула. Думала ведь, что со смертью Димины сошли все чары с Радима, а оказалось, что, угодив в мир Навий, она за собой теперь и мужа тянула. Ведь он, как ни крути, связан с ней обрядом: сильным, свершённым на том самом капище — а значит и крепким. Гораздо крепче обычных. Ещё и соитием он был сомкнут, похоже. От мысли такой невольный жар к щекам бросился, словно довелось ей подглядеть воочию, как муж её с другой любится.

— Так что с ним? — от прозвучавшего над плечом голоса Ледена Елица едва на месте не подпрыгнула.

Моргнула невидяще и голову к нему повернула. Смотрел он спокойно: верно, здоровье Радима совсем его не беспокоило — просто интересно было, отчего тому вдруг дурно сделалось.

— Приворот не отпускает.

Княжич обернулся к брату, который близко не подходил и ничего не спрашивал. Да и чему удивляться: до жизни мужа Елицы, который и без того как будто мёртв был, сейчас нет никому дела. Помрёт — только плечами пожмут. Не было его — да и не надо.

И оттого злость страшная обуяла, хоть и понимала Елица всё. Понимала, что за соперника Чаян Радима держит теперь, а она только пуще всё усложняет тем, что обручье ему не отдала. Да не могла она рубить сгоряча, в себе так и не разобравшись, не поняв до конца, чьему велению следовать: разума или сердца. А возьмись размышлять над тем — так всё недосуг, что-то да случается не вовремя.

— Так ведьма, кажется, померла, — развёл руками младший Светоярыч. — Своими глазами видел, как прахом обратилась.

— А чары её на нём остались некоторые, — Елица махнула Брашко, подзывая. — Я не заметила тоже. По незнанию.

Тот подбежал и выслушал наказ раздобыть у баб местных аира болотного и пустырника — сделать настой, что помог бы оборвать последние нити приворота, наложенного Диминой на Радима так давно, что уж въелся он в нутро его, словно хвороба какая страшная. Парень кивнул и умчался — не смотри, что ночь на дворе — а надо.

— Так почему на нас не остались? — всё не отставал Леден.

Как будто отходить не хотел и на шаг. Приглядывался всё подозрительно к Радиму — словно думал, что тот притворяется, а то и вовсе что худое задумал.

— С вами совсем другое было. Просто снадобье хитрое. А тут…

Она вздохнула и жестом попросила княжича отойти хоть немного. Давил он на неё своей близостью — что мысли все нужные разбегались — где уж на словах сильных сосредоточиться?

— Может, я могу помочь?

Но Елица только повторила взмах рукой и склонилась ближе к Радиму, рассматривая его и понимая, что отвыкла совсем. Отвыкла от его лица, от волос чуть вьющихся и всегда немного взлохмаченных. От дыхания его, от губ, с которых оно срывалось сейчас слишком спокойно. И вспомнить бы, как целовал её когда-то, как блуждать мог руками полночи по телу её — чтобы больший вес заговору отворотному придать — а не могла толком. Или не хотела? Не хотела больше былое ворошить, не хотела взывать к памяти тела: померкла она тоже давно.

Она прикрыла веки, чтобы не пускать в голову размышления лишние, и зашептала прямо над ним, медленно поглаживая жёсткую ладонь пальцами:

“Помогите, Мать Сыра Земля, Мать Матерей и Мать Мёртвых (здесь Макошь, Лада и Морана — прим. автора). Не дайте сгинуть-погибнуть мужу моему, обрядом со мной связанному, кровь мою девичью принявшему. Травы чистые, в поле и у реки собранные — примите тяжесть воли чужой на себя. Возьмите на себя всё гадкое, наведенное, привороженное, с подкладом принесенное, дурным словом посланное, лихим взглядом провоженное. Будь хоть девицей, будь хоть старухой, будь хоть мужиком, будь хоть сестрою, будь хоть братом, будь хоть свекровью. Пеплом обратятся нити повязанные, водой разольются-расплещутся без следа. Отпустит рука недобрая, хватка сильная. Крепко моё слово, словно Алатырь-камень. И не будет ему препон на пути”.

Склонилась Елица ещё ниже и губами прижалась к челу Радима, наполняя его тело волей своей. Волей Богинь, что не допустили бы злой волшбы, коли имели бы на том капище прежнюю силу. Нависла тень позади. Елица, хоть и не видела, но почувствовала так, словно туча влажная над головой встала.

— Верну тебе его. Помогу, — голос ровный, словно скол с глыбы ледяной, приложился к спине, пробирая до самого нутра промозглостью. — Только затем, чтобы Ледена отпустила.

— Не трожь жрицу мою, — ответил тут же другой голос, тёплый, что озеро в серёдке лета. — Не в твоей власти она.

Тихий вздох-смешок прозвучал, будто иглой в сердце впился.

— Все они в моей власти. Живут, ходят, едят, любятся. А путь у них один.

Взметнуло косы тяжёлые сильным ветром, который ознобом пронёсся по шее — и всё стихло. Елица вдохнула, отстраняясь от Радима, и выпрямилась. Дыхание металось в груди, не успокаиваясь никак. И в затылок явственно упирался взгляд чей-то. Она повернула голову медленно, боясь рассыпаться на крупинки мелкие. Чаян смотрел на неё со своего места, а вот Ледена не было — ну и хорошо.

Примчался скоро Брашко: не успела Елица ещё в себя прийти совсем. Принёс травы нужные — и тут же она приготовила из них настой: обтёрла им виски Радима, шею, грудь — а остальное оставила, дать напиться, как очнётся.

Встала, едва переставляя ослабевшие ноги, и подошла к Чаяну, который всё это время так и наблюдал за ней молча.

— Я посижу тут у вас. Подожду, — прошептала, не уверенная, что княжич её услышал.

Тот подскочил вдруг, словно что-то его встревожило резко. Сомкнулись руки его сильные на талии, а грудь широкая вдруг в лицо будто сама по себе ткнулась. Елица повисла в объятиях Чаяна, понемногу понимая, что просто упала на него, а он и встал, увидев, как валится она.

— Ложись, — заговорил он мягко и успокаивающе. Помог опуститься на лавку, придерживая, кажется, чуть крепче, чем нужно. — Радай! Чего сидишь моргаешь, воды поднеси!

Затопотал отрок, торопясь выполнить приказ. Елица вытянулась на ложе княжича, водя медленным взглядом по его лицу.

— Не беспокойся, — улыбнулась. — Всё пройдёт.

И такая тяжесть неподъёмная навалилась сверху, будто землёй её вдруг засыпало. Только почувствовала она, как Чаян стал гораздо ближе — и тепло его живительное, щедрое, сила живы его полились словно потоком могучим. Окутали, освобождая от немочи.

— Отдыхай, княженка моя, — коснулись его губы щеки легонько.

А после прижались в поцелуе ласковом к губам — и Елица уснула.