ГЛАВА 11

Покидало войско остёрское Велеборск. Велением князя нового — Знаслава — сворачивали лагерь, грузили обозы длинные — в обратный путь отправляться. Не считал больше нужным стрый княжичей силою город удерживать, да может и правильно: Елица уж давно с ними добровольно ездила, и сама, кажется, прониклась рвением этим — Сердце отыскать во что бы то ни стало. А сына Зимавы и вовсе убили, помыкать больше и некем. И хоть всегда желал воевода остёрский Буяр поскорее земли эти покинуть, а и он теперь ходил по детинцу смурной. Как ни мало выглядывала Зимава во двор, а всё равно то и дело замечала его, покрикивающего сердито на гридней и кметей, что тоже в дорогу готовились.

Когда-то, помнится, хранилась в голове мысль, что, как доведётся Радана забрать, так и от Буяра избавиться можно: уговорить, подкупить, убить в конце концов. И то, что Доброга, который с чужим воеводой уже успел и нравами сойтись, о том думал, ни Зимаву, ни Эрвара не волновало. Пусть бы остёрцы пробивались снова в город, через стены толстые и высокие, по своему разумению. Один раз она уже пустила неприятеля, хоть и могла того не делать. Второй раз такой ошибки она не совершила бы.

Да всё поменялось в один миг. Как не стало Радана — и мир весь померк как будто. А что там в нём теперь деется — всё равно.

Только после узнала Зимава, что уехала в Логост Вышемила — и ни тени сожаления не качнулось в душе. Что не поговорила с ней напоследок, не объяснилась. Там ей, верно, будет лучше, подле родичей, где и пригляд другой, и забота. И с отъездом её ничего не поменялось, не стало пусто в детинце — он опустел лишь со смертью Радана, хоть и не жил тот здесь уже давно.

Зимава сидела в хоромине своей какой уж день кряду — не считала. И не выходила никуда, не ела почти ничего — только то, что могла всеми силами запихнуть в неё Оляна. Она не чувствовала вкуса, не понимала, уходят её силы или нет. Словно варилась в киселе из дней, что то ли бежали, то ли плелись друг за другом. Лишь яркой вспышкой в непрерывной гулкой серости возникал время от времени Эрвар. Говорил что-то, гладил по плечу — но слова его и доносились до слуха, а отклика никакого не находили. Она отвечала даже, будто кто другой за неё это делал — варяг вздыхал, оставаясь ещё подле неё, а после уходил.

А она всё думала, что ей делать дальше, как быть, когда вся жизнь разрушилась до основания, ничего в ней не осталось: ни мужа, ни возлюбленного, которого она так жаждала заполучить и не смогла, ни сына. Смотрела в окно терема женского, на землю притоптанную, лишь едва подёрнутую зеленью чахлой травы, и качалось внутри желание просто броситься вниз. Но что-то ещё держало. Может быть, страх.

Он теперь накатывал на неё вовсе нежданно, когда и причин-то не находилось. Просто вмиг холодело всё тело от пота липкого, начинало сердце колотиться неистово, тошнота подкатывала к самому горлу. И совладать с этими дикими всплесками не было никаких сил. Казалось, что всё это не с ней происходит, что кто-то другой владеет её разумом, который чудом замер на грани безумия.

Никогда ещё Зимава не ощущала себя такой слабой и никогда не цеплялась за обрывки былого так сильно. И всё перекатывала в мыслях вину свою за всё, что случилось — а та словно нутро ей в труху перемалывала. Пыталась она понять, как так могло случиться? Как она допустила такое? И всё яснее с каждым днём, сначала в дороге из Калиногоста, а после и здесь, в родных уже стенах Велеборска, осознавала, что не сама она к тому пришла — подтолкнули её умело, исподволь.

И потому каждый раз появление в горнице Эрвара, который так незаметно подбрасывал ей в голову свои мысли после смерти Борилы, кололо её, словно копьё острое, блестящее. И переворачивалось каждый раз что-то в груди, как видела она его: сильного, устрашающего — и красивого, какой-то особой, грозной красотой. Присматривалась пуще, словно заново с ним знакомилась и ждала, что снова поведёт он её по ему удобной тропке...

Всё ж отбыли в Остёрск воины Буяра. Зимава не спустилась на крыльцо — хотя бы вслед им посмотреть. А после зашла и Оляна, как закрылись за ними ворота.

— Поешь чего сегодня или снова свиньям выбрасывать? — она посмотрела на стол, где так и остыла обедня, к которой никто не притронулся. — Заморишь себя совсем, — заворчала пуще, остановилась за спиной и нависла, словно совесть собственная. — А ты молодая ещё. Сама говорила: и дитя родить можешь, и мужчину привлечь любого, какого пожелаешь...

Зимава хмыкнула громко — сама от себя не ожидала. И вышел этот звук, верно, самым живым за все эти дни.

— Привлекла уже одного. Да не задержался он надолго, — она повернулась к опешившей подруге, окинула её взглядом, словно вечность целую не видела. — Подолом задранным, ляшками голыми никого не удержишь. Жалко, поздно спохватилась я.

— Дура была, — жестоко уронила Оляна.

— Дура, — согласилась Зимава, ничуть на неё не обидевшись. — И Эрвара слушала тоже не от большого ума. Потакала его прихотям. Думала, мои они тоже.

— Ты Эрвара не вини, — махнула рукой женщина. — Не хотела бы, не поддалась. А он — мужик — он по-своему решать всё научен.

Зимава привстала даже с лавки, неожиданно разгневанная словами подруги. Ни капли утешения, мягкого согласия: лишь бы горемычная княгиня не переживала так. Она, как и всегда, говорила, что думает. Потому-то и сдружились они однажды. А вот теперь открытость её только раздражала. Будто била она по самым больным местам, по тем, где чувствовала Зимава свою собственную слабость. Но всё ж усмирила она вспыхнувшее вдруг негодование — и села обратно.

— Что, уехали остёрцы? — решила поговорить о другом.

Оляна тут же расслабилась, продолжая всё ж присматриваться к ней с любопытством, словно нынешнее настроение княгини очень её удивляло, и не знала она, чего в следующий миг ожидать можно.

— Уехали, слава Богам, — села напротив, снова покосившись на уже начавшую заветриваться снедь.

Зимава покивала медленно, встала, прошлась неспешно, разминая ноги. До того ослабшие, будто она и вовсе всё это время на той лавке и просидела, не сдвинувшись ни разу. И внутри словно воздух прохладный разворачивался освежающей волной. Отбыли остёрцы наконец. Всем войском своим. Оставили в покое — и несказанно легче становилось от мысли такой непривычной.

И как будто не было их здесь никогда, а всё равно получилось так, что след от встречи с Чаяном и от всего, что случилось после, остался до самой смерти.

Но с того дня, как покинули люди Буяра Велеборск, как пропал из виду их лагерь, оставив на земле лишь глубокие подпалины кострищ и вытоптанные напрочь дорожки, Зимава как будто в себя приходить начала. И думалось теперь всё чаще, как дальше быть, не оставаться же на милость и жалость Елицы. Не возвращаться же в Логост! Только здесь осталось всё, что ещё могло вернуть к жизни, что могло бы поддержать на пути из этого затянувшегося кошмара.

И пока Елица, теперь уж, верно, полноправная наследница Борилы, не вернулась, ещё есть время обдумать свою дальнейшую судьбу. Вот только избавиться бы от дыры этой внутри, в которой будто бы ветер ледяной сквозил. И которую нечем было теперь заполнить.

Как узнал Эрвар, что княгиня наконец сбросила неподвижность, которая сковывала её внутри и снаружи все последние дни, так сразу и осмелел пуще. Уж раньше-то он не позволял себе слишком часто наведываться в покои Зимавы, появлялся рядом только когда звала она или когда нужно было сопроводить, на людях появиться подобающе. А теперь ни на кого не оглядывался: уж неведомо что о себе возомнил за то время, что она его не прогоняла — просто сил не находилось. Да и всё равно было, признаться. Казалось ей сквозь смрадную тьму невообразимой потери, что только за него ещё, за привычного стража подле, продолжает цепляться разум. А не станет его — и Зимава тут же сойдёт с ума.

Но теперь Эрвар всё больше давил на неё, как только появлялся в горнице. Словно перестал осторожничать и сдерживать волю свою, которой незаметно подчинял с тех пор, как погиб Борила. Только чего ещё ждёт от неё, неизвестно: куда ни глянь, всюду опростоволосились.

Да нынче с утра казался Эрвар как будто задумчивее, чем обычно, и пришёл с просьбой вовсе неожиданной: о таком никогда не испрашивал. И сам говорил однажды, что просить ни о чём не станет, а только возьмёт, что нужно ему. А тут вошёл тихо, кивнул Оляне, которая помогала Зимаве на прогулку собраться: та теперь хоть и нечасто, а стала горницу свою покидать. Подруга, словно сговорились они заранее, вышла, а варяг приблизился — и был его взгляд, что жалил порой острой сталью под снегом бровей, сегодня спокойным, но неуловимо выжидательным.

— Я рад, что ты не похоронила себя совсем, Зимава, — заговорил он как будто издалека.

— Может, просто курган хочу насыпать себе повыше, — она усмехнулась. — Что ты ходишь всё вокруг да около, Эрвар? Вижу ведь, что-то беспокоит тебя.

— Беспокоит.

Он остановился напротив, обхватил ладонями лицо её, чуть приподнимая, чтобы на него смотрела, пусть и хотелось взгляд спрятать. Ходили на щеках его желваки резкие, а руки были такими горячими, что казалось, непременно останутся ожоги от них. И в глубине его глаз плескалось что-то неведомое, что хотелось разгадать немедленно — и страшно было — не принять всё же.

— Пройдёмся в саду? — Эрвар опустил Зимаву.

В груди льдом пронеслось разочарование и злость: что ж задумал такого? Что ещё предложит опасного?

Зимава кивнула только и пошла за ним следом.

Пока спускались во двор — всё в спину его глядела, представляя, как перекатываются при каждом движении мышцы на ней под рубахой. И так ясно перед взором это предстало, что аж душно стало на миг. Захотелось повой сдёрнуть, обмахнуться. Да Зимава укорила себя за мысли такие: и вовсе неспокойно было от того, какие чувства разорванные обуревали её. Никого в детинце не осталось ближе него. Но и прогнать варяга хотелось жутко. Может, и стоило это сделать ещё тогда, как первый раз он показал свою тягу к ней.

В саду было тихо, как и всегда после отъезда Елицы. Словно детинец не жил вовсе без неё, а последними скверными вестями и вовсе прибило всех к земле самой. И пахло уж, оказывается, не яблоневым цветом, что уже давно опал, а липой, нагретой Дажьбожьим оком, что продолжало буйствовать какой день кряду.

Эрвар прошёл немного вглубь сада, подальше от глаз чужих, на которые можно было бы налететь. А после шаг приостановил, как скрылись они в самой тени, среди ветвей и густой поросли черёмухи молодой.

— Уезжай со мной, Зимава, — проговорил на выдохе, как поравнялась она с ним. — Что держит тебя здесь теперь?

Она остановилась, а Эрвар сделал ещё несколько шагов дальше, не заметив. Уж так был в мысли свои погружён. Обернулся, наморщив лоб, и оглядел её едва не с испугом — удивительно! Знать, маялся он эти дни, что в забытьи своей боли она провела, не меньше её, да по-своему.

— Что держит? — она задумалась о том снова. — Может, и ничего… Но почему ты решил, что уехать с тобой захочу?

— Разве хочешь престол сохранить? Так Елица теперь ему хозяйка, хоть и веча не было ещё. А как мужа нового в дом этот приведёт. Да ещё и княжича… — по губам Эрвара поползла едкая улыбка.

И тем более не по себе становилось от того, что улыбался он вообще очень редко.

— А кто, побывав уже княгиней, не захочет ею остаться, скажи мне? — Зимава пожала плечами и пошла дальше.

— Путей у тебя к тому немного осталось, — варяг пропустил её вперёд себя и последовал за ней чуть позади.

Она вперилась в тропку под ногами, усыпанную потемневшими уже лепестками яблони.

— Ты говорил, что пойдёшь на всё, что я тебе ни приказала бы, — проговорила задумчиво.

— А ты хочешь приказать? — послышался тихий смешок. — Нет, Зимава, не думаю я, что теперь по твоему велению на всё пойду. Одно дело в бой кинуться с мужиками, с воинами сильными. А другое — против баб воевать. И видеть, как детей убивают.

Она повернулась к нему резко, прищурилась — и Эрвар встал на месте, едва на неё не налетев.

— Так не ты разве повинен в том, что Радана не уберёг? Я ведь самое ценное тебе доверила.

— Я во многом могу быть виноват. Но не в том, что ты на плечи мои свесить хочешь. Радана случайно стрелой зацепило!

Прогромыхал его голос рассерженный на весь сад — да так, что птица где-то с ветки вспорхнула, ещё мгновение назад заливаясь трелями в глубине зарослей. Всё вокруг смолкло как будто. Даже отдалённый шум в детинце, который стихал только к ночи, да и то не совсем. Зимава шарила взглядом по лицу варяга, перекошенному гневом, и казалось, что скрыть он хочет что-то за напускным негодованием. Уж не нарочно ли Радана убил? Чтобы освободить Зимаву ото всех привязанностей, чтобы смогла она навстречу ему скорее шагнуть — от отчаяния или в поисках утешения. Не зря ведь заговорил об отъезде. Словно перестал уже верить в то, что можно побороться с судьбой.

— Конечно, случайной, — Зимава кивнула, отворачиваясь. — Прости. Но не слишком ли ты рано просишь от меня ответа?

— А кто тебе ещё заступой сейчас станет? Кто может дать жизнь хорошую, пусть и не ту, к которой ты привыкла. А там… — он помолчал и подошёл со спины почти вплотную. — Там утихнет всё, Зимава. Я сделаю всё для этого.

Ладонь его на талию легла, погладила медленно, но с напором ощутимым. В груди что-то вздрогнуло и упало, оборвавшись. Зимава прикрыла глаза, коря себя за то, что не может остановить его в этот самый миг. Просто не хватит сил. Как он умел так? Волю свою обрушивать на неё мгновенно, чего бы ни добивался: близости ли, решений ли, для него подходящих. Надо бы взять себя в руки, пока не стало поздно.

Ладонь тяжёлая прошлась по животу Зимавы, вверх направилась — Эрвар смыкал объятия неотвратимо.

— Так что скажешь сейчас? — прошептал чуть хрипло у самого уха, обволакивая собой, своим запахом резким и будоражащим, касаниями уверенными, но пока осторожными — не спугнуть.

— Коль исполнишь, что я скажу, то и подумаю, — еле ворочая языком, ответила Зимава.

— Елицу убить хочешь, — не стал он спрашивать, сразу угадал. — Не стану я её убивать.

Его рука пропала, обдав напоследок жаром вдоль пояса. Зимава вдохнула глубоко и глаза открыла, содрогаясь от мелкого озноба. Словно подступала опять к горлу самому паника, от которой никак не сбежать. Она ощущала её, казалось бы, в моменты самые для того неподходящие. Вот и теперь аж перед взором муть растеклась. Отказал. Что с княженкой этой не так, что даже воин самый верный отказывается на пути у неё становиться и вредить ей?

— Тогда забудь, — бросила она прерывисто. — Ехать мне отсюда некуда. И без тебя справлюсь.

Она пошла дальше, едва переставляя ноги. Эрвар остался на месте стоять, и шагу больше за ней не сделал, хоть и ждала она, что попытается остановить, а то и передумает сразу, ощутив, как отдаляется она.

А к вечеру, будто пеленой туманной по небу, что надвигается неотвратимо с дальнего окоёма, начала наваливаться на Зимаву тщетность уже знакомая, горькая. Разлилась по нёбу жжением, заставляя дыхание застревать в горле. То накрывала уверенность твёрдая, что с Елицей надобно справиться, не допустить её сюда возвращения, то откатывала трусливо: как совладать с заковыкой этой самой? И надо ли?

Струилась в окно прохлада тихого летнего вечера, скользила по лицу, но не освежала ничуть раскалившейся от дум тяжких головы. И мысли все в ней словно плавились с каждым мигом сильнее, растекались неразборчивыми лужицами и перемешивались, превращаясь в удивительный и жуткий вздор.

Она только краем глаза увидела, как мелькнула высокая тень рядом с ней. Остановилась, нависла тяжко.

— Зачем пришёл? — буркнула, не оборачиваясь. — Отказал ведь мне. Не хочешь послужить ещё раз, хоть и не брезговал мараться раньше.

Широкая ладонь легла ей на плечо, сдавила слегка.

— Перестань глупости опасные мыслить, Зимава, — камнем упал низкий голос Эрвара. — Не поможет это уже никому. И тебе не поможет. Ладно я, воин, наёмник. У меня руки в крови по локоть. А тебе зачем эту тяжесть на душу брать?

Она встала резко, повернулась к нему, чтобы взглянуть в безжалостные глаза его. Не жаль ему Радана — ведь не его ребёнок. Зато Елицу жаль. Но оказалось, что на лице варяга лежала теперь печать тревоги мрачной. Да только поздно он спохватился — о душе её думать, заботиться.

И казался Эрвар в этот миг таким знакомым — и другим как будто. Точно и его события последние на клочки раздербанили. И глаза его, глубокие, синие, таили теперь усталость, какой раньше в них не было.

Зимава подалась вперёд, обняла его за шею крепко и впилась губами в его губы, всегда сурово сжатые. И они встретили вдруг мягкостью и теплом, раскрылись в ответ. Сковали крепкие объятия поперёк талии, скользнули руки уверенные, надёжные по спине вверх.

— Остановись, Зимава, пока не поздно, — успел шепнуть он между жадными, один беспощаднее другого поцелуями. — Обратного пути не будет.

И тут же ртом её завладел снова, не дав одуматься и что-то ответить. Она наощупь расстегнула пояс его с оружием, дала ему упасть на пол с грохотом. Задрала рубаху — и за гашник принялась. Эрвар поймал её руки, остановил и посмотрел в глаза серьёзно.

— Не желала ведь меня раньше.

— Теперь желаю, — она вырвалась и принялась распускать завязку снова.

Сунула руку в штаны и провела ладонью по твёрдеющей плоти его, не отводя взгляда, что туманился, подёргивался пеленой вожделения всё сильнее. Она ласкала его неистово, исступленно чувствуя жажду его и наполняясь ею тоже. Скользила пальцами, сжимала. Тянулась к губам его, словно к источнику пьяному, ледяному. Другой рукой расстегнула ворот свой, распахнула, оголяя грудь, и, схватив варяга за руку, приложила к ней, заставила стиснуть. Часто и глубоко задышал Эрвар, словно вулкан у него в груди проснулся. Он схватил Зимаву едва не в охапку и потащил к лавке. Она рухнула на ложе, чувствуя, как на ходу стаскивает с неё варяг одежду. Полетела прочь понёва, за ней рубаха ненужная. Звякнули бусы тихо, разорвавшись от неосторожного движения — и заскакали стекляшки да камешки мелкие по полу. Попали под спину, перекатываясь под ней колко. Вторглись твёрдые горячие пальцы между ног, скользнули вкруг влажного, саднящего лона.

— Желаешь, значит, всё же, — рыкнул варяг.

И накрыл губы своими, ворвался языком, сминая теперь Зимаву со всей страстью, которую раньше внутри хранил. На миг оторвавшись, скинул и свою рубаху, давая насладиться видом воинского, отмеченного многими битвами тела. Он обхватил бёдра Зимавы и подтянул её к себе, приподнял чуть — и вошёл резко, вырвав из груди стон. Легли увесистые ладони на грудь, сминая, дразня пальцами окружия сосков. Он смотрел на неё, любуясь открыто, касался везде, где мог в тот миг, как брал её. А после запустил обе пятерни в разметавшиеся вокруг головы волосы, сгрёб горстями, приблизив лицо и всматриваясь в самую глубину глаз.

— Моя, Зимава. Всегда моя была. Да только не знала этого.

— Твоя, — согласилась она, уже неспособная вызвать в голове ни одной разумной мысли.

По телу будто горячие потоки носились, неистово грохотало сердце, словно выстукивая его имя. Зимава водила ладонями по груди Эрвара и плечам, впиваясь пальцами, оставляя на коже его белые полосы от ногтей. Она хотела бы разорвать на клочки его сейчас, чтобы не чувствовать такой страшной похоти, которая пожирала её. И хотела раствориться в нём. Чтобы не быть больше никогда без него.

Они схлёстывались и свивались вместе, будто упругая трава под неистовым ветром. А после Зимава словно очнулась, когда поняла, что уже лежит спокойно в собственной постели, вся мокрая от испарины. Что на бёдрах ее подсыхает семя варяга. Что блуждает по коже тонкая струйка сквозняка и ладонь Эрвара. Она коснулась губами его груди, ощущая соль на кончике языка. Стиснула пальцами упругие ягодицы мужчины, заставив его напрячься и засмеяться тихо.

— Не шали, — буркнул он, касаясь виска дыханием.

Зимава устроилась удобнее в больших объятиях, закинув ногу на его бедро, и затихла, слушая, как он дышит. Скоро угомонился быстрый стук сердца Эрвара, расслабилась рука, что лежала на талии, отяжелела.

Зимава пошевелилась осторожно, замерла снова, прислушиваясь, не разбудила ли его, а после совсем выскользнула из-под ладони, словно из-под лапы медвежьей. Эрвар вздохнул протяжно, заставив вмиг покрыться потом, но только перевалился чуть на спину, так и не размыкая век. Зимава взглянула на него ещё раз, стараясь всё ж не затягивать этот миг. А после свесилась с лавки и дотянулась до пояса с оружием, что рядом лежал, небрежно сброшенный и забытый — в ворохе мятой одёжи. Она вынула из ножен кожаных широкий нож, которым, верно, и секача зарезать одним взмахом можно, провела пальцем по лезвию, глядя, как свет лучин пробегает по нему ослепительно полосой.

Развернулась и, вдохнув, ударила Эрвара в грудь. И хотела бы убить сразу, да не попала в сердце, куда метила.

Варяг дёрнулся, распахивая глаза. Проглотил воздух — и вцепился в запястье Зимавы хваткой, которой можно и кость переломить.

— По твоей вине Радан погиб, — Зимава склонилась к нему. — Ты должен был уберечь его. Но не захотел. А может, сам убил.

Эрвар качнул головой, не пытаясь даже убрать её руку, просто удерживая воткнутый в грудь клинок.

— Я бы хотел… Уберечь.

Он разомкнул пальцы. Зимава выдернула нож и вонзила снова, глядя в его гаснущие глаза. Эрвар перестал дышать резко, уронил руку, и она сползла на постель, уже усыпанную тёмными брызгами крови.

Она оглядела себя всю: по груди и животу стекали капли алые, но темнеющие помалу, как подсыхала кровь от жара её — быстро. Зимава провела ладонью испачканной между бёдер своих, погрузила пальцы внутрь, не сводя взгляда с мёртвого варяга и боясь смутно, что вот сейчас он снова вскочит и тогда уж, верно, придушит её одним махом. Но он не дышал, вперив неподвижные, потерявшие всю синь глубокую глаза — были они теперь бездумными, как у рыбины, что на прилавке торговца валяется. Зимава схватила рубаху свою, рванула подол на две части и ворот — наискось, до пояса самого, прикрылась ей едва и выбежала прочь из горницы. Пронеслась по ходу, грянулась в дверь Оляны, отворила и ввалилась к ней в хоромину, перепугав, верно, до замирания сердца. Подруга подскочила на лавке, вытаращив глаза сквозь мутный мрак неосвещённой горницы: уже спать легла.

Зимава грохнулась на колени, едва добежав до её лавки.

— Что случилось? — Оляна тронула её за плечо и вскрикнула звонко, ощутив, верно, кровь липкую. Запалила лучину тут же, едва не роняя кремень из дрожащих пальцев.

— Дорвался всё ж, — пробормотала Зимава. — Ввалился ко мне и…

Она не сумела удержать рыданий бесслёзных, что выплеснулись из груди, в которой клокотало сейчас, болезненно вздрагивая сухое, будто лихорадочное дыхание. Снова подступала тошнота, закрутилась мутным, тугим комком под рёбрами, а по телу озноб понёсся, заставляя сотрясаться мелко, стуча зубами.

— Ты вся в крови! — ахнула Оляна, пытаясь поднять Зимаву на ноги. — Кто это сделал? Эрвар?

Та закивала только, чувствуя, что если скажет сейчас ещё хоть слово, то просто захлебнётся ими и умрёт прямо тут от невыносимого ужаса, который шевелил волосы на голове.

Оляна всё же подняла её, усадила себе на лавку и, отыскав в сундуке, натянула на неё рубаху чистую, отобрав изодранную и зашвырнув её куда-то. Бросилась было к двери, но остановилась, словно вспомнила что-то.

— Я Доброге скажу. Ты здесь будь, — и унеслась прочь, оставив Зимаву одну.

А та застыла совсем, как оказалась в одиночестве, уставилась перед собой, слушая рваный стук собственного сердца и боясь, что, коли шевельнётся ещё — оно разорвётся тут же. Кружило голову от запаха крови, от духоты, что наполняла войлоком маленькую горницу Оляны. Грохотала кровь по всему телу, покрывалась кожа потом неведомо отчего. И крутилась всё в голове мысль: как так случилось? Как поднялась рука на Эрвара? И тут же сам собой ответ находился: без него будет лучше. Всё время то, что служил он Бориле при княгине молодой, словно камнем над ней нависал, готовым упасть в любой миг и раздавить. И начал давить, как почуял, что остался без надзора княжеского, что ослабела Зимава, потеряв опору, оставшись сиротой безмужней.

Так будет лучше.

Загромыхали шаги за дверью — и в горницу вместе с Оляной вошёл спешно Доброга, только недавно разбуженный, злой, точно тур во время гона. Но увидев согнувшуюся, раздавленную случившимся Зимаву, он приостановился и подошёл уже медленнее, ступая тише и осторожнее, словно напугать лишний раз боялся.

Заглянули в хоромину гридни, да воевода им рукой махнул в сторону горницы княгининой — идите, мол. Те пропали тут же, успев только глянуть на неё с любопытством и опаской заметной.

— Ты что же, убила его, — заговорил Доброга, присев рядом.

Оляна встала у стола, цепляясь за него, точно ноги стали её вдруг плохо держать.

— Я давно ему говорила, — начала Зимава хрипло. — Что не надо меня трогать. Что не нужно мне его внимание. Как погиб Борила, так он осмелел. А сегодня вот…

Она закрыла лицо ладонями, но не разрыдалась — сил не было. Только жгучий воздух, словно зноем раскалённый, бился в груди комком. Щипало веки мучительно, но ни единой слезы не могло пролиться, давая бы облегчение.

Воевода оглядел её медленно всю с головы до ног. Посмотрел на Оляну — Зимава краем глаза видела. И напряжённо так стало вокруг, словно нить звенящая протянулась через всю хоромину.

— Ты много недоброго творила, Зимава, — вновь заговорил воевода. — Думаешь, не знаю, что и Елицу ты в руки зуличанам отдала? И Ледена, говорят, хотела порешить. И сына своего отбить — за что и поплатилась уж.

Она медленно подняла голову, прислушиваясь к его ровному голосу, словно водой холодной льющему ей на спину, текущему вдоль хребта ледяной струйкой.

— Это что ты сказать хочешь, боярин? — взглянула на него искоса, и горло снова сковало приступом новым — не вздохнуть.

— Сказать хочу, что заигралась ты, — пояснил Доброга так же невозмутимо. — Всё власть удержать хочешь, хоть и не было её у тебя никогда. А каким бы паршивцем ни был Эрвар, не поверю я ни в жись, что он ссильничать тебя решил. Любил тебя, гадину.

— Проверить хочешь? — она приподняла подол чуть, оголяя окровавленные бёдра, да воевода и не взглянул даже.

— Я думаю, что до приезда Елицы ты в детинце под присмотром моим останешься. А как вернётся княжна, так судьбу твою решит. Пожалеет, может, или палками пожелает отходить. Или виру с тебя возьмёт… Сама слово своё скажет. Не могу в застенки тебя посадить, поговорить по-другому, хоть и надо бы, верно.

— А ты не перепутал ничего, Доброга? — Зимава даже с места подскочила. — Я тут пока княгиня.

Взглянула на Оляну, которая так и стояла молча в стороне, не заступаясь за неё, не пытаясь вразумить взлютовавшего боярина. И во взгляде подруги такая тоска встала вперемешку с жалостью, что смотреть на неё стало совсем тошно.

— Ничего не перепутал, — воевода встал. — Я так решил. Но последнее слово будет за Елицей. Отмой её и позови челядинок убрать в горнице, — отрывисто велел он Оляне.

Та кивнула, провожая его взглядом, и как боярин вышел, в хоромине стало почти тихо. Только слышно было, как переговариваются кмети, кряхтя от тяжести тела Эрвара, которого они выносили прочь. Зимава снова уселась на лавку, не веря в случившееся. Воевода как будто не слышал её, решив всё заранее, и надеяться уж на его милость бессмысленно. А ждать великодушия Елицы, этой простодушной соплячки, и вовсе сил никаких нет — противно. Значит, думать надо, как дальше поступить. Остались ещё русы в дружине — значит, надо с тем, кто старшим у них теперь окажется, говорить.

Повинуясь мягкой, но настойчивой воле Оляны, скоро Зимава вернулась в свою горницу. Здесь уже было чисто, словно и не случилось ничего ещё недавно. За окном уж наливалось прозрачным светом небо, веяло свежестью, травой росистой и другой влагой — от чисто отскобленных досок пола. Челядинки справно убрали все следы крови, перестелили лавку — и пропали тут же. Можно догадаться, какие слухи теперь станут ходить по всему детинцу. Да вряд ли воевода пустит их дальше. Даже ему это вовсе не нужно.

Зимава прошлась по горнице медленно, словно оказалась здесь впервые — и все вещи, что давно лежали на своих местах там, куда она сама их поставила, выглядели чужими, ненужными. Она уже ополоснулась, смыв с себя кровь Эрвара и семя его, что с ней смешалось — но так и осталась грязной, запятнанной — там, где не дотянется ни одна лыковая мочалка, где не ототрёшь всё щёлоком жгучим. В душе. Израненной, болезненной теперь — Зимава так остро, словно спицей калёной, чувствовала её сейчас внутри.

Воевода разрешил только Оляне заходить к ней да чернавкам — под её присмотром, коль понадобится. Хоть стражу у двери не оставил — и то ладно. Никогда она и помыслить не могла, что пленницей в собственном доме окажется, да не абы какой — как было, когда появились здесь Светоярычи, которые почти ни в чём неё не неволили — а самой настоящей: ни шагнуть, ни вздохнуть без надзора.х, пусть и незримого. Кто мог бы ожидать, что так всё обернётся, что не пожелает Доброга, муж всегда к ней приветливый, вставать на её сторону? Да многое, видно, поменялось и в его мыслях тоже.

Зимава не знала, куда себя деть, смириться хотела было, погасить пламя негодования и гордости поруганной внутри — да не могла. Даже Оляна вмиг словно отдалилась от неё, да только думалось, что воевода знатно её застращал: всё ж муж её под его дланью служит — перечить лишний раз тоже дело неблагодарное.

И совсем уж можно было спятить взаперти, потонуть в приливах жутких приступов страха и паники, что стискивали сердце холодными цепями всё чаще, да хоть позволял Доброга во двор выходить — вместе с соглядатаями приставленными, вестимо. Порой и хорошо оттого делалось, легче становилось на сердце болезненном, а иногда — лишь хуже. Всё чудилось-вспоминалось, как проходили недавно этими тропками они с Эрваром вместе — и тогда дрожь ледяная по спине пробегала, не верилось снова, что нет его больше и что сама она его жизни лишила. Словно какой другой человек это сделал.

Вот и нынче Зимава плелась по тенистой тропке, слушая гомон далёкий у изб дружинных. Такой же он был, как и вчера, кажется, да и другой: чуть громче, взволнованней звучали отрывистые голоса кметей, и даже гридни за спиной явственно напряглись, вслушиваясь в них.

И стоило свернуть к ним через сад, как вышел навстречу воин из бывшей Эрваровой ватаги. Люди его многие остались служить в Велеборске, когда как другие засобирались в Логост. И осуждали они, кажется, княгиню, что вожака их убила, но слишком не серчали. Многие судили, что за деяние низкое, его и оскопить можно было бы: поверили всё ж в то, что Зимава про случай тот рассказала. Да в то, что приукрасили после здешние женщины. Остался старшим у них другой рус — Торгард, и Зимава размышляла уже над тем, как бы его к себе приблизить исподволь.

Он-то и поспешил к ней. Судя по лицу смурному — с вестями недобрыми.

— Вести худые, княгиня, — тут же выдал, поклонившись. — Гонец приехал от купца одного. Говорит, лодьи из Зулича причалили неподалёку. Воинов на берег сошло немало. И по земле тоже идут. Доброга просил передать.

Зимава так и встала на месте, пытаясь весть недобрую, нежданную в голове уложить.

— Я поняла, иди, — отослала она воина. — Спасибо.

Тот снова поклонился, скользнув по ней внимательным взглядом, и мигом из виду пропал. Забурчали тихо позади гридни, обсуждая услышанное, и от низких их голосов аж внутри всё задрожало, будто твердь под ногами закачалась.

И понемногу гроза, что нависла в очередной раз над Велеборском, застлала взор — и звучал как будто утробный грохот её в ушах. Не стерпел Гроздан потери Елицы. Не простил того, как нахально — не менее, чем он сам — Чаян забрал княжну у него из-под носа. В тот миг, верно, как возомнил уж себя зуличанин князем будущим.

И, получается, не ко времени отбыло остёрское войско. Уж, верно, прознав о том, зуличане и осмелели вконец. Но только на сей раз не Зимавин гонец им о том сообщил. Она огляделась в пустом саду, ожидая, что в любой миг на неё свалится ещё какая худая весть, они здесь, верно, за каждым кустом таятся — и пошла в горницу к себе. Теперь мужам решить, что делать с подступающими к порогу неприятелями. Высылать в бой войско, чуть окрепшее после прекращения вражды с остёрцами, или ждать, пока появятся новые враги перед взором, чтобы узнать, чего хотят они — может, вовсе и не город им нужен?

А она теперь снова с Доброгой говорить станет. Ведь лишь в ней сейчас вся власть княжеская есть, что ещё в Велеборске осталась — в глазах людей. Что бы те ни говорили о вдовой княгине. А там и с Грозданом встретиться надо. Да только в ворота нынче она пустит только своего мужа.