ГЛАВА 10

К следующему дню лишь Боянка пришла в себя совсем. Может, чары Димина на мужей наложила более сильные, то ли женщины просто освобождались от них легче, а челядинка уже вовсю помогала Елице поутру, словно совестно ей стало даже за невольный отдых. А вот остальные ещё оставались в беспамятстве тяжком.

То и дело приходилось бегать, проверять, не случилось ли худого. Леден от Чаяна почти не отходил. А Елица за Радимом приглядывала, опасаясь уж, что ему придётся сложнее всех.

Да и сама она всё никак не могла осознать, что теперь с её жизнью в очередной раз сделалось. И рада бы она к мужу найденному тянуться снова, да всё, что случилось за прошедший день, беспокойный и страшный порой, как будто овраг между ними глубокий бросало — не вдруг и перепрыгнешь. Останавливалась она порой перед его лавкой, где он лежал, будто спал — и всё смотрела на него, кажется, прежнего, такого каким помнила: только возмужал он за эти годы сильнее. Всё ж не тот, кто только из отрочества шагнул: с ним за это время тоже многое приключилось. Хоть и скверно хотела поступить Димина, а за то, что Радима она спасла, уберегла да так о нём заботилась — пусть и по-своему — её и поблагодарить бы.

Как ушёл снова после утренни Леден в сенник, Елица взялась порез проверять, как заживает. Переоделась, морщась каждый раз, как резью проходилась боль вдоль раны неглубокой, да всё ж неприятной. Пока принимались они с Боянкой за готовку обедни, зашевелился на ложе Радим. Все дела побросать пришлось, бежать к нему, даже Боянка на месте застыла, глядя на мужа княжны ожившего с неведомым страхом.

Елица опустилась на корточки перед ним, как сел он медленно, вяло, словно к телу своему сызнова привыкал. Огляделся недоверчиво, потирая лоб, а после взгляд на неё опустил.

— Еля… — выдохнул хрипло. — Как ты оказалась тут?

Он свёл брови, шаря взглядом мутным по её лицу. Неужто и правда и это забыл?

— Не помнишь разве ничего? — она приподнялась чуть, вглядываясь пуще.

— Помню, как пить хотел страшно. И женщину, которая спасла меня — помню. А после...

Он вдруг взял её за плечи и к себе поддёрнул. Елица вскрикнула тихо, как неосторожно обхватил он руками спину. Слезы на глазах выступили от боли. Попыталась она вырваться невольно — так всё заполыхало под лопатками.

— Что с тобой?

Лицо оказалось в ладонях Радима горячих.

— Всё хорошо теперь. Только… Димина…

Он покачал головой, отпуская её, и замер, понурившись. Обхватил голову руками, пронизывая пальцами волосы. А Елица повернулась к челядинке и указала на кувшин с водой: пить неси. Та встрепенулась, скинула ошарашенное онемение и быстро подала кружку полную.

— Ты посиди… — Елица погладила Радима по плечу. — Уложи всё в голове. Чары на тебе были сильные. Пять лет ты с ними жил. Немудрено...

Прозвучавшие в сенях неровные шаги оборвали поток взволнованных мыслей. Елица вздрогнула, прижимая к груди кружку. Вода плеснула из неё прямо на рубаху и, вмиг промочив ткань, потекла по коже к животу. В хоромину ввалились княжичи и отроки вместе с ними. Вялые все, будто работой тяжёлой измотанные. Леден и ночь толком не спал — всё к брату ходил, проверял. А остальные — и так ясно, отчего. Да несмотря на туман чар, который, верно, ещё не совсем выветрился из головы, Чаян, чуть покачиваясь, тут же к Елице подошёл и, не стесняясь никого более, не спрашивая разрешения, словно позабыл обо всех своих словах, за плечи её обхватил и развернул к себе. А после по щекам её погладил — были его ладони почти такими же прохладными сейчас, как у брата.

— Леден сказал, ранили тебя, — заговорил приглушённо, не замечая, кажется, как вскочил с лавки Радим и как отрок княжича, Радай, преградил ему тут же дорогу.

— Ранили, — не стала она отпираться. — Да всё уж прошло. Ничего страшного не успело случиться.

Но из рук Чаяна поспешила всё ж высвободиться, оглядывая его посеревшее, встревоженное лицо, на котором лежали ещё заметные отпечатки наведённой волшбы. Хитро всё придумала Димина. Спали мужи, а чары её из них соки пили помалу. Кто знает, как долго они продержались бы, не убей Леден травницу. А Радим супруге своей и не помешал бы никак. Не захотел бы, считая, что всё она делает так, как должно.

Чаян попытался снова Елицы коснуться, а то и обнять, кажется, да остановил его резкий и открыто уже злой голос Радима:

— Вы, княжичи, тут, верно, решили, что позволять себе можете, что угодно. А ну отошёл от неё, руки свои убрал!

Он всё ж оттолкнул отрока и вперёд шагнул — вот сейчас и стол на своём пути сметёт, что их разделял — одним взмахом руки. Боянка даже миску со страху уронила, и та с громким треском разбилась о пол. Челядинка запричитала тихо, собирая осколки, а мужчины замерли, вперившись вдруг в друга, обмениваясь взглядами пудовыми: Чаян — Радим — Леден.

— То, что женой ты мужней окажешься, того я не ожидал, конечно, — усмехнулся вдруг старший Светоярыч. — Вон, какой бойкий он у тебя, оказывается. Что ж ты, обручье мне вернёшь? Или оставишь пока?

Он обдал Елицу едким взором, да больше, кажется, Радима хотел уколоть. Она сглотнула тугой, прогорклый комок в горле. И не смотрела ни на кого, а чувствовала всё ж, как одновременно уставились на неё и муж, и Леден: они-то про подарок Чаяна ничего, конечно, не знали. И Елица не понимала теперь, чей упрёк безмолвный тревожит её сильнее.

Она швырнула вдруг зажатый в руке рушник на стол и быстрым шагом направилась прочь из избы постылой. И некуда было идти — до Велеборска далеко, даже до веси ближней так просто и не доберёшься. А потому она просто села на скамью с северной стороны дома и в даль уставилась. И тихо было вокруг: в лесу, что вил ленты ветра между густых ветвей, в избе, где, кажется, больше никто не хотел друг с другом и словом лишним обмолвиться. Везде настала такая страшная тишина, что впору было подумать, не лишилась ли слуха в одночасье?

Но послышались всё ж шаги, приблизились — и Радим остановился напротив, склонил голову, рассматривая Елицу сверху.

— Пойдём со мной, — проговорил он осторожно, словно боялся бурю какую взбаламутить. — Просто побудь со мной. Без них. Мне много тебе рассказать надо.

Она встала и вложила ладонь в руку мужа, позволяя ему увести себя прочь отсюда. Куда — не знала ещё, да и разве должно это волновать? Он провёл её хорошо протоптанной дорожкой средь широких, узловатых осин — вглубь светлого, обсыпанного играющими на яркой листве бликами Ока леса. Скоро зажурчала вдалеке речка — и через десяток шагов они вышли к ней. Нависали над узкой полоской открытого берега ветви толстые, густо поросшие резными листьями. Веяло здесь живительной прохладой, словно дыхание бойкой воды начало смахивать с тела следы минувшего дня. Уж столько всего случилось, во что порой и не верилось даже.

Елица опустилась прямо на траву гибкую, ласковую, всматриваясь в искристую ленту речки, что больше на ручей походила. Да верно, для семьи небольшой, что недалёко жила, и такой было достаточно. А в веси ближней течёт уже Яруна полноводная. И чем-то речка эта, измельчавшая, петляющая среди буйно растущих осин, напомнила собственную жизнь. Совсем та запуталась, расплескалась по камням, мало-помалу погибая в собственном русле. И спасение одно, кажется — отыскать всё ж Сердце. Да у кого теперь спросить дорогу?

— Чего печальная такая, Еля? — Радим сел рядом с ней, поглядывая искоса. — Много плохого случилось. Но всё закончилось.

Она взглянула на него с удивлением. Как будто и правда он ни о чём сейчас не сожалел. Даже о женщине, которая, как ни крути, а была ему женой пять лет. Мало ли, что у неё на уме было — то уж дело другое.

— И что же ты? Не жалко тебе Димину?

Тот плечами пожал, вздохнул протяжно устремив взор куда-то на противоположный берег — кажется, в той стороне и лежало старое капище. И теперь там остался только прах колдуньи — так Леден сказал.

— Может, это странным покажется… — заговорил он вновь, крепко поразмыслив, — но сейчас, когда чары её разрушились, я понимаю, что совсем её не знал. Она спасла меня, верно. И это всё, что я помню ясно теперь. Всё остальное после — не моя жизнь. И я не могу отвечать за неё. И жалеть о том, что она закончилась. Теперь я обрёл то, чего всегда желал. Что обрёл однажды, но потерял волею случая, — Радим повернулся к Елице, мягко улыбаясь. — А ты? Ты разве не рада нашей встрече как будто?

Он обнял её за плечо так просто, будто не было между ними разлуки в пять долгих лет. Стиснул пальцами крепко и к боку своему прижал, слегка всё ж осторожничая: помнил ещё, что ранена она. Елица отстраняться не стала, хоть до того сильно захотелось руку его сбросить, что аж дурно становилось.

— Рада, что ты жив, конечно, — она улыбнуться попыталась, да не вышло, кажется. — Да вот не знаю теперь, что с этим со всем делать, Радим. Жизнь-то, она поменялась сильно. Пока ты под чарами Димины был.

Мужчина вздохнул, глядя в землю перед собой. И не хотел он как будто обижать её чем-то. Но, верно, для него не было всего того времени, которое Елица одна, без него, прожила. Казалось ему, что расстались они недавно совсем. И недавно он обнимал её в отцовском доме, теснил в угол их огороженный, чтобы соединиться с ней напоследок, перед дорогой долгой.

— Всё образуется, — сказал наконец. — Ты отвыкла от меня. Но это пройдёт, как снова вместе жить будем. И я поддержу тебя во всём, как в Велеборск вернёмся. Вместе со всем справимся, Еля.

Имя её он в самое ухо ей шепнул, касаясь его легонько губами. Распутал платок, сдёрнул с головы. Отвёл в сторону косу, скользя дыханием по виску. Елица глаза прикрыла, отдаваясь на волю знакомым, но и забытым уже давно его прикосновениям. Радим склонился ещё, намереваясь поцеловать.

— Постой, — шепнула Елица, отворачиваясь. — Я не могу так. Подожди.

Упёрлась локтем в грудь его, не позволяя ещё приблизиться.

— Что случилось? — Радим нахмурился, но настаивать и неволить не стал.

— Быстро всё, — она повела плечом, заставляя отпустить её. — Слишком.

Накинула вновь повой и завязывать принялась торопливо, кусая губу от досады. По ране, слегка растревоженной, точно огонёк быстрый бегал. И до того муторно становилось, словно ошибку большую она сейчас сотворить могла. Будто не с мужем собственным целоваться собралась, а с незнакомцем каким.

— Да разве ж быстро? — Радим улыбнулся, погладил её костяшками пальцев по щеке. — Столько не виделись. Да и понимаю я, что больно тебе сейчас. Просто хотел...

Он осёкся, когда Елица помотала головой и закрыла лицо руками. Подступали к горлу и вовсе рыдания душные — никак не сдержать. Что ж творится с ней такое? Отыскался потерянный супруг — к жизни былой ниточка, а радости в том и на мизинец не оказалось. Словно в неволю сызнова попала, ещё похуже многих. С нелюбимым обручённой женой жить.

Нелюбимым — так ясно теперь эта мысль в голове сияла. Прошло всё, хоть и в памяти осталось. Научилась она жить без него. Старалась, видно, сильно. Залечило всё время — то безжалостное порой, то заботливое. Теперь заполнило что-то другое душу и сердце. То, что не выкинешь так просто по воле одного лишь ласкового слова Радима.

— Слишком долго не виделись, — шепнула она, всё ж совладав с собой. — Я так много о тебе теперь не знаю. Ничего не знаю… Как ты оказался здесь? У травницы этой?

Подняла на него взор, едва удерживаясь, чтобы не потереть пальцами словно присыпанные песком веки. Радим свёл брови, качая головой, отвернулся было, не желая говорить. Но после долгого молчания, которое Елица постаралась терпеливо преодолеть, его голос всё ж зазвучал снова в тишине этого спокойного уголка.

— Пять лет прошло, Еля. Отрад погиб. И Борила. Это я знаю. Откуда-то. Может, не стоит ворошить былое. Пусть жизнь дальше идёт. Всё своим чередом.

— Я погибшим тебя считала! — почти крикнула Елица. — Думала, в сече полёг, а ты вон… И даже сказать ничего не хочешь. Объяснить.

Радим повернул к ней голову медленно — и в каждой черте его знакомого и в то же время чужого лица залегла усталость.

— Не в сече меня ранили, — уронил он. — Узнал я то, что мне не предназначалось. И не уверен, что тебе предназначается.

Елица ухватила его за ворот, тряхнула.

— Говори!

— Мы встали лагерем недалеко от этих мест, — Радим смолк было, но продолжил: — Когда наступали на остёрцев, гнали их к стенам города. Я с Отрадом никогда дружен не был, рядом с ним не ошивался. А тут заметил как-то вечером, что он собрался, вроде, куда-то. Да скрытно. То ли любопытство меня взяло. То ли подозрение — за ним пошёл. А там увидел, как он с кем-то из остёрцев встретился в месте укромном. Там и узнал, что Отрад — Светояра сын. Не Борилы.

Елица выпустила его рубаху из пальцев — до того рука вмиг ослабела. Она тряхнула головой, не веря. Не может такого быть. Он ведь на отца всегда так походил…

— Что же он. Предателем был, ты хочешь сказать?

И до того захотелось в заступу брата что сказать — но слов не находилось.

— Был, — сухо подтвердил Радим. — Он Сердце тоже искал, но с другой стороны. А там, как нашёл бы, хотел Борилу убить. Отцу он верен своему был. Да не тому, кто его вырастил. Кровь сильнее оказалась. Но я тогда молод был совсем, без хитрости. Вот меня и поймали. Пырнули пару раз ножом, но я вы вернулся, сбежал в лес. А там Димина меня нашла.

— Отец говорил, что ты погиб.

— Это тебе он так сказал, видно. И родичам моим. А что он ещё мог, если я пропал? А после Димина меня к себе привязала. Окаянная баба.

Елица опустилась взор в сияющую реку, да словно света не видела больше. Братец, в котором она всегда души не чаяла, заботливый и весёлый, на деле нёс в себе умыслы вовсе не добрые. Не за них ли покарали его Боги? За то, что предал того, кто воспитывал его и любил, как родного, за то, что смерти ему пожелал.

— Я не хочу винить никого и ни в чём больше, Еля, — Радим опасливо покосился на неё, видно, гадая, что она дальше делать станет. — Что было, то прошло давно. Но я рад, что мы снова встретились. Что Пряха привела тебя сюда. Как бы то ни было.

Елица покивала бездумно, едва разбирая, что он говорит.

— Иди, Радим. Мне подумать о многом надо.

Он и вдохнул было — что-то ещё сказать — да встал, но замер на месте, вмиг напрягшись. Послышались шаги тихие. Треснула ветка. Елица вздрогнула и обернулась, кажется, поспешно слишком, и слёзы, всё ж на глаза выступившие, утёрла. Леден стоял на полянке тайной, оглядывая Радима спокойно, кажется, но и с угрозой, едва заметной в его непоколебимом взоре. Её она научилась распознавать быстро.

— Может, к обедне всё ж придёшь, Еля? Тебе силы сейчас нужны — выздоравливать. Боянка всё приготовила уж, — проговорил, роняя каждое слово веско и чётко, но глядя при этом по-прежнему, на Радима.

Тот хмыкнул негромко, смерив взглядом сначала его, а после и Елицу, которая так на траве и сидела ещё. После снова на княжича посмотрел.

— Да уж. Долго меня не было. И правда. Теперь и враги у нас за друзей, видно, — сказал и прочь пошёл, как его и попросили.

Елица проводила взглядом мужа, пока не поглотила его зелень солнечная, которой пропитан был весь лесной воздух, словно соком травяным. Думала, Леден тоже уйдёт, но он остался на месте, глядя на неё пристально и обеспокоенно немного.

— Что он сказал тебе?

Елица встала, отряхивая подол, пытаясь время потянуть и успеть сообразить, что ему рассказать. И в груди словно колесо мельничное закрутилось: от мыслей всех, от знания нового о том, что Отрад в себе нёс. Хоть и минуло всё. Перестало даже значение иметь, как погиб он. От рук, получается, своих же братьев. Стоит ли им знать?

Она подняла взгляд на Ледена и подошла неспешно, решив, что ничего говорить ему не станет пока. Самой бы осмыслить.

— Ничего, что было бы тебе интересно, княжич.

Тот хмыкнул тихо: наверное, не поверил.

— Дело ваше, конечно. Да только… Тяжко это, Елица, — он приблизился ещё на пару шагов. — Но решать тебе, верно, придётся: с мужем своим жизнь проживать или на сватовство раннее Чаяна ответить. Он тоже мается. Разве не видишь?

— Чаяну я ничего не обещала, — Елица поджала губы, чтобы не сказать чего ещё резкого. Но продолжила: — А Радиму обещала, когда стояла с ним вместе в святилище, клятвы давала.

— Значит, верни обручье, не дури голову! — Леден нахмурился пуще.

— Сам он себе голову задурил! — попыталась защититься Елица. — Так чего ж ты меня винишь? Сам-то…

— Что я?

— Целовал меня зачем? Там, на капище, — аж качнуло землю под ногами его нарочитое недоумение. — Думаешь, забыла?

И так хотелось ответ честный услышать. Открытый — хоть раз. Ведь первое, что она вспомнила, как очнулась вчера — это ощущение его губ на своих, будто вплавилось оно в кожу. Ни разу она такого не проживала, хоть и целовали её, конечно, не раз волею судьбы разные мужчины. Да тут всё по-другому было. Страшно — потому как она и умереть была готова в тот миг. Лишь бы так.

— Мне показалось, что это было нужно. Тебе. И мне тоже.

Леден смотрел сверху вниз, хмуря брови, и по лицу его первый раз блуждала гримаса мучения. Словно всё, что творилось сейчас в мыслях, терзало его очень долго. Елица стояла перед ним, теребя пуговицу на вороте, дыхание сбилось давно — не от обиды на резкость его или слова почти безразличные — а от волнения. И желания непреодолимого немедленно сделать шаг к нему. Хоть полшага — и будь, что будет. Но она не успела — княжич качнулся навстречу первым. Склонил голову — и губы его, прохладные, словно после купания в реке, разомкнули губы Елицы, мягко, но и уверенно тоже. И она не стала противиться. Придвинулась ближе, провела пальцами по тыльным сторонам ладоней его, широких, привыкших к оружию. И захотелось так вдруг ощутить их на спине, на бёдрах, чтобы сжимали крепко, стискивали жадно. Леден обхватил её кольцом рук, притиснув к себе. Напором горячим прошёлся к плечам, чудом минуя перевязанный порез. Дыханием — по скуле и подбородку, едва касаясь кожи. Так, что внутри всё затомилось, словно в котле накрытом. Елица обвила его шею руками, мягко надавливая кончиками пальцев на кожу и не решаясь ещё скользнуть под ворот. А Леден вновь поцеловал её, лаская языком, проникая всё глубже, всё яростнее. А после вдруг прянул назад, выпуская из объятий.

Елица так и замерла на миг, ещё не открыв глаз, ещё чувствуя всего его под ладонями. Вкус его губ и то, как вздымается грудь широкая, прижимаясь к ней. Она разомкнула веки: Леден стоял, отвернувшись, приложив ладонь ко лбу.

— Мне тоже непросто, Еля. Но я не хочу. Чтобы тебе было плохо, — проговорил глухо. — А так будет. Рано или поздно. Как вчера случилось.

Он провёл рукой по лицу. Словно морок сбрасывал. Да и Елице сейчас казалось, что волшба на ней, чары неведомые, от которых и хорошо несказанно, и худо так, что хочется в траву упасть, свернуться клубком и лежать, не шевелясь, перекатывая по телу тупую боль — от понимания смутного, что он прав. Близость их, точно лоза колючая — и обвивает крепко, и ранит. А коли волю ей дать, так может настать тот миг, что задушит совсем.

Елица всё ж подошла снова и просто ткнулась лицом Ледену между лопаток, вдыхая запах его терпкий. Скомкала рубаху на боку, вцепившись всей силой. И обнять хотела, и не решалась, боясь обжечься о лёд — такое тоже бывает.

— Что происходит с нами, Леден? Что делать теперь?

Он поймал её руку, стоило только шевельнуться, сжал пальцами, не убирая пока.

— Не нужно, Еля. Навсегда, видно, я в связи с Мораной… Мне подальше от тебя держаться надо.

Она отшатнулась прочь, словно копотью едкой давясь, что грудь заполнила. Точно земля под ногами зашаталась, хлынула по щиколоткам речная прохлада. А может — холод Ледена — пробираясь под подол, скользя по коленям, бёдрам, продирая ознобом. Он только что обнимал её так, будто никто другой ему не был нужен, охваченный их общим влечением, страшным, жарким, опаляющим. И она поверила на этот короткий миг, что сумела-таки пробиться сквозь эту корку застарелого льда. Но нет.

Леден обернулся.

— Тебя ничто не изменит, — Елица покачала головой. — Морана говорила мне…

— Еля… — княжич шагнул к ней, желая, видно, оправдаться. — Послушай.

Она только рукой махнула, останавливая всё то, что он ещё хотел сказать. Зашагала быстро по тропинке, которая перед глазами расплывалась, чудом только не спотыкаясь о корни коварные, торчащие из земли. И словно плясала кругом роща осиновая; то надвигались со всех сторон древние стражи, грозя раздавить, то разбегались в стороны... И в груди что-то словно сыпалось песком, душило, наполняя до горла самого.

Она почти выбежала на поляну перед домом. Едва увидела княжича и отроков во дворе, которые тихо и говорили о чём-то — пронеслась мимо них. Догнал только в спину оклик короткий Чаяна:

— Елица!

И снова лес обхватил зелёным коконом, укрыл, спрятал ото всех. Всю душу ей изодрали, сама изодрала не меньше, метясь между тем, чего хочется больше всего и тем, как поступить должно. А как нащупала вдруг важное, кажется — получила тут же оплеуху тяжёлую — не зевай! Помни, что отец тебе в наследство оставил. И брат. И, коль не решишь дело это, жизни спокойной не будет до самой смерти.

Потемнело всё вокруг, как вышла она в ельник пасмурный даже в ясный день. И ноги будто сами несли дорожкой, один раз пройденной, да не забытой — хоть и не возвращаться бы по ней никогда в то место, от которого жутко внутри становилось. Позабылась и рана на спине, хоть и щипало её слегка потом выступающим от быстрой ходьбы. Зажгло в груди было сухостью — приостановить бы шаг — да скоро полегчало снова.

Запахло пеплом вдруг остро, словно пожарище в самом нутре остывало. Или горело ещё где-то поблизости, хоть никакого огня не виделось. Развернулся старый пал, точно крылья широкие, чёрные, в обе стороны. И застыло всё: время, воздух, жизнь сама. Так и было здесь всегда, после пожара того, то ли людьми насланного, то ли Богами. Елица остановилась, глядя ещё издалека на капище, держась за бок, в котором кололо нещадно от бега по лесу, от дыхания сбитого давно. Постояла немного. Зря пришла. Что ещё здесь найти можно — да и то ли это место, в котором стоит от душевных терзаний прятаться? Но всё ж пошла вперёд, к чёрным остовам обгоревших кумиров. Опустила взгляд на кучку праха белого, что остался от травницы — колдуньи ли больше. Его уже развеял полумёртвый ветер на сажень вокруг. Некого даже похоронить, кабы кто захотел вдруг.

Елица, соскальзывая и раня ладони, перебралась через обломки стола требного, через обрушенные когда-то давно столбы изгороди и остановилась у перста, самого большого — в серёдке.

И задрожало в груди что-то. Так невыносимо, будто сердце рвалось прочь. Она коснулась гладкого, обугленного идола, провела, пачкаясь, ладонью вниз — и достала другой рукой из кошеля колышки, на капище Велеса найденные. Зачем отец их там оставил? Какой обряд проводил? Верно, не думал, что когда-то дочери придётся всё это распутывать, ворошить отгоревшее давно прошлое и самой по пути матери идти, того вовсе не желая. Она огляделась вдругорядь, маясь чувством смутным, будто видела это место раньше. Всё ж странно, что пал этот не зарос за столько-то лет. Ни единая травинка не пробивалась здесь к свету, словно намедни только пламя угасло. Елица подбросила идолки слегка, и позволила упасть в смешанную с пеплом землю, чёрную, маркую. Как стукнулись они глухо друг о друга — и колени тут же подкосило, будто клинком кто по связкам ударил.

Елица свалилась куклой тряпичной в сырую грязь. Оказалось, лил сверху дождь сильный — так, что не разглядишь ничего толком уж в десятке саженей впереди. Затекала вода за шиворот, пробегалась по животу, бёдрам и спине — целой — холодными струями. Да словно и не водой была, а отваром каким дурманным — оттого-то и расплывалось всё кругом, подрагивало, будто через стену разогретого зноем воздуха.

И капище стояло тут широкое, раскинутое вольготно на большой прогалине посередь елового леса — старого, бородатого. Таким же оно, верно, было, как двадцать с лишним лет назад. А у изваяния Лады, потемневшего чуть от воды, но ещё целого, не поверженного пожаром, стояли три человека, укутанные в плащи рогожные, которые промокли уж давно. Но двоих Елица узнала сразу: отца, молодого и сильного, красивого, словно был он сыном самого Перуна. А рядом с ним, едва держась на подгибающихся ногах, стояла матушка — Милислава — княгиня будущая велеборская. Да сейчас она как будто больше на девицу напуганную походила. И жалась всё к Бориле, как за единственную опору за него держась.

Напротив них стояла другая женщина, которую Елица пока узнать не могла. Невысокая, крепкая — от неё так и пыхало во все стороны силой, только что, видно, растревоженной. Словно творила она давеча обряд какой — нельзя сказать, что добрый, уже больно мутными были потоки слов, произнесённых на этом капище, пусть и под взором Богинь.

— Твоя она теперь будет, до самой смерти, Борила, — раздался перемешанный с шорохом дождя её голос. — Да только нужна тебе та тяжесть на душе?

Тот вскинул голову то ли к небу смурному, то ли на лик Богини уставился и кивнул уверенно.

— Со мной ей лучше будет, — он опустил взгляд на Милиславу, а та в ответ на него посмотрела туманно.

И верно ведь — словно под чарами, только-только наложенными. К которым не привык ещё её разум и тело — противятся. Да заговор, видно, умелый и сильный, такой в душу накрепко въедается — да заковыка одна: силы пьёт из того, на ком сомкнулся.

Видно, это и тревожило ведунью. Сама она недовольна была тем, что сотворила. Но как будто иного пути ни у кого из них не осталось.

— Так Светояра она любит, — покачала она головой. — Я сердце её заперла, замкнула на тебе. Но покоя ей не станет. Никогда не станет, Борила.

— Светояр предал её! Жена его, змея, убить хотела! — гаркнул тот в ответ. — Укроемся как-то. Отец заступу даст. А там свыкнется. Зла я ей не желаю. Любви моей на нас двоих с лихвой хватит.

— Только ею тебе Милиславу питать и придётся. Теперь уезжайте скорей, — вздохнула женщина, чей голос казался знакомым до холодных мурашек по телу.

Повернулась она коротко в сторону тропы — и показалось её лицо на миг. Молодое ещё, почти совсем без морщин — только слабые проступали уж в уголках глаз и вокруг губ решительно сжатых. Сновида.

Борила, обнимая послушно замершую в его руках женщину, повёл её прочь. Скоро скрылись они в сырой пелене ливня, затерялись вдали. Елица шевельнулась, содрогаясь от холода, от того, как липла одежда собственная к спине и ногам, забирая тепло. Волхва постояла ещё подле идола Лады, а после проговорила тихо, да так, что слова её в уши вливались, словно шептала у виска самого:

— Защити её, Лада. И ребёнка её защити. Дай силы справиться с болью, с проклятием, что взяла она на душу свою. Всё ж служила тебе долго жрицей, чтила. Помоги-защити, Мать Матерей.

Сновида вздохнула и пошла в другую сторону, сутуля спину под ударами тяжёлых капель. Елица вскочила с земли, наконец — за ней бросилась. Но столько ни бежала, пытаясь нагнать, а не могла и на вершок приблизиться. Волхва хоть и шла неспешно, а всё удалялась, растворялась, словно истаивала.

— Сновида! — попыталась окликнуть её Елица, да из горла ни единого звука не вырвалось.

Она остановилась, потеряв надежду: не догнать, сколько ни пытайся. Да и как? Верно, волхва уже на другом берегу Смородины. Как и отец, что в видении этом явился, как и мать, что жалась к нему, ища защиты последней: от себя самой, от страсти своей к Светояру. От ярости Любогневы, которая, видно, соперницу и хотела извести.

Хотела Елица ещё шаг сделать, но будто тинётой её тугой опутало — ни рукой взмахнуть, ни вздохнуть толком. Словно воля чужая, переплетение слов плотное не давали двинуться с места. И сила их злая — от обиды большой — въедалась в кожу, жалила, точно удары плети. Чем больше сопротивляешься, тем хуже приходится.

Как ни мало Елица смыслила в проклятиях, а в словах особых разумением волховьим — достаточно. Отравлено всё было кругом, напутано паутиной липкой — и она попала в неё, словно муха какая. И не распутаешься — останешься в мороке этом, видении навсегда, коль не совладаешь.

“Воля твоя не имеет силы надо мной. И ни над кем больше. Словом своим рушу сеть твою, светом Сварога, чернотой Матери Сырой Земли, опутываю, расплетаю. И воля моя огнём, внуком Сварожича, в пепел обратит любое зло, что родилось здесь…”

Елица шептала заговор, задыхаясь в невидимых силках, что расставили не на неё. Но тот, кто западню эту создал, был силён не меньше — и потому борьба с его велением изматывала, а по телу будто полосы ожогов оставались глубокими бороздами.

Вспышка Перунова огня ослепила — и уши через миг заложило от грохота страшного. Путы ослабли наконец, рухнули — запахло гарью. Зашлась пламенем ярким расколотая ударом молнии ель в нескольких саженях от Елицы, и ливень даже не мог затушить его. Она скомкала на груди рубаху и рухнула коленями в мешанину мокрую.

Заметались мысли рваные в голове, отпущенные из плена. От обиды большой Милислава могла Сердце с собой забрать. Ведь кто знал о нём больше, чем жрица Лады? А ещё и прокляла сыновей Любогневы, что смерти ей пожелала. От страха, от злости. Да только куда же делось Сердце после? Есть ли хоть в одном из миров ответ?

Дождь лил яростью Сварога или милостью — как посмотреть. Тяжелела всё одежда, тянула к земле. Сил вовсе не осталось, ни на шажочек один — так и хотелось прилечь, забыться, потонуть в этой грязи, как в болоте, чтобы больше ничто не тревожило. И Елица легла медленно, подставив лицо под струи дождя, часто моргая, чтобы видеть ещё небо хмаристое над собой. Перетекала по нему, клубилась огромными кулаками хлябь — и сыпала, сыпала слезами, грозя потопить всё вокруг. Гнули ели ветви к земле, почти касаясь её, навечно запоминая то, что случилось здесь однажды, чтобы после сгореть в пожаре вместе с памятью своей.

— Елица! — кто-то вдруг встряхнул за плечи. — Елица, слышишь меня?

Осыпались капли с тела, стекли по щекам и пропали, затерявшись в волосах. Сухой оказалась одежда снова, и бил в лицо не ливень, а свет Ока, уже к закату склонённого.

Она подняла голову медленно, держась крепко за чьи-то плечи. Поморщилась от стрельнувшей под лопатками боли. Чаян склонился над ней низко-низко, сжал губы тревожно и как будто слегка рассерженно.

— Что ты тут делаешь? — только и сумела проговорить Елица.

Чудится то или на самом деле случилось: догнал её княжич, пустил его лес сюда, к старому капищу, хоть и не должен был.

— За тобой побежал, — тот пожал плечами. — Еле нагнал.

Он огляделся — и на лице его вдруг отразилось ясное понимание того, что так Елицу удивило.

— Ты не должен здесь быть.

Елица села медленно, пытаясь совладать с дурнотой, что тучей мошкары в голове кружила. Чаян держал её за талию, хоть уже и не нужно было, и всё смотрел, смотрел так протяжно и внимательно, словно разгадать что-то хотел. И кажется, достаточно одного вопроса: а попробуй задай его.

— Ты что-то видела здесь?

Елица наконец высвободилась из его объятий, встала, отряхивая землю с понёвы и раздумывая, что можно рассказать ему. Да, верно, ничего в том видении не было, что нужно было бы от Светоярычей скрыть. И казалось, не зря капище его подкинуло, словно указать на что пыталось.

— Видела, — проговорила она неуверенно, взвешивая каждое слово. — Видела отца своего. И мать. Она Светояра любила, но бежала от него прочь. От обиды большой. И опасности. Любогнева убить её пыталась.

Чаян нахмурился гневно: да и как тут в такое поверишь? Мало ли что привидеться могло. Да только с каждым мигом лицо его разглаживалось всё же, словно принимал он и эту весть.

— За что ж ей было желать матери твоей смерти? — он присел на лежащее поперёк святилища бревно, хорошенько обугленное — и то угрожающе заскрипело под ним. — Разве были они знакомы?

— Получается, были, — Елица развела руками. — Матушка жрицей на этом капище была. Ладу чтила и Сердце хранила. Я многого не поняла. Многого не узнала. Но отец хотел уберечь её… И потому приворожил. Забрал с собой и женой своей сделал.

— Ревновала, стало быть, матушка, — хмыкнул княжич и пальцами колени свои сжал. — И все они до того довели, что случилось. Никого в стороне не осталось.

— И мы дальше ведём. Только хуже сделаем, — Елица поёжилась, и почувствовала, как прилипла повязка её к ране, которая, кажется, снова помалу закровоточила.

— Чем хуже? — княжич покосился на неё.

Хоть и понимал, верно, к чему она ведёт, что в её словах кроется.

— К раздору новому ведём. Может, ещё страшнее того, что был. Потому что родная кровь против родной пойдёт.

— Не пойдёт, — с усмешкой возразил княжич. — От твоего слова всё будет зависеть. Хоть и могу я уже догадаться, что ты скажешь.

Елица покачала головой, разглядывая чёрно-бурую даль, в которую убегал хвост пала. И представилось вдруг, как, рассерженный людской ненавистью, упал на это место прямо с неба сам Огонь Сварожич, чтобы пеплом обратить, ничего не оставить. Всё о том говорило.

Не надеялась она на сдержанность старшего Светоярыча, которая то и дело изменяла ему. Казалось бы, в мелочах, коротких мгновениях, а вспыхивал в его взгляде огонь то ревности, то нетерпения. И верно, только не сошедшие с него совсем уж чары Димины остановили княжича от драки с Радимом сегодня. А уж страшнее было представить, как могли они и с Леденом сцепиться — того Елица, признаться, боялась с того дня, как увидел Чаян её в хоромине вместе с младшим братом подле раненого Радана.

— На курган мне надо съездить. К матери, — Елица вновь посмотрела на Чаяна, такого сейчас спокойного и рассудительного, будто за последние дни он возмужал ещё сильней. — А там я ответ свой дам тебе. Обещаю.

Надеялась она, что усыпальница матери расскажет ей то, что не смогло капище рассказать. Поможет понять, что дальше делать, как жизнь свою, в какое русло поворачивать. Запуталось всё, до того, что словно жгутами тесными на сердце смыкалось. И чем дальше она шла по этой топи из былых тайн и ошибок давних, тем сильнее увязала в ней, страшась и вовсе захлебнуться.

Чаян вздохнул, будто нарочно от неё взгляд пряча.

— Как курган твоей матери поможет нам? И какой ответ ты мне дать сумеешь, если замужняя?

— Матушка моя знать могла, где Сердце. Не отец, а она. А может, и оба они. А ответ… Там видно станет, Чаян.

Она выждала немного — вдруг княжич ещё что сказать пожелает. Но он замер, опустив локти на колени, ссутулившись, словно устал страшно. Ему бы силы сегодня поберечь, а не по лесу за ней бегать. Но он пошёлбез страха, не зная, что ждёт его здесь, не заведёт ли куда Леший по дороге, так, что и не выйти к жилью людскому потом: уж больно места здесь необычные, раз даже Димина силы из них черпала. И вдруг поняла Елица, что в старшем Светоярыче словно гасло что-то день ото дня: совсем другим он был, как приехал в Велеборск, а теперь тяготился всё чем-то. Неведением, верно, о том, что дальше с ними со всеми будет. Неприветливостью Елицы, к которой стремился изо дня в день. И она не хотела бы ощущать за собой вину — ведь чувства Чаяна никому не подвластны, даже ему самому. А уж она и вовсе никак их усмирить не может.

— Тогда я ждать ещё пуще буду. И рядом буду всегда — запомни, — наконец буркнул он, вставая. Хмыкнул и руку ей протянул. — Далеко ты забралась. Давай выходить теперь отсюда.

Елица опустила взгляд на его ладонь, а после на обломки камней и дерева, через которые неведомо какой ловкостью перемахнула, и в ответ руку подала. Сомкнулись пальцы крепкие, заботливые на ней, и Чаян прочь повёл — оставалось только надеяться, что больше они сюда не вернутся.