ГЛАВА 9

Давно уж, ещё вчера, пропали из вида городни Логоста, а Вышемила всё оборачивалась, не в силах совладать с очередным порывом. И всё надеялась, что вот появится на узком хвосте тропы погоня от батюшки, накинется на небольшой вовсе отряд зуличан и отобьёт её непременно. И не сразу удавалось вспомнить, что Чтибор-то о том, где она была и где искать её теперь, ничего не знает. Да и что там сейчас творится — в самом Логосте — неведомо. Жив ли кто из родных?

Шли неприятели тропой глухой, только охотникам ведомой, в сторону от Велеборска — как удалось Вышемиле понять. А уж верно или неверно — в том она совсем не была уверена. Страх, признаться, разум вялый застилал. И всё казалось, что кошмар этот — лишь сон — и скоро закончится.

Но не закончился он вчера, как увезли Вышемилу прочь от родного города, и нынче уже поднялось высоко Дажьбожье око, опалило кожу первым нарастающим жаром — а морок никак не обрывался от звонкого крика петуха у околицы или голосов уже проснувшихся рано хозяев. Всё так же ехали всадники среди берёз светлых, безмятежных, что обмывали стволы нарядные в лучах светила. Так же тихо поскрипывало колесо у телеги обозной, куда усадили Вышемилу. День катился к вершине, крепчал зной — и в мутной от почти бессонной ночи голове всё яснее расцветало понимание: это не прекратится, не окажется вздорным сновидением. И что ждёт её дальше — может, одной Макоши ведомо. А скорее всего помощнице её — Недоле, которая усидчиво взялась за прядение нити её жизни.

Так же часто, как назад, Вышемила обращала взгляд в спину старшого зуличан — Камяна. Таким именем он назвался — и другое вряд ли подошло бы ему так же верно. Он то ехал впереди всего отряда — и тогда пропадал из вида. То пропускал ватажников вперёд, а сам пристраивался сбоку от телеги, где сидела, поджав колени к груди его пленница, и просто держался рядом, будто увериться хотел, что мысли о побеге ещё не толкают её на глупости. Да куда уж… Она и сама понимала, что кинься сейчас с телеги — и если ноги не переломает на ходу, то обязательно поймают её уже у обочины, в ближайших же зарослях молодого березняка. А то и застрелят: вон стрельцы какие зоркие у Камяна, всё вертят по сторонам головами, что филины, и глаза их словно самоцветы какие посверкивают. Спины прямые, руки напряжённые, готовые в любой миг выхватить из притороченного к седлу тула стрелу. Не ждали они здесь приветливой дороги, опасались засады, пусть и в стороне от людского жилья. К тому же среди них были косляки — теперь кто увидит, и не сдобровать никому — большая часть косляцкой ватаги ушла по другой дороге, отбиваться будет сложно.

Но как бы ни оскудел отряд Камяна, разделившись со степняками, а их сил точно хватит, чтобы изловить одну напуганную пленницу. Потому Вышемила сидела, прижавшись боком к борту телеги, и пока только озиралась. А Камян то и дело появлялся рядом — и тогда становилось страшно от мысли, что будет дальше. Ведь один раз он уже взял её силой, в сырой от росы траве. А после отдал своим ватажникам на потеху. Что помешает поступить с ней так же вдругорядь?

Хоть и, надо признать, заступился он за Вышемилу намедни, на первой ночной стоянке после ухода из Логоста. Сам он не пришёл, оставив её в шатре под присмотром своих людей, а вот те и решили с добычей, которую общей, видно, посчитали, позабавиться, пока старшой не видит.

Вышемила, едва смежив веки и попытавшись отринуть бьющиеся в голове отчаянные мысли, услышала, как подбираются к ней. Вскочила, отбиваясь от загребущих рук, закричала так звонко, как могла, не надеясь, впрочем, ни на чью помощь. И Камян словно соколом с неба свалился — разметал мужиков в стороны. Одному даже щёку ножом посёк.

— Приблизитесь к ней ещё — в лесу этом останетесь зверью на еду, — пригрозил. — Моя.

И ватажники поняли всё сразу. Даже и слова поперёк ему не сказали. Вышемила же настолько перепугалась, что ничего и вымолвить не смогла. Только в угол забилась: подальше ото всех. А особенно — от Камяна самого. Да он ушёл снова — молча — и где ночь провёл, она не поняла. Не рядом — и ладно.

Наутро тех дозорных, что её стерегли, можно было легко узнать среди остальных по синякам сочным на лицах и виду злому и раздосадованному. Зато все уяснили теперь, что только Камяну пленница новая принадлежит. И пока никого не находилось, чтобы это оспорить.

Только от заступы жестокой Вышемила Камяна бояться не стала меньше, ничуть не прониклась к нему благодарностью. А он словно и приглядывать за ней стал сегодня пуще: то ли своим не доверял до конца, то ли ей.

— Не трясись. Что ты, как мышь? — проговорил он насмешливо, в очередной раз придержав коня рядом с телегой. — Косляки продали бы тебя на Южном пути. А там работа тяжкая, плеть по спине за провинности. А со мной… со мной тебе гораздо лучше будет.

Он опустил на неё взгляд чуть прищуренный, улыбнулся криво — и лицо его и вовсе жутким стало. Хоть Вышемила и успела уже подумать, что, если бы не этот леденящий волчий взгляд и ухмылка извечная на губах, похожая на оскал, он был бы, верно, покраше многих. Или хотела она найти в нём приятные черты, чтобы хоть малость себя утешить. Выходило пока — хуже не придумаешь — и в груди то и дело всё сжималось в комок.

Вот и сейчас дрогнуло и упало сердце вглубь камнем, как скользнул взгляд Камяна по ней — бесстрастный, хищный. Она молила только, чтобы Даждьбог задержал нынче Око своё на небоскате — попозже бы ночь наступила. Отодвинуть бы этот миг.

— Зачем я тебе? — решила она всё ж спросить, хоть и знала ответ.

— А может, понравилась ты мне тогда, — усмехнулся Камян. — Вон. Вспоминал о тебе.

Он тронул оберег на гривне своей — хорошо знакомый. И Вышемила, словно в омут, рухнула в померкшие было воспоминания: как ходил кадык его на шее прямо перед лицом, качались при каждом толчке другие обереги в связке, тихо звеня. И по губам его блуждала ухмылка гадкая. Такая, как сейчас. А после сорвался с них тихий хрип, как излился он, оставаясь глубоко внутри. Других лиц, что были за ним, она, признаться толком не помнила. И покажи ей кто сейчас их — не узнала бы. А его впечаталось в память, верно, теперь уж на всю жизнь. Вышемила отвернулась, вперив взгляд в пронизанную светом Ока чащу. Но продолжала чувствовать на себе его внимание: как изучал он её, как ощупывал всю — словно решал уже, что делать с ней будет.

Вставали за день на привал всего пару раз — и ненадолго. Вышемиле даже позволяли сходить наземь — разминать затёкшее от долгого сидения тело. Но вокруг как бы невзначай сразу смыкались неплотным кольцом ватажники Камяна — не сводили с неё взглядов, едва не следом ходили. И тогда даже кусок в горло не лез, хоть и была она, признаться голодна. И тут отказаться бы от еды вовсе, да откуда ж потом силы взять — хоть как-то да бороться? А может, случай подвернётся удобный — сбежать? Уж лучше в лес, чем к нему под бок.

Так и ехали они до самого глубокого вечера, торопясь, подгоняя то и дело лошадей крепких, длинноногих — словно хотели непременно куда-то успеть нынче. Из отрывков разговора ватажников лишь удалось понять, что собираются они примкнуть к другому отряду, что раскинул становище у одного из притоков Велечихи.

— На лодьях им-то гораздо справнее добираться, — ворчал один мужик, устало ссутулив плечи. — А мы мотайся тут. Тьху. С косляками этими ещё якшаться надобно.

Он ещё раз щедро сплюнул в сторону, посматривая в спины степнякам, что ехали чуть впереди. И то ли у тех оказался такой острый слух, то ли давно они уже чуяли неприязнь союзников своих — и потому лишь одно упоминание их заставило насторожиться: воины обернулись. Пронзили ворчуна взглядами тёмными, недобрыми и перемолвились между собой парой слов на своём языке.

— Ты бы поосторожнее трепался, — посоветовал тому соратник. — А то прирежут где в кустах — и спросу с них нет.

Вышемила согласна была с ним. Она перевела взгляд на косляков, которые снова смолкли, отвернувшись, будто и не было ничего. Но, видно, и они не чувствовали себя на чужих землях в безопасности — хозяевами. Не сняли даже в пути кольчуг и поножей, что защищали их сильные, привыкшие к долгой езде в седле ноги. Они и шлемы надели бы, верно, что висели сейчас у сёдел — остроконечные, увенчанные длинными кисточками из конского волоса — но и слабость большую, опасливость показывать нельзя. Кто бы союзником ни назвался. А теперь и вовсе кто знает, какие мысли в их в головах зародились от неосторожного осуждения зуличанина. Хоть и сошлись те со степняками, а всё равно друзьями не стали. Хотели, видно, только Велеборское княжество подербанить хорошенько.

Не давал себе отряд весь день роздыху вовсе не зря: как совсем уж загустели вечерние сумерки, обхватив духотой влажной близ реки, свернули все по едва заметной, вмещающей лишь пару воинов рядом тропе. Показалось, проглотит сейчас всех зуличан чаща заросшая — да и хорошо бы — но показались скоро меж сосен бронзовых огни стана большого, что раскинулся вдоль русла Сороки — быстротечной дочери Велечихи, которая бежала к ней издалека. Скоро донёсся и шум его, намешанный из разных говоров и голосов: здесь тоже собрались не только зуличане, которых можно было даже издалека узнать по вышивке синей особой на одежде, но и косляки. Встали они россыпью шатров чуть в стороне, дальше по течению. Пока ехала, опасно покачиваясь на неровной тропинке, телега, Вышемила успела многое разглядеть. И то, что видела она, для любого показалось бы тревожным. Верно, не всё это было войско, да и оно казалось уже большим, способным после осады или нахрапом захватить такой город, как Логост. А уж если сольётся с другими отрядами, так и, верно, за Велеборск сможет потягаться.

Как ни мало смыслила в том Вышемила — а уж и у неё сердце забилось взволнованно: как бы весточку отправить в детинец Велеборский? Уж, верно, они не знают ещё, что подбирается неприятель всё ближе. Да как? Она ни с кем тут не могла и говорить даже, а уж чтобы помощника себе сыскать…

Громко здоровался со всеми, кто на пути попадался, Камян. То и дело сыпались в его сторону скабрезные шутки; многие мужи любопытствовали: что за девица едет на его телеге и где он такую раздобыл. Тать отмахивался только, а то и угрожал, чтобы никто к ней и лезть не вздумал. Мужики лишь руками на него махали, пытаясь скорее отвязаться от его гнева.

Далеко, на другой конец становища, ехать не пришлось. Камян, видно, был одним из верных ближников Зуличского княжича, а потому место обширное для него было оставлено вблизи от развёрнутого уже шатра Гроздана. Некоторые воины, что сопровождали Камяна, поехали дальше. А телегу он приказал остановить тут же. Вышемила и вовсе в угол забилась, решив в какой-то миг, когда отчаяние всколыхнулось в груди особенно сильно, что пусть её убьют, но с места этого она не сойдёт.

Самые молодые, похожие больше на отроков ватажники тут же принялись расставлять шатёр. Надолго ли придётся здесь задержаться? Пока возились они, надо сказать проворно и привычно, Камян раздал приказы своим людям, что-то объяснил прибывшим с ним кослякам: на их наречии он говорил, оказывается, очень сносно — степняки его понимали. Тать справился о том, где сейчас Гроздан — и ему ответили, что княжич выехал нынче утром на охоту — а значит, скоро вернётся. Показалось, о Вышемиле и вовсе забыли все, оставив в повозке. Она даже заозиралась невольно, подумывая о том, что, может, стоит стрельнуть в кусты — авось никто и не заметит. Никто и не смотрел в её сторону. Она переползла помалу на другой конец телеги, откуда можно было бы удобнее и незаметнее выбраться под прикрытием мерина, которого ещё не распрягли.

Шатёр скоро собрали: дело нехитрое. Время неумолимо уходило, начали стекаться дозорные ближе — и тоже мало кто упускал случай взглянуть на пленницу Камяна. Подбежал к нему отрок вихрастый, конопатый — видно, здешний — и тот сказал ему что-то доверительно, мальчишка кивнул и к телеге направился.

— Слазь, — велел Вышемиле ломким голосом.

И она укорила себя за нерасторопность. Ведь могла бы уже бежать через лес. А там куда вывела бы судьба. Но теперь пришлось спуститься наземь и идти за высокомерным сопляком, с которым не могли бы сравниться отроки ни Ледена, ни Чаяна — всегда приветливые и почтительные.

Парень провёл её в шатёр, где другие подручные уже расставляли кое-какие вещи, без которых даже на стоянке недолгой не обойтись. Бросали ковры, чуть влажные, едва, видно, вычищенные — от них несло мокрой шерстью. Тащили ларь большой к стене — уж неведомо с чем: то ли с одёжей, то ли с добром каким, в набегах краденым. Лежанка уже была готова — одна на всё укрытие. Сколько Вышемила ни вертела головой — другой не нашла, хоть и надеялась, признаться, что постелят ей отдельно. А может, просто потом сведут в какой другой шатёр? Где пленников держат?

Она села у очага небольшого, вырытого в земле и замерла, наблюдая за суетой вокруг. Отрок, что сюда её привёл, встал было позади, не спуская взгляда. Но скоро все помалу разошлись, наведя в укрытии какое-то подобие сурового дорожного уюта. Камян не торопился на отдых — его голос, который так и засел в ушах за день, раздавался то поблизости — и тогда всё внутри замирало: сейчас войдёт! То звучал вдалеке, всё ж хорошо различимый среди общего гомона.

Кипела жизнь в стане зуличанском, никак ещё не стихая по вечернему часу. Вышемила то и дело вздрагивала от каждого шороха, от звуков шагов, что мимо проносились. Всё поглядывала на полог закрытый, что не пускал внутрь ни единой струи свежего воздуха. То оборачивалась на отрока, который сел теперь неподалёку и принялся плести что-то сосредоточенно — видимо, тетиву. И бежать отсюда хотелось, и с места двинуться было почему-то страшно.

Полог вдруг откинулся, словно подхватило его сильным ветром — пахнуло внутрь мясом, жареным над огнём, плеснуло голосом реки, что почти тонул в шуме становища.

— Брысь отседа, — приказал Камян, войдя.

И отрок тут же подскочил да и бегом прочь вышел.

Вышемила, словно силы вдруг обрела, вскочила на ноги, развернулась к татю, ожидая всего чего угодно. И разговора, и нападения — она не ведала, каков Камян обычно — знала только таким, каким увидела в тот день треклятый.

— Хоть дух перевести малость, — он улыбнулся как будто даже устало.

И Вышемила сложила руки у груди, решив вдруг, что сумеет сейчас его хоть на что-то уговорить.

— Отпусти меня, прошу. Отец мой тебе награду большую за меня даст, коли ты меня домой привезёшь, — заговорила торопливо, боясь, что он и слушать не станет.

Камян шаг приостановил, задумавшись, приподняв брови густые, словно не понял, о чём она вообще толкует. Вышемила и по лбу себя едва не стукнула: не знает ведь он, кто она такая. Считает, верно, что у обычного оратая или даже старосты не найдётся столько денег, чтобы расплатиться за выкуп дочери.

— Деньги мне за тебя не нужны, — он пожал плечами и двинулся навстречу вновь. — Мне девица нужна, чтобы складная, красивая. Чтобы торопиться к ней хотелось. Чтобы ласкала — и тело, и взгляд. А что деньги? Их я и по-другому добуду.

— Так и девицу себе другую добудешь.

— Не хочу другую, — усмехнулся он. — Тебя хочу.

Камян приблизился медленно, расстёгивая пояс свой с оружием. Вышемила отшатнулась прочь, да налетела на сундук, что под ноги попался. Села на него неловко, а как попыталась встать снова — тать уж близко совсем оказался. Обхватил рукой за талию, рванул к себе — да она вырвалась, звонко вскрикнув. Может, кто услышит да решит вступиться?

— Да не шуми, не бойся, — проговорил Камян низко, кажется, ничуть не разозлившись. — Коль не будешь яриться, так и понравится.

От запаха его, с которым навечно связалась та ночь в памяти, аж голову кружило — того и гляди в обморок хлопнуться можно. Вышемила выставила перед собой руку, да где ж остановить напор мужской, коли надо ему сильно. Камян тут же её схватил и потащил в сторону, к лежанке, то и дело поддёргивая, чтобы не задерживала. Взмахом широким швырнул на ложе — и вмиг сверху оказался. Никакие толчки, никакие удары в каменную грудь и по плечам не могли сдвинуть его ни на вершок.

— Тихо, тихо. Никто не отзовётся, — зашептал он, комкая её подол. — Радуйся, что забрал тебя у косляков. А то и хуже могло бы стать. А тут только моя будешь.

Вышемила попыталась вывернуться, но лишь мышцы скрутило жгутами от усилий. Ударила Камяна по лицу, да он и не заметил как будто. Она закричала было снова — тать ей быстро рот ладонью запечатал. Дёрнул подол до треска ткани вверх, провёл шершавой, в мозолях, рукой по бедру. Пальцами грубыми — между ног и внутрь, к сердцевине самой — аж слёзы из глаз выбило. Заскользил медленно, растягивая её, поглаживая. А губами зашарил по шее, скулам, жадно вдыхая запах её.

— Развязывай, — приказал глухо, тыкаясь лицом в плечо.

Поймал руку и приложил к паху своему, твёрдому, вздыбленному.

— Провались ты! — выплюнула Вышемила, едва рот освободился.

Камян хмыкнул и сам порты принялся стаскивать, продолжая входить в неё пальцами.

— Ничего, скоро сама меня раздевать будешь. Скулить будешь. Умолять, чтобы взял.

Он врывался в неё безжалостно, давая понять, что дальше только хуже будет. Да она и сама о том помнила, как будто вчера это случилось.

Вдруг пронёсся по шатру от стены до стены воздух свежий, живой, как откинулся полог снова. Встала в проёме фигура мужчины, замершего в замешательстве. Он кашлянул громко, но уйти не поспешил.

Камян резко повернулся к нему, уставился гневно, ещё держа руку между ног Вышемилы, но остановившись хотя бы.

— Чего надо, сучий потрох? Не видишь, занят?

— Там Гроздан с охоты вернулся. Тебя хочет видеть. Немедля.

Камян выругался тихо, неразборчиво, но, судя по всему, очень грязно. Встал и порты, почти уже снятые, поправил, вытер о штанину руку и пошёл вслед за мужиком, что оказался для Вышемилы нежданным спасителем. Только надолго ли?

Мужчины скрылись за пологом, но сразу вошёл знакомый уже отрок — и уселся на то же место, где и раньше сидел. Ни разу он не посмотрел в сторону пленницы, будто и дела ему никакого до неё не было: какая разница, с кем старшой развлечься вздумал.

Вышемила оправилась осторожно, чтобы не привлечь к себе его невольного интереса. Улеглась, прижав колени к груди, всё пытаясь страх в душе уложить. А в мыслях — понимание того, что влипла она всё ж не на шутку. Пока ехала до лагеря, всё надеялась, думала, что откуда-то но придёт спасение. Нагонит отряд из Логоста, встретится кто на пути… А теперь оказалась она в шатре того, кто ссильничал её однажды, нос к носу с ним — и бежать некуда отсюда: кругом люд, соглядатаи и дозорные.

И уже начала Вышемила погружаться в тяжкую дрёму: день нынче выдался не из лёгких — но вошёл в шатёр ватажник. Один из многих незнакомых. Он огляделся и до лежанки дошагал твёрдо, а там поддёрнул Вышемилу под локоть, усаживая.

— Идём. Княжич зовёт.

Она встала, едва не застонав от ломоты во всём теле и лёгкого жжения между ног. Поплелась за мужиком, бездумно глядя в его спину слегка сутулую. И зачем только Гроздану понадобилась? Нешто Камян с ним решил пленницу свою разделить? Тому вовсе и удивляться не пришлось бы.

Они прошли недалеко: до шатра княжича, большого, чуть пыльного — в буро-белую полоску. Внутри раздавались хмельные голоса, выкрики буйные, словно шёл какой-то спор, в котором стороны не могли никак найти согласия. В груди всё содрогалось, как узнавала Вышемила голос Камяна, но отвечал ему, кажется, спокойный и уверенный — негромкий вовсе, но чудом пробивающийся среди гомона общего.

Ватажник откинул полог, пропуская вперёд. Вышемила, невольно разглаживая подол и стараясь не думать о том, что ждёт её внутри, вошла. Обхватил сразу со всех сторон запах резкий изрядно немытых в дороге мужицких тел. И пива кисловатого — даже веки защипало. Горел очаг небольшой в серёдке: вокруг него и собрались княжич с ближниками. Разложена была перед ними на полотнищах снедь не слишком щедрая: да и какой ещё обзавестись в пути?

Гроздан отвлёкся от разговора с ватажником, что сидел слева от него, и поднял взгляд. Тут же вцепились в Вышемилу и глаза Камяна, что по правую руку от княжича расположился и молчал теперь угрюмо, словно чем-то обиженный.

— Вышемила Чтиборовна, значит, — протянул Гроздан.

Вытер руку, испачканную в мясном соке, о ближайшую тканину и встал. Ближники его замолчали, вперились все, как один, в неё — будто в один миг без одежды оказалась. Но то ладно: вряд ли Камян всё ж позволит кому-то теперь её коснуться.

— Да, не ошибся ты, — она кивнула.

И в голове вдруг родилась мысль едва не безумнее тех, что раньше были: у княжича заступы попросить. Раз уж узнал он её, хоть и виделись они в детинце Велеборском от силы раз-другой. И то мельком.

— А то Камян мне тут добычей своей хвалился, — он покосился на подручного своего хитровато. — Уж и красивая, и ладная такая. И что глотку любому — даже мне — перегрызёт, если кто тронуть тебя вздумает. А как имя твоё назвал — я и не поверил сначала.

— Так что тебе от имени её, княжич? — угрожающе пророкотал Камян.

— А то, что сестра она княгини Велеборской, — беззлобно пояснил тот. — И, стало быть, нам есть, о чём поговорить с Зимавой. Она уж вовлекла меня в дела бесславные. Теперь пусть расплачивается. Коли жизнь сестры дорога.

Ватажники загомонили одобрительно. А Вышемила едва не рассмеялась. Уж вовсе не уверена она была теперь, что угроза, нависшая над сестрой, кровью родной, заставит княгиню сделать то, что ей не надобно.

Камян взглянул на Вышемилу как будто и по-другому немного. Понял, видно, что не простая девушка сельская ему попалась — кровь от крови одного из родов самых древних Велеборских. Да вряд ли это хоть сколько-то заставит его пленницу свою поберечь. Может, только пуще пожелается ему под себя её подмять, сломать быстрее, помучить.

— Ну, посмотрел на неё, значит? — будто мысли Вышемилы прочитав, буркнул Камян. — Она — моя добыча, как и любая на её месте. И разговоры, что ты тут ведёшь, княжич…

— Больше пальцем её не трогай, — прервал его Гроздан. — Иначе отсеку тебе сам знаешь, что.

Камян похабно усмехнулся, и Вышемила аж до ушей самых краской залилась, вспомнив, что он делал с ней совсем недавно. Кажется, каждый в шатре этом то понял: запереглядывались мужики многозначительно, захмыкали.

— Так может, и вовсе тебе её отдать? — осклабился ближник княжича. — Что-то гляжу, ты на чужое добро готов рот разевать. То у меня девку хочешь забрать, то у остёрского княжича его потаску…

Договорить он не успел. Одним шагом Гроздан приблизился и с замаха хорошего, щедрого, всадил кулак Камяну в скулу, чуть ниже уха. Тот, не ожидав нападения, завалился на спину — аж ноги вверх взлетели. Мужики загоготали все вместе — едва не затряслись стены шатра. Вышемила только прижала ладонь к губам, пряча за ней улыбку невольную. Не от того совсем мужа она заступы ожидала — но и такая сейчас была приятна, пусть Гроздан, скорее, из-за нелестных слов подручного о Елице взъярился.

— Елица не потаскуха, — княжич схватил Камяна за грудки и вверх дёрнул, заставляя снова сесть. — И я ещё заберу её назад. А Вышемилу обидишь чем — будешь всю оставшуюся жизнь сидя мочиться. Понял?

Ничуть он не опасался соратника старшего и на вид грозного — таким княжич-не княжич — всё равно кого ножом по горлу полоснуть, если не угоден окажется. Да Гроздан, верно, всё ж узду держал в ватаге своей полуразбойничей — и они все до единого сейчас смотрели на него с уважением. Все, кроме Камяна, который, задрав голову, скалился недобро.

— Понял, — бросил всё же, совладав с собой, хоть и показалось на миг, что готов в драку броситься.

Гроздан отпустил его и вновь к Вышемиле повернулся.

— Будешь жить в шатре с другими пленницами, — проговорил, усаживаясь вновь на своё место. — Чуть что случится — без страха говори мне.

Он ещё раз угрожающе покосился на Камяна, а тот только хмыкнул, утирая выступившую в уголке рта кровь.

— Спасибо, — Вышемила кивнула, опасаясь сейчас хоть раз с ближником его взглядом встретиться.

— Благодарить после будешь, — махнул рукой княжич. — А лучше поможешь мне с сестрой твоей говорить. И с Елицей, если понадобится. Нам в Велеборск очень попасть нужно.

Она не стала ничего на это отвечать. Не хотелось и малую подмогу Гроздану оказывать в деле, что он задумал — ведь грозило это не только захватом Велеборска новым, а ещё и опасностью для Елицы, которая и без того натерпелась вдоволь от зуличанина. Но пока ничем она мыслей своих не выдала, только опустила голову смиренно, ожидая разрешения уходить. Разлилось молчание по шатру — недолгое. Да вдруг Камян встал резко со своего места и прочь вышел. Гроздан головой покачал, проводив его взглядом.

— Ничего, позлится да перестанет. Найдёт себе другую забаву. Иди.

Он жестом приказал отроку, что стоял у полога шатра, чтобы тот Вышемилу проводил. Она пошла за мальчишкой, едва не задыхаясь от невероятного облегчения, что наполняло её сейчас с головы до пят. Не повезло ей, когда довелось в лапы косляков попасть, а сразу после — к Камяну окаянному. Да сотню раз она готова была Гроздана благодарить за помощь, хоть сделал он это, конечно, лишь из собственной выгоды.

Парень, имени которого Вышемила так пока и не узнала, повёл её через лагерь — в сторону другую от шатра Камяна. По позднему часу всё уже стихало кругом: расходились воины по укрытиям, обихаживали отроки лошадей тех, которых не успели ещё. Доедали у костров ватажники последнюю дичь и кашу: аж узлом всё скручивалось в нутре от запахов вкусных. Вышемила и не вспомнила до сего мига, что с обедни самой ничего не ела. Пока она размышляла, как бы о том провожатому напомнить, и не нарвётся ли она на грубость от сурового мальчишки, не заметила, как возникла рядом тень широкая — между двух шатров, где уже стихали последние разговоры. Стальная хватка вцепилась в локоть. Рывок — и Вышемила, едва не рухнув, оказалась в зажатой в тисках крепких рук. Ладонь шероховатая зажала ей рот, а по уху заскользили губы чуть влажные.

— Не думай, красава, что так просто от меня отделалась, — шепнул Камян. Смял пальцами её между ног прямо поверх подола. Погладил с грубым нажимом. — Как только ослабнет внимание Гроздана к тебе. Как перестанешь быть ему нужна — сразу у меня на ложе окажешься. И тогда держись.

Вышемила дёрнулась, крикнуть попыталась — да вышло только мычание невразумительное, что потонуло в затихающем шуме стана. Камян провёл рукой по её животу вверх, сжал грудь больно и отпустил ровно в тот миг, как показался в проходе между шатрами, куда он пленницу и утащил, отрок — дюже злой, но и напуганный тоже. Уж ему бы влетело в первую очередь за то, что не углядел.

— Эй! Ты чего тут? — заикнулся он было.

Да Камян и не ответил ему ничего — быстро скрылся в тени шатров.

Отрок вздохнул досадливо — всё ж не углядел, получается. Но ничего говорить не стал, просто развернулся и дальше пошёл, но теперь уж то и дело на Вышемилу оглядываясь. Скоро добрались они до шатра, по которому сразу можно было понять, что женский: сновали кругом пленницы, а то и робы, в поношенных рубахах, залатанных когда аккуратно, когда уже наспех, видно. Втыкались взгляды их безразличные под рёбра самые: ещё одна, и без того тесно. Да на лицах некоторых читалось облегчение как будто. Может, захочется кому-то из воинов потешиться, так вместо какой из них вот эту чистенькую возьмут. Не знали они, конечно, что Вышемила под защитой Гроздана самого. Как бы не вышло худо, когда это станет им всё ж известно.

Оказалось, что многих, если не всех, собирались скоро продать, пустить дорогой в южные земли. Кому-то суждено было осесть челядинками в тех владениях, через которые ехать им придётся. А то и у косляков тех же. Напрасно Вышемила выискивала хоть одно лицо знакомое: все они были из весей других. Может, даже и не Велеборских. И участь их была незавидная, не надеялись они уже на помощь хоть чью-то — только уповать приходилось, что далеко на чужбину не придётся ехать: в соседнем княжестве остаться получится. Там хоть говор свой и люди — почти свои.

И боялась теперь Вышемила, что Зимава не сумеет её вызволить. Не пожелает, может, или цена, которую назовёт за жизнь сестры княгини Гроздан, покажется ей несоразмерной. И поселится тогда в глазах её постепенно такое же безразличие и обречённость, как и у женщин этих: молодых девиц или вдов с заплетёнными должным образом косами. Когда всё равно, куда дорога заведёт, лишь бы не стало хуже, чем сейчас.

Двинулось войско на другой день дальше. Пришлось покамест и работу, пленницам положенную, выполнять: готовить на всю ватагу княжича снедь, стирать и чинить одёжу мужицкую, сушить — и не забывать, что кому принадлежит. Сворачивать ковры, что расстилали в шатрах, чистить их до ломоты в руках. Немного дней оставалось до Велеборска — но и за первые после освобождения из-под гнёта Камяна Вышемила сполна ощутила всю тяжесть невольничей доли. Ведь милость Гроздана защищала её лишь от посягательств мужчин — в остальном поблажек не было. А вот другим пленницам не везло: их таскали в углы тёмные все, кому не лень. Девки выли, конечно, кляли ватажников на чём свет стоит, пили травки хитрые, чтобы не дай Лада, дитя от кого из супостатов этих не понесть. Мазали ссадины, натёртости между ног, зная, что, может, и зажить не успеют.

И всё чаще обращались на Вышемилу их вопросительные взгляды: отчего же им подолы задирают то и дело, а её едва не десятой стороной обегают. Пошёл слух, что самого Гроздана новая пленница по ночам ублажает. Наблюдали за ней: не уходит ли куда вечерами — да Вышемила работу свою положенную выполняла и вместе со всеми спать укладывалась, слушая недобрые шепотки. И оставалось только Макошь молить справедливую, чтобы дорога до Велеборска скорее закончилась. Не то чтобы боялась она, что бабы её побьют — вроде как, не за что — но сносить их тяжкое любопытство и молчаливое неодобрение не было уже никаких сил.

Всё тревожнее становилось, как примыкали по дороге к войску Гроздана всё новые и новые десятки. Сползались, словно змеи в один клубок: зуличанские воины на ладьях, что причаливали к глухим, безлюдным берегам, косляки, прошедшие дикими тропами. Хоть и не скрывались они особо, да никто их не ждал, конечно. И горе постигало те веси, через которые доводилось им пройти. Доносили порой разведчики княжича, что попадались им недалеко местные: всё разнюхивали, наблюдали скрытно. Да никому уйти не удавалось живыми, как и весть донести до столицы.

Скоро недалеко осталось и до Велеборска. Долгую перед последним переходом стоянку приказал разворачивать Гроздан. И тут видно стало, что зуличанское воинство всё же чуть меньше того, что когда-то привели с собой Светоярычи — даже с подмогой косляков.

Говорили, многие отряды пустил княжич вдоль границ: разбить дружины в острогах тех, что могли ещё прийти к Велеборску. Да что из того получилось, Вышемиле разузнать не удалось, хоть и стала она слышать гораздо больше с тех пор, как пленницей обратилась. Выполняя работу постоянную, она сновала частенько среди мужчин и разговорам их внимала — никто неё не гнал. Да всё казалось ей, что знает она слишком мало, чтобы даже при случае помочь велеборчанам. Понимала, конечно, что в детинец весть передать будет сложно, да так, разузнав в очередной раз что полезное, она чувствовала себя хоть немного более полезной для них.

Многих на пути своем встречало зуличанское войско. Кто торопился сразу в сторону свернуть — о том разведчики докладывали да дозорные, которых вперёд пускали. Кто не успевал сообразить — таких останавливали, требовали с купцов плату за то, чтобы дальше проехать по большаку, что вёл на юг — по дороге, самой для торговли важной.

Вышемила каждый раз пыталась приблизиться к торговым обозам, к людям, что их сопровождали: да тем и дела не было до обычной пленницы. Ну, не повезло девице, а значит, недоля у неё такая. Уж сколько она прислуживала, когда принимал у себя Гроздан очередного купца в шатре, а ни с кем из них и словом обмолвиться не получалось. Отчаяние всё больше било по сердцу, то и дело на глаза слезы наворачивались от бессилия хоть что-то сделать. Хоть и озаботился её судьбой и безопасностью Гроздан, но и в ловушку загнал. Будь она обычной робой — так уж приблизилась бы к кому из его гостей, пусть и в постели с тем пришлось бы оказаться по большой милости княжича. А тут — верно, правый раз она о заботе непрошеной его пожалела.

Шёл, говорили один из последних дней дороги до Велеборска. Давила жара страшная. Выжгло гневное Дажьбржье око все облака на небе, выцветило его. Тащилось войско оттого медленно, словно червь дождевой, не успевший после ливня скрыться в мокрой земле. Уж и косляки латы свои поснимали, перестали беречься столь рьяно.

Снова повстречался на пути обоз купеческий, завяз он средь войска в опасности попросту быть разорённым. Случалось и такое уже на пути: один торговец не захотел от Гроздана откупаться, а может, договориться на меньшую плату просто рассчитывал: так всех его людей и вместе с ним перебили в тот же день и на дороге бросили остатки обоза и тела — в назидание другим.

Вышемила с двумя другими пленницами вошли в душный шатёр княжича, неся приготовленную только что на огне оленину — гостей угощать. Привычным уже взглядом она окинула пришлых, коим не повезло на этой дороге, и едва поднос деревянный с братиной тяжёлой на нём не выронила. Зашипела тихо и неразборчиво, но зло, идущая позади товарка — да ей и дела до того не было теперь. Сидел напротив Гроздана подле солидного мужа в годах ещё крепких — видно отца своего — знакомец её случайный, Зареслав. Слушал он сосредоточенно, что княжич говорил, то смотрел на него неотрывно, то взор на родителя переводил. И так он был серьёзен против того, каким показался в ту встречу на торгу, что не похож как будто сам на себя делался. Но сердце так и зашлось от радости, будто Вышемила увидела старинного, самого дорогого друга.

Она, стараясь не выказать сумятицы, что сейчас в груди билась, не то заставляя застыть на месте, не то — ринуться к Зареславу едва не бегом — подошла степенно, наклонилась, чтобы братину поставить на скатерть, которой укрыли потёртые ковры. Как будто невзначай толкнула слегка плечом купчича и извинилась тут же, привлекая к себе хоть на долю мгновения его внимание. Зареслав отвлёкся — повернулся к ней и всё, чем выдал свое удивление: глаза округлила на миг. Но отдать должное ему нужно: не воскликнул ничего, ни по имени её не назвал. Уж, верно, сразу понял, что не по своей воле она тут оказалась.

Поставив посудину, Вышемила покинула шатёр, едва владея собственными трясущимися ногами. Одно радовало: придётся туда вернуться, ещё раз посмотреть на купчича и понять, внял ли он её намеку. А там, может,и шепнуть ему можно будто что-то на ухо, попросить о встрече: когда вечером все устанут, внимание даже дозорных притупится. Сбежать не сбежишь, да в укромном месте можно где и перемолвиться парой слов. Ведь удаётся же ватажникам прижать в каком углу пленницу, чтобы не заметил никто.

Да охолонуть пришлось быстро и обо всех неосторожных, смелых замыслах позабыть на время: подле Гроздана появился уже Камян. Он тут же выхватил взором Вышемилу среди прислуживающих в шатре женщин, да так и не отпустил более ни на миг, всё впивался зенками своими волчьими. Она ходила осторожно вокруг гостей, а чаще всё ж останавливалась возле Зареслава, который то и дело посматривал на неё, стараясь тоже, в открытую не глазеть. Как опустила она очередную миску с мясом перед ним, хоть и много уже напротив него теснилось — едва не больше, чем у Гроздана — купчич придержал её легонько за рукав и шепнул, пока отец его с княжичем громко говорил:

— Нынче, как все спать станут укладываться, будь у шатра пленниц.

Она и звука ни одного в ответ не издала. Забрала опустевшую посудину и пошла прочь, пытаясь шаг сдержать, чтобы не слишком быстро. Едва дождалась она, как купец обо всём с Грозданом договорится, как напьются все вдоволь мёда и пива хмельного. Как убрали из шатра княжича всю посуду, свернули полотнища — там Вышемила к укрытию пленниц вернулась и далёко уже старалась не отходить: села поблизости — миски отмывать. Дозорные в её сторону и поглядывали иногда, да не слишком внимательно, занятые своими разговорами: пока никто не спит, стража их не такая зоркая.

Но начало всё помалу стихать. Прошёл где-то вдалеке Камян — и взглядом, словно плетью хлестнул. Но, кажется, успокоился, как увидел, что Вышемила занята делом на месте своём — никуда не подевалась. Так и домыла она всё, не дождавшись хоть знака какого от Зареслава — неужто обманул? Собралась уж и спать в шатёр вместе с остальными пленницами. И на душе так тяжко стало: только надежду на подмогу обрела, и тут же терять её пришлось.

Но пока ходила с ведром до родника, что неподалёку от стана среди камней струился, поймали её за локоть, оттащили в сторону, подальше от глаз дозорничьих. Зареслав возник перед глазами прямо, словно выскочил из ямы какой, за плечи схватил, огляделся: вокруг пока никого, а темнота уже наступающая, хорошо их скрывает.

— Как ты оказалась здесь?

Вышемила и не сразу сообразить смогла, что ответить. До того рада оказалась, что купчич о ней всё ж не забыл.

— Забрали в полон, когда на Логост напали, — заговорила она, очнувшись. Торопиться надо, многое рассказать Зареславу. — Они на Велеборск идут. Большое войско собирают. Косляки с ними в сговоре теперь. Надо княгиню Зимаву предупредить. И воеводу. И…

— Тебя надо отсюда спасать, — покачал головой купчич. — Завтра обоз наш дальше тронется. Можно спрятать тебя среди мешков. У семи нянек дитя… сама знаешь.

Погладил её по плечам — и снова из укрытия их, невысокой поросли ольхи, выглянул. Вышемила покачала головой:

— Не могу я отсюда уйти. Как увидят, что сбежала — сразу на вас подумают. Догонят, убьют всех, — она вцепилась в рубаху на груди Зареслава. — Лучше весть в Велеборск передай. И в Остёрск. Княжичу Ледену Светоярычу, если вы от тех мест недалеко проезжать станете. Что здесь я. Пусть у зуличан меня ищет. А лучше человека пошли. Прошу.

Она скомкала ткань, чувствуя, как уже подступает опасность. Что пора разговор этот рваный заканчивать — иначе пострадает не только она, но и купчич. Да и все, кто с ним едет.

— Да как я тебя здесь оставлю? — возмутился тот. — Когда вокруг… — вздохнул тяжко, зная, конечно, что пленниц здесь вряд ли берегут. — Поедем. Может, никто не заметит поначалу, что ты пропала. Женщин здесь достаточно. А там уж и не догонят — мы на лодью пересядем через день у Берези.

— Заметят, — Вышемила шаг уже назад сделала. Возвращаться пора, пока не потеряли. — Не тревожься, меня не тронут. Я Гроздану нужна. А ближник его следит за мной сильно. Сразу увидит, что нет меня. Погибнете все. Передай в Велеборск весть. Пока не поздно.

Она подхватила ведро наполненное, а как выпрямилась — на миг всего оказалась в объятиях купчича. Он вперёд качнулся и поцеловал её коротко, но крепко дюже — аж дыхание перехватило. И дивный вкус у его губ такой оказался: ореховый немного, пряный. Вышемила застыла, опешив совсем, а как моргнула, кажется — купчич уже и с глаз пропал. Только стихали в ушах слова его, напоследок произнесённые: “Заберу тебя. Обязательно”.