ГЛАВА 8

Леден и хотел бы проснуться — да никак не мог. И причина-то была вовсе не в знакомом сне, которого нынче он и не видел, не во власти Мораны, что решила снова с ним поиграть-помучить. Он просто понимал, что лежит ещё на своём месте, в сеннике, где и заснул, и хочет встать, потому что утро уже наступило — и так тихо кругом, только в глубине леса вовсю заливаются звонкими трелями птицы, радуясь новому дню. Он слышал всё и понимал, но не мог пошевелиться, как будто застрял в собственном теле гвоздём ржавым, погнутым. И качалась в груди дурнота страшная, поднималась из кишок — и застывала в горле тошнотным порывом. Так можно и захлебнуться в собственной рвоте, пожалуй, если не проснуться вовремя.

И до того это было жуткое ощущение, будто он смотрел на себя со стороны, спокойно раскинувшегося на лежанке, заботливо постеленной хозяйкой. Словно уже покинула тело душа, только цепляется ещё неведомо зачем тонкими нитями за него, не веря, не желая уходить. Он и не верил. Что за напасть такая неведомая, коей ещё никогда с ним не случалось? Неужто настал тот срок, когда Морана не отпустит больше? Не даст понять, что делать дальше с тягой своей дикой к Елице, непривычной, слишком для него живой — аж душу заскорузлую на части рвёт. Нужно ли вставать на пути брата недвижимо, отстаивать ту, что в мыслях засела намертво, или отходить в сторону, не мешая их счастью, коли оба они того пожелают? Да тут ещё и Радим этот вырос, словно камень нежданный на дороге. Или корень коварный, сокрытый травой. Разобраться бы во всём, да нешто Богиня по-другому всё повелела закончить?

— Не вини меня, — голос гулкий и угрожающий обдал холодом только что вырытой могилы. — Другую вини, что опоила вас всех. Извести пожелала, в жертву принесть на мёртвом капище.

Он повернул бесплотную голову, пытаясь осмотреться в пустой темноте, что окружала его, обхватывала десятками стылых рук. Он всегда хотел видеть Морану, когда та говорила с ним. Боялся, видно, что нападёт из мрака и острый серп её вмиг перережет тонкую нить его жизни — а он не успеет воспротивиться, остановить. Хоть и знал, что не сможет всё равно. Но она не всегда желала показываться на глаза. Чаще всего приходилось слышать лишь голос её, который касался со всех сторон разом, точно ветер.

— Димина? Почему?

— Потому что жить она хочет. Молодость её прошла. Да встретила она, видишь, мужа юного и возжелала быть ему достойной женой. Отравило её душу сожжённое капище. Как сила его исказилась после ухода Сердца — так и она, вторая жрица, стала другой. И уходила ведь отсюда, но вернулась.

— Стало быть, не только меня она опоила? — Леден вновь попытался скинуть оковы наведённого сна, но ожидаемо не смог.

Морана вздохнула, и фигура её мелькнула бледным всполохом где-то рядом.

— Не только. Но тебя я могу выручить, а их — нет.

Ни тени сожаления в голосе. Ей только хорошо будет, коли станет сноп жизней перерезанных ещё толще.

— А Елица может?

Женщина словно от раздражения содрогнулась — отдалось оно во всём теле Ледена через связь их многолетнюю, которую он ощущал постоянно, словно цепи стальные на запястьях. Она замерла за спиной, коснулась её ладонь волос — почти по-матерински — а после скользнул по шее под затылком самый кончик острого и нестерпимо холодного серпа. Пробежалось покалывание вдоль хребта.

— Уж нет, верно. Если не поторопишься.

Он дёрнулся прочь от её прикосновения — и разомкнул тяжко словно отёкшие веки. Вскочил резко на своей лежанке, жадно хватая ртом воздух — не надышаться никак. Чаян ещё спал на своём месте, чуть поодаль, у свободной стены сенника. Дышал мерно и глубоко — так и не поймёшь, что неладное с ним творится. Дрыхли и отроки, пусть и вставали всегда хоть немного, но раньше княжичей. Ничто не тревожило их забытья, которое выглядело таким сладким, глубоким, а на самом деле было воды болотной застоялой горше.

Леден подполз на четвереньках к брату — тело ещё плохо слушалось, не совсем освободившись от заклятия. Потрепал его по плечу, да тот и не шелохнулся, не вздохнул, просыпаясь. Даже шлепок звонкий по щеке не заставил его пробудиться. Как и отроков, которых Леден тоже попытался привести в чувство.

И пойти бы, спросить ответа с Радима, мужа этого окаянного Елицы или Димины — пойди теперь разбери — да времени уж, видно, не оставалось ни у брата с отроками, ни у княжны. Хоть и не сказала напрямую Морана, а чуял он, что опасность над ней нависла ещё более страшная, чем недавно ему грозила.

Он подхватил пояс свой с оружием. Перекинул налуч с луком через плечо, а через другое — полный тул стрел. Хорошо, что оставил вещи, снятые с седла, здесь, а не в доме хозяйском. Но едва он за порог сенника шагнул, как встал на его пути Радим. Услышал, видно, возню его. Леден едва успел отклониться от удара проворного топором, что прямо в шею ему метил.

— Сгинь, дурной! — он пнул мужика под дых, отшвыривая от себя далёко, на сажень косую.

Тот охнул, согнулся было. А как снова напал, Леден перехватил топор его, вывернул руку и, заставив изогнуться неловко, на землю уронил.

— Димине ты не помеха, — зло выдохнул Радим.

Дёрнулась резко его голова от удара в скулу увесистого. Он ткнулся лицом в землю, но в себе остался. Пришлось рукоятью ножа приложить — успокоить. И убить так его хотелось страшно — просто от ярости лютой, что сейчас кровь непривычно горячую по телу гнала. Да краем разума, который остался ещё холодным, Леден понимал, что не сможет. Иначе Елица ему не простит.

Только пришлось связать его — время драгоценное потратить — да бросить в подклет тёмный, чтобы, как очухается, и не сразу сообразил, где находится. А то и начудит чего, если так оставить.

Леден едва не бегом кинулся по тропинке, на которой, отпечатавшись в земле, влажной от росы, ещё виднелись следы женщин, ушедших в чащу. Он едва смотрел под ноги, чтобы с пути не сбиться, останавливался, тихо ругаясь, когда казалось, что свернул не туда, что водят его по кругу ели эти все, одна на другую похожие. Да они всё смыкались окрест него, пряча в ветвях густых осколки рассветного Ока. Морочили не хуже русалок, и струился ветер между ними такой же — зачарованный. “Пустите к сестрице своей, — заговаривал их Леден. — Позвольте уберечь. Еля. Елица. Одна ведь с вами душа”. Надо было, верно, и требы Лешему принесть наперво. Да хоть что-то. Хоть пирога кусок на пне оставить, покуда в лес не вошёл. А теперь уж поздно — если вовсе осерчает на него Хозяин за непочтение, то и уведёт далеко от того места, которое нужно.

Но, видно, пожалел он неучтивого гостя, или ели всё ж решили расступиться, показать верную дорогу, которая уж как будто совсем среди них затерялась. И раскинулся перед взором пал чёрный, словно кистью кто-то огромной, в копоти испачканной здесь провёл. Леден посмотрел в одну сторону его. И в другую — куда повернуть? Да вдруг увидел вдалеке две фигурки светлые, что копошились, словно блики Ока на листве. Он сбился и вовсе на бег, на ходу вынимая лук, откидывая крышку тула. Хоть и не видел ещё, что творится там, на капище погибшем, разрушенном, а знал — может не успеть, потому лучше готовым быть.

Различимыми уже стали Димина и Елица. Княжна лежала на земле, придавленная удивительно сильной хваткой травницы, а та уж и нож блестящий над ней занесла.

— Эй! — гаркнул Леден, чтобы хоть как-то с толку бабу буйную сбить.

Да та и не растерялась ничуть. Коротким замахом вскинула руку и опустила её.

Он не заметил, как натянул тетиву и пустил быструю стрелу — тело само сработало. Да сердце на миг всё равно замерло, как увидел он, что нож самым остриём точно вонзается в спину Елице. Девушка вскрикнула тихо и жалобно — аж колени подогнулись. Но стрела в тот же миг ударила Димину под лопатку правую, швырнула на княжну — и нож выпал из её руки да пропал где-то среди каменных обломков — всего, что осталось от стоявшего здесь когда-то требного стола.

Леден подбежал, отбросил тихо сипящую травницу в сторону, освобождая Елицу от тяжести тела. На рубахе светлой её расплывалось алое пятно, медленно, неумолимо.

— Елица. Еля, — зашептал он, приподнимая голову её осторожно.

Другой рукой разодрал ткань, чтобы посмотреть, глубоко ли успел нож войти. Порез оказался не таким уж страшным, как привиделось со стороны — видно, рука травница соскользнула. Но располосовала Димина спину ей всё равно сильно — кровь текла по светлой коже Елицы щедро, не собираясь пока униматься. Девушка застонала тихо, пытаясь перевернуться.

— Постой, Еля, перевяжу.

Косясь на Димину, что неуклюже ворочалась в стороне, никак не подыхая, он одним махом отрезал от подола княжны хорошую полосу ткани. Слегка освободил рану от обрывков рубахи и перетянул крепко, обмотав под грудью и через плечо. Теперь только донести её до дома, а там можно и лучше справиться. Травки какие взять — благо их в избе той достаточно. А в тех, что могли кровь запирать да заразу какую не пустить, он и сам, как воин, смыслил неплохо.

Он подхватил девушку под спину. Усадил осторожно, поддерживая.

— Как ты? — заглянул в бледное лицо, перепачканное в земле и разводах грязных на щеках. Словно плакала она всё ж от боли, да только звука ни одного не издала, как перевязывал он её.

И взгляд её был таким страшным, бездумным, всё шарил, шарил по нему, ни за что не цепляясь. Словно в дурмане каком княженка была.

— Не знаю пока, — шепнула. — Но когда ты касаешься, легче становится. Как будто водой мёртвой плещет.

Он свёл брови, плохо понимая, о чём она говорит — как в бреду. Только ей одной — волхве — ведомы все премудрости. А он и рад был хоть чем-то ей помочь, раз так. Княжна вдруг обхватила его ладонью за шею, подняла снова взор — прояснившийся, ослепив им мгновенно, словно здесь, на этом месте обрела она совсем другую силу, могучую, яростную. Проскользнул ветер ленивый вдоль длинного пала, тронул волосы её растрёпанные, прилипшие тонкими прядками к вискам — повой уж давно на плечи сполз. Она сжала губы, всё глубже вонзаясь взором чистым, но чуть растерянным, облизнула их и разомкнула — блестящие, яркие. Леден обнял её крепче и склонился, припал в горько-солёном, с привкусом трав поцелуе — и княжна послушно ответила, смяв ворот его в кулачке. Скользнул легонько язычок её между зубов — в голову тут же ударило словно ворохом перьев мягких: и лёгкостью обдаёт небывалой, хмельной, и задохнуться недолго. Зашлось сердце бешено, как и в сечу не билось. Как же давно он об этом мечтал, да гнал мысль шалую прочь. Чтобы обнимать её вот так, осторожно, но крепко, и чтобы губы тёплые сминать, ласкать.

Но длился дурман этот всего миг — вздрогнула Елица вдруг, забило её мелким ознобом. Она всхлипнула, обмякнув, словно кости из тела её вынули. Упала её рука плетью, мазнув по плечу. Леден едва не взвыл от гнева страшного на самого себя. Забыл, остолоп безмозглый, что после встречи с Мораной не стоит ему княжны касаться — худо ей станет.

Засмеялась хрипло травница, ещё живая, оказывается. А Елица вдруг, побледнев страшно, чувств лишилась.

— Спаситель, — просипела Димина. — Сам быстрее её убьёшь, и стараться не нужно.

Закашлялась, смолкнув, забулькало как будто где-то в груди её пробитой. Леден уложил Елицу осторожно на землю, и над бабой глумливой навис. Едва не споткнулся: спали с лица её да и всего тела чары — осталась под ними женщина, уж близко к старости поступившая. Лишь присмотревшись, можно было теперь узнать в ней ту травницу, к порогу дома которой они пришли недавно. И удивляться вовсе не надо тому, что захотела она годы лишние сбросить, чтобы мужа молодого обресть и удержать.

— Да уж теперь не достанется Елица тебе.

Леден склонился — стрелу выдернуть, да баба за руку его схватила крепко — и не подумаешь, что умирает — аж запястье заломило.

— Не спасёшь её. Коли рядом с ней будешь — зачахнет рано или поздно. Выпьешь всё из неё, всю живу, — зашептала она сбивчиво и торопливо. — Много её в княжне. Сама знаю, потому и хотела забрать. Да тебе всё равно мало будет.

— Ты знала, что муж твой на самом деле ей принадлежит? Может, ещё и поэтому убить хотела? — Леден всё ж дернул древко — и женщина выгнулась дугой от боли.

Задышала часто, рвано; выплеснулся кашель мучительный, окрашивая губы её, изрезанные морщинками, алым, ярким таким в этом чёрно-сером месте.

— Узнала в тот миг, когда вы появились здесь, — она чуть отдышалась. — Сразу почуяла связь их. Обрядом закреплённую. И как сила её их ещё пуще связывает. Да только мой он дольше, чем её был. Разве не имела я на него права?

— То не мне решать. Зачем нас хотела убить? Знаешь ведь, кто мы.

Травница покривила губами, а по лицу её пробежала гримаса невыносимого мучения. Странно, что до сих пор она ещё не испустила дух. Верно, волшба, которой владела, кровь, пролитая на капище, ещё давали ей силы — такое не сбросишь в один миг.

— Да кому вы теперь нужны? Ни князья, ни княжичи. Безотцовщина, — она задохнулась, и с лица её сошла последняя, даже лихорадочная, краска. — Может, княгиня только вашей судьбой озаботилась бы. Да у нас с ней счёты свои. За так просто убивать вас — глупо. А мне польза была бы.

Женщина смолкла на полуслове. Леден вынул из её груди стрелу, что вышла наконечником наружу. Отпустила Димина его руку и распласталась на земле, слепо блуждая взглядом по ясному небу. Да не тревожил её уже яркий свет Ока, что сияло почти над головой. Обратилась она в другую даль, что увлекала её за собой, и становились её черты глаже, острее, вновь делая моложе — хотя бы на миг. А потом вдруг начала она быстро иссыхать, словно яблоко палое; пронёсся ветер вдоль шрама лесного — и жрица вмиг рассыпалась желтоватой трухой.

Леден медленно обернулся на Елицу, что лежала на мягкой земле, дыша спокойно и глубоко — словно спала. Подошёл к ней, зная, что и торопиться надо назад, к избе: неведомо, что там с Чаяном творится и отроками. Да всё ж поначалу опустился на одно колено рядом с ней и за руку взял. Ослепило его снова, будто хлынуло вдруг лучами беспощадными светило из-за облаков. Будто раскрылось перед взором небо бесконечное. Никогда он не чувствовал такого, как доводилось княжны касаться: случайно, нарочно ли. То ли место здесь было такое, что начинала её волховья сила плескать щедро, то ли просто княжна в беспамятстве сейчас лежала — а потому не могла её сдерживать… Но за потоками её живы, густой, что ароматная древесная смола, способная залечить раны даже на грубом стволе, он не ощущал больше ничего. Никаких следов Сердца. Да и вряд ли могло статься так, что оно всё ж осталось здесь.

— Очнись… — Леден склонился к лицу княжны, провёл ладонью по щеке гладкой, испачканной, кончиком пальца — по губам, чуть приоткрытым. — Очнись. Ты нужна мне, Еля. Очень нужна.

Да девушка только вздохнула. Он на руки её взял и понёс прочь с капища забытого, уничтоженного — да и правильно. Неведомо какие страшные дела здесь сотворились в тот год, как зародилась вражда между Борилой и Светояром. Такие, что и на долю детей их недоли оказалось с лихвой отмеряно. Да и после Димина продолжила лишь больше осквернять некогда священное место. А где ответы ещё искать да куда идти, то решится, когда никому больше из людей, Ледену близких и дорогих, опасность грозить не станет. А значит, надо уносить Елицу отсюда скорей.

Он шёл, как мог, быстро, чтобы и поспеть ещё вовремя к Чаяну, и княжне хуже не сделать. Запомнил уже тропу, хоть и плутал вкруг неё изрядно, а потому то и дело взгляд опускал на лицо Елицы. И спокойное, кажется, в тот миг, что была она без чувств, и пронизанное едва заметным мучением. Он глотку себе готов был сам перегрызть за то, что доставлял их девушке так много. Хоть и не желал вовсе. Более того — и сейчас хотел бы целовать её долго, сжимать в объятиях — всегда. Когда случилось так, что душу его, ко многому безразличную, успела она собой так наполнить? До краёв самых — того и гляди расплещется, затопит его этим невообразимо дивным и в то же время страшным чувством. Тем, что половинило его словно тесаком острым: забрать её, всю себе присвоить, и в то же время держаться подальше, чтобы не причинять боли.

Словно хрупким украшением она в его руках оказалась — да хоть кольцом височным, что так любят девицы и женщины носить, защищая себя и завлекая порой мужчин тихим их звоном. Кажется, налюбоваться нельзя тонкой работой умелого мастера, что его творил. И рассматривать можно бесконечно узоры, зернь мелкую, ровную — одна крупица к другой наплавленной кропотливо. И чистотой серебра его, отчего ценность только растёт. Когда лежит оно на ладони — хрупкое, нежное — и стиснуть хочется с силой буйной, чтобы никому больше не досталось... А сожмёшь кулак — и сомнётся оно, сломается — удастся ли спасти, исправить, чтобы засияло вновь?

Скоро отступили за спину смурные, синеватые ели — и снова окружил со всех сторон осинник древний, светлый. А среди него — изба показалась на прогалине большой, что вмещала и житницу, и хлев длинный, и сенник — куда Леден и поспешил тут же.

Там было всё так же тихо. Всё так же лежали Чаян с отроками на своих местах, не повернувшись даже ни разу с боку на бок. Но, кажется, дышали ещё — и то ладно. Теперь бы дождаться, как Елица в себя придёт. Так долго она в беспамятстве была, что хотелось кулаки себе в кровь о стену разбить за глупость свою, за то, что поддался желанию сильному, испугавшись за неё страшно, но и не подумав о том, что дальше будет.

Леден уложил княжну на свою лежанку и встал, озираясь по сторонам и не зная, что ему теперь и делать. Но тут Елица пошевелилась, замотала головой вяло, словно сбросить с себя хотела паутинку какую неприятную. Изломились брови её, а над губой и у линии волос заблестели мелкие капельки пота. Леден снова рухнул рядом с ней на колени, протянул было руку — коснуться — да передумал. Вдруг снова худо сделает?

Княжна открыла глаза и уставилась перед собой неподвижно, будто под крышей сенника что-то увидела.

— Елица, — тихо позвал её Леден. — Елица, ты меня слышишь?

Она повернулась к нему медленно и вдруг пальцами по губам провела — неспешно, нажимая на них — то ли впечатать хотела поцелуй их недавний, то ли стереть.

— Где Димина? — спросила ясным на удивление голосом. — Ты убил её?

— Убил.

Елица вновь веки прикрыла. Будто стало ей вдруг жаль травницу, несмотря на то, что та сотворить с ней хотела. Уж не пожалела бы её Димина, вырезала бы сердце и в жертву бросила.

— Она повсюду была здесь. Я видела. Там, на капище, видела след её — под пеплом. Везде, в каждом камне и дереве.

— Жива твоя ей нужна была, Елица, — Леден и вовсе сел на пол. — Чтобы жить дольше, молодость хранить для мужа своего. Сиречь твоего.

Елица вдруг накрыло лицо ладонями, пошевелилась неловко — и скособочилась от боли. Надо перевязать лучше, найти травки лечебные — кровь запереть и не дать ране воспалиться.

Хоть и хотелось поторопить её, чтобы помогла она Чаяну, да пусть в себя придёт немного. Не обвиняет его ни в чём, не шарахается прочь — уже и на том спасибо.

— Я знаю, — только и ответила она приглушённо. — Теперь знаю. Проклятие то, что на вас с Чаяном теперь, на капище том было наложено. Я видела. Как отпечатки тёмные и светлые — везде. Только не увидела, кто это с вами сделал.

Леден и хотел бы что-то сказать на это, да как будто все слова разом позабыл. А Елица шептала что-то, всё неразборчивей, словно в себя саму погружалась. И страшно стало, что вдруг в один миг — и с ума сойдёт. Кто может верно сказать, что сейчас внутри неё творится, в мыслях рваных какая бездна раскрывается?

Он взял осторожно Елицу за плечи и усадил — она не противилась. И взгляд её всё мимо него стремился, словно и сейчас проносились мимо неё образы прошлого. Чужого прошлого — не принадлежащего ни ей, ни им с Чаяном. Но поломавшего их жизни ещё тогда, как не родились они.

— Еля, послушай, — Леден заглянул в её лицо, бледное, отстранённое. Девушка перевела всё ж на него взор, приложила руку к груди, впилась пальцами, словно выдрать что-то из неё хотела. — Мне помощь твоя нужна. Вернее, Чаяну и отрокам. Димина их опоила чем-то. Даже Морана не смогла вмешаться.

Княжна брови плавные свела, прорезались тонкие морщинки между ними — каждую бы поцеловать сейчас — и вдруг встала без возражений, быстро и твёрдо. Прошла до лежанки Чаяна, склонилась над ним. Погладила по щеке, всё приближая лицо, провела пальцами по шее вниз и руку под рубаху ему сунула, едва ворот развязав. Кольнуло под дых словно иглой калёной. Растеклось по телу жгучим жаром. Непривычно снова, тревожно.

— Придёт в себя, — сказала княжна бесцветно. — Чары, что наложила Димина своим зельем, вместе с её смертью разрушились. Скоро очнутся все.

И поднялась снова на ноги. С каждым мигом возвращалась в неё жизнь, расцветала, растекалась по её телу — Леден будто своими глазами видел. И как только раньше не замечал? Видно, не только на Елицу капище это старое так повлияло, но и на него тоже — словно открыло в нём что-то. Будто студенец чистый. Или поцелуй с княжной тому причиной?

— Где Радим? — Елица обернулась.

И внутри словно оборвалось что-то.

О муже её, признаться, Леден и позабыть уж успел — ни разу не подумал, как он там, в подклете холодном. Может, уже в себя пришёл — да не выбрался, верно, иначе уже тут оказался бы.

— Пойдём, — Леден вышел из сенника, не беспокоясь уже за брата.

Раз сказала Елица, что всё в порядке с ним будет, то осталось лишь время выждать нужное. Вот уж не рад будет братец узнать, что Сердце снова не отыскалось, хоть здесь его и не ждали вовсе. Да надеялись всё ж узнать что-то о том, куда дальше за ним идти. Да едва не сгинули в месте этом проклятом все разом.

Елица шла за Леденом через двор, как будто нарочно держась в нескольких шагах позади, хоть и не торопился он слишком. И молчала, не смотрела на него совсем. Может, она и вовсе считала поцелуй их ошибкой, жалела, что поддалась — ведь не знала, что в этот миг был Леден для неё опасен.

Они зашли в избу пустую и тихую. Только на лавке, которую хозяева отвели, спала по-прежнему Боянка, видно, таким же колдовским сном, наведённым, как и остальные. Елица и к ней поспешила — проверить, жива ли ещё. Присмотрелась, коснулась плеча осторожно — и успокоилась, кажется. Худого случиться не успело.

После, совсем о своём здоровье не заботясь, княжна поспешила к дверце, что в подклет вела, да и откинула её быстро. Не тратя время на то, чтобы осветить себе дорогу, спустилась туда. Послышалось бормотание её приглушённое. Леден вмешиваться не стал. Сел на лавке у стола, то глядя себе под ноги, то на Боянку неподвижную, и всё пытаясь понять, что же дальше с ними со всеми теперь будет. Человек ведь — не кусок бронзы или серебра, его к шее не привесишь. Получается, и княжна, как всё ж отыщется Сердце, как бы того ни хотелось Чаяну или Ледену, не сможет вернуться в Остёрское княжество, остаться здесь, коли сама того не захочет. А у неё ведь теперь и муж снова есть — с ним она связана узами. Вече её княгиней выберет, тут уж и думать не надо — а Радим подле неё останется.

Стало быть, обернулось теперь всё сложнее, чем было.

Сходил дурман пьяный с тела, выветривался из головы — и оборот такой, чем больше раскрывался, чем больше разумения к нему прикладывалось, тем становился всё более паршивым. Ведь не захочет отступаться Чаян, как бы не натворил глупостей. Да и Леден теперь не мог себе представить, как княжна его нежная из жизни исчезнуть может в одночасье.

— Леден, помоги! — донёсся до слуха тихий оклик.

Он быстро разжёг лучину и взял светец с собой. Спустился в подклет, едва выпрямился в нём — такой низенький. Радим не пришёл ещё в себя, как и остальные. И сколько бы Елица его ни тормошила — не очухивался. Леден понял всё, что княжна от него хотела: отдал ей светец и взвалил Радима себе на плечи, не уверенный вовсе, что вытаскивать его из западни сейчас нужно — кто его знает? Но перечить велению Елицы не стал — разберутся авось.

Выбравшись вновь в хоромину, Леден опустил Радима на лавку у окна — и Елица едва не оттолкнула его, присела рядышком и зашептала что-то: словно заговор какой. И такая тревога мучительная на её лице отразилась — разом всё, что случилось между ними с Леденом, стало надуманной случайностью. Вот настоящая её жизнь — рядом с тем, за кого она замуж вышла пять лет назад. Кого ждала и оплакивала после. Есть ли место в ней кому-то другому?

Неважно, конечно, теперь выглядел муж княжны — да оно и понятно. Посиди ка в холодном погребе так долго — и окочуриться можно, пожалуй. Да и чары на нём были, видно, сильные — такие забирают много живы, иссушивают. Теперь только Елица ему в помощь — уж она сумеет быстро супруга в себя привесть.

— Как он? — всё ж поинтересовался Леден, не зная толком, что услышать в ответ ожидает.

— Должен очнуться скоро. Сейчас… Сейчас заговор живительный только…

Она взяла руку Радима в свою — и вновь заговорила размеренно и монотонно. Смолкла после, уткнувшись лбом в плечо мужа и замерла. И тут зашевелилась вяло на лавке Боянка, уже приходя в себя понемногу. Княжна встрепенулась к ней заторопилась было, да Леден за руку её поймал, остановил.

— Пусть лежит пока. Очнётся. А тебя перевязать нужно.

Он коснулся спины Елицы там, где на рубахе её осталось бурое пятно подсохшей уже крови. Девушка дёрнулась, зашипела, мучительно морщась — Леден тоже вздрогнул — словно его ножом в живот ткнули.

— Потерпит, может?

Елица губу прикусила, сомкнула руки у груди. А челядинка снова затихла.

— Не потерпит. Коли тебе худо будет, кто остальным поможет? — Леден взял её ладонь в свою бережно, опасаясь ещё, что снова навредит.

Но, кажется, опасность уж миновала: теперь можно было снова княжны касаться. Елица только задышала почему-то часто, словно взволновалась вдруг. И взор опустила в пол.

— Боянке помочь надо, — тихо сказала княжна, как потянул её Леден в сторону, в небольшую хороминку огороженную от остальной избы стенкой дощатой — за ней лавка супружья у стены теснилась.

— Ничего с Боянкой не станется. Сама же сказала, в себя придёт, и будет лучше прежнего, — Леден не внял её возражениям. — Тебе помощь сейчас гораздо больше нужна. Я ведь наспех перевязывал.

И жгло как будто кожу её тонкое запястье, которое так и хотелось большим пальцем невзначай погладить. И чувствовал он, как неистово бьётся жилка на нём, почти трепещет. Леден развернул к себе Елицу спиной, распахнул разодранную раньше рубаху и принялся распускать перевязь, которая уж ослабла и начала сползать со спины. Да только княжна сама уж на это как будто и внимания обращать не хотела, хоть ткань и пропиталась кровью изрядно. Благо не успела Димина пробить ей лёгкое — иначе совсем пришлось бы худо.

Сейчас кровь почти перестала идти, но всё ж ещё набухал порез алой сукровицей — коли травы приложить, станет гораздо лучше.

— Я сейчас.

Леден отбросил длинный, замаранный в крови обрывок подола в сторону и вышел в большую хоромину. Быстро поставил на уже потухшую, но ещё отдающую много тепла печь миску с водой — подогреть — а сам направился в сени, где стояли на полках вдоль стен горшочки большие и маленькие, с надписями на круглых боках. Стараясь как можно быстрее отыскать нужный, Леден быстро перебрал их и наткнулся наконец на тот, где был сок медуницы. Она и кровь запрёт, и заразу никакую в ранку не пустит.

Пока он возился со снадобьями, вода уже подогрелась. Он подхватил, обжигаясь, миску в другую руку, зацепил на ходу рушник чистый, что на стене у стола висел — и поспешил к Елице, которая, верно, уж заждалась.

Княжна, пока его не было, спустила с плеч рубаху совсем испорченную — и та повисла на поясе её. Сейчас она стояла, отвернувшись, и придерживая только края её, чтобы прикрыться. Леден так и замер, едва её увидев, вдохнул медленно, чтобы не разорвалась грудь, словно воздухом переполнившись. Закрыл глаза — до того слепил из вид обнажённой спины княженки с тонкой багровой полоской неглубокого пореза под лопаткой. Эх, зря взялся её перевязывать. Да больше некому — не ждать же Боянку.

Заслышав его шаги, Елица обернулась через плечо чуть испуганно, кажется.

— Что ж ты злой такой, княжич? — улыбнулась с укором. — Так топаешь. Всё хорошо будет.

— На Димину злюсь. Вон, едва совсем до беды не довела. Хорошо, что больше оцарапала всё ж.

Он поставил миску на узенький столик, отодвинув какой-то ларчик. Обмакнул рушник в неё и отжал от лишней воды. Осторожно провёл под раной, а после — над ней, стараясь касаться как можно осторожнее. Да Елица всё равно застыла, слегка вздрогнув. Покрылась вся гусиной кожей и посмотрела вновь, чуть повернув голову, удерживая у груди обрывки рубахи. А после сама тряпицу взяла и обтёрла осторожно другой порез, совсем уж слабый — чуть ниже шеи спереди.

Билась буйная кровь то в сердце, то в кончиках пальцев, то в паху, пока Леден мазал рану красным соком медуницы да перевязывал снова её, обхватывая длинными обрезками нашедшейся в избе тканины гибкий стан княженки. Касался иногда нарочно кожи её в редких крапинках родинок, нежной, словно лепесток первоцвета — не мог удержаться. Иногда падал взгляд поверх плеча на груди её полные, что она теперь только ладонями прикрывала, на округлости их мягкие, на ложбинку тёмную, в которую лицом хотелось уткнуться. А как закончил — только едва увидел сквозь вставшую перед глазами туманную пелену, как ведёт пальцами вдоль спины Елицы — от лопатки здоровой вниз. Нажимает легонько, оставляя белые, пропадающие тут же полосы. И не мог ничего с этим поделать, не мог остановиться. А она дышала часто и комкала одной рукой остатки одёжи, вновь вверх поддёрнутой, а другой — понёву.

Кружило голову, рвало дыхание из груди от дурмана страшного. И вспомнилось — не признаться никому ведь — стыдно, как смотрел он на неё там, на берегу Яруны, на пути к веси отсюда недалёкой. Много не застал, да всё ж успел заметить, как накрывает подол белой рубахи ноги её стройные — всего лишь мгновение одно. А после, совсем как во сне его давнем, села княженка косы плести. И пела песню такую же — аж дурно становилось: так всё совпало. Он сбежал тогда прочь ещё до того, как успела она насторожиться. Почти на ходу содрал с себя одежду, едва до стоянки их ночной добрался — и тут же в реку окунулся, с разбегу, немало удивив тем братца, который искупаться уж успел. Казалось, что раскалился он весь добела — и как вода вокруг него не зашипела — непонятно.

Сейчас ему бы реку ту — не повредила бы вовсе.

Леден склонил голову и скользнул дыханием вдоль шеи княжны — от чуть выступающего позвонка вверх — до пробора, что разделял волосы её на две косы.

— Всё? — спросила Елица, почти пискнула.

— Всё, — он не узнал свой голос, таким низким он стал и охрипшим, словно жажда его дикая мучила. — Пойду брата проведаю.

Он отшагнул прочь, неловко повернувшись, едва не задел плечом стенку и вышел в большую хоромину. Снова заворочалась на своей лавке Боянка. Села, наконец, сонно моргая и не понимая, кажется, где находится: крепкие вышли чары у Димины, как только не погубили столько людей.

— Это что? Уж и вечер скоро? — ахнула челядинка, выглядывая в окно. — Как же?..

Она ошарашено уставилась на Ледена который только едва взглянул на неё.

— Рубаху чистую княжне неси! — рявкнул он.

В два прыжка взлетел по всходу и дверь за собой торопливо захлопнул. Вдохнул запах соломенный, пыльный — сеней полутёмных, освещённых лишь маленьким окошком без волока даже. Отдышался чуть, пытаясь тело своё взбудораженное унять. В паху колом всё застыло — хорошо, если Боянка не заметила. Да куда уж ей — после такого. Ох дурень же, ничто его уму не учит — и знал ведь, что забота о княжне такая только хуже ему сделает, только глубже бороной острой пройдётся, оставит след, который не залечить теперь. А всё равно полез.

Он тряхнул головой, вцепился пальцами в волосы до боли — едва клок с досады не выдрал — и дальше до сенника пошёл.