ГЛАВА 7

Имя оказалось у Радима другое. Волотом его жена назвала, гостям представляя. Оглядела его Елица, примерила имя новое — не подходит совсем. И засомневаться бы: может, просто попался ей парень на мужа её погибшего очень похожий, да каждое его движение, взгляд, голос, говорили лишь о том, что права она.

— Нечего у порога топтаться, проходите, — улыбнулась снова Димина, так и не отпуская руку мужа своего.

И на Елицу глазами сверкнула, будто заметила, как та помертвела вмиг, да не поняла, видно, почему. Не догадалась и Боянка, пытаясь высвободиться из болючей хватки княжны и таращась на неё недоуменно. Остальные и вовсе ничего не разгадали, охваченные нетерпением расспросить травницу о том, что известно ей.

Распахнулась дверь избы, скрылись внутри хозяева. Елица потащилась на онемевших ногах вслед за княжичами. Слышала, вроде, что Чаян о чём-то с Диминой говорит, а о чём — уразуметь не могла. И столько мыслей, кажется, в голове крутилось, а попробуй вспомнить хоть одну — не получится. Миновав сумрачные, пахнущие травами и залежалыми тканями сени, Елица едва не сверзилась со ступенек, что вели в саму избу: забыла, что в полуземлянках так часто устроено. Схватилась она за плечо впереди идущего Ледена, оступившись мимо всхода узкого, повисла на нём, пытаясь удержаться. Княжич развернулся мигом, обхватил за талию крепко — Елица и на грудь его навалилась всем телом.

— Не спи, княжна, — проговорил он тихо. — Чего ворон считаешь?

И поднял на неё взгляд. За так и замер, продолжая держать её, оглядывая лицо внимательно, словно читал по нему, как по бересте, буквицами исписанной. Прошмыгнула мимо челядинка, не решившись влезть. Повысил где-то в стороне голос Чаян: заметил неловкость, которая с Елицей приключилась, да теперь уж затягивалась, будто отлипнуть они с Леденом друг от друга не могли.

— Что случилось, Еля? — шепнул совсем уж тихо княжич, помогая всё ж сойти с коварных ступенек. — Ты будто мару увидала.

И обернулся на Радима, не зная, кто он, конечно, но догадываясь, верно, что в нём причина её растерянности.

— Потом расскажу, — Елица подержалась ещё немного за локоть Ледена и отпустила его. И осталось ещё на талии ощущение его ладоней, будто оголённой кожи он касался.

Не хотелось слишком часто смотреть на Радима, а взгляд постоянно к нему возвращался. Искала Елица на лице его хоть что-то, что сказало бы: узнал, да скрывает. Но нет. Смотрел он больше на жену свою, Димину, которая, коли вблизи взглянуть, и правда оказалась женщиной старше, чем поначалу привиделось. Только кожа её чуть бледная, будто мало она под светом Ока бывала, сглаживала года, что отпечатываются на лице любой женщины. Голубой повой укрывал её голову, но в выбившийся из-под него прядках тёмно-русых не виделось ни единого проблеска седины. И глаза её серые, с тёмной каймой вокруг радужки смотрели молодо, как у девицы какой. Верно, любовь, сердечная привязанность взаимная, кого угодно омолодить может.

А в муже-то своём молодом она, верно, души не чаяла. Далеко не отходила, то и дело посматривала на него внимательно, что-то спрашивала тихо, будто каждый миг волновалась, хорошо ли ему, не тревожит ли его что нерадостное. Хоть и обихаживала она гостей попутно, расставляя угощения на столе: лепёшки свежие, кашу и сбитень ароматный с листами земляники, что уже в цвет вошла — а всё равно никто не засомневался бы ни на миг, кто человек для неё в этом доме самый важный.

— Так за чем прибыли, раз не за снадобьями моими? — снова спросила Димина, как расселись все за столом. — Мне больше, кажется, предложить вам нечего.

Чаян, который уже быстро справился со своей кашей, словно торопился покончить с трапезой и уж ни на что не отвлекаться, вскинул голову, выпрямился, готовый рассказывать всё, что нужным посчитает.

— Слыхали мы, что ты тропу знаешь одну. Многим тоже известную, да по которой, кроме тебя, никто не ходит. На капище старое, сгоревшее.

Лицо Димины ничуть не изменилось, кажется: осталось таким же приветливым, участливым, всё так же держали её губы улыбку лёгкую, показывающую расположение к людям, что порог избы переступили. А вот взгляд остановился на миг, будто замёрз.

— А вам зачем туда надобно? — она разгладила сложенный на столе по правую руку от неё рушник. — Никто ко мне с такой просьбой ни разу не обращался с тех пор, как живу здесь. Боятся.

— Ответы мы ищем очень важные, — вступил в разговор Леден. — Да о том тебе знать не обязательно.

Радим, который на него смотрел в этот самый миг, хмыкнул тихо, с угрозой как будто, словно строгий тон княжича, с которым он к жене его обратился, вовсе ему не понравился. Да Димина, кажется, ничуть не осерчала на лёгкое раздражение в голосе Ледена. Она обвела всех взглядом медленно: и отроков с челядинкой тоже — и на Елице его остановила.

Та едва не дёрнулась, как будто стояла на краю пропасти и почти уже сделала неосторожный шаг вперёд. И смотрела-то на неё травница едва ли дольше, чем на других, а показалось, будто мгновение это растянулось непомерно. Дышать стало трудно, прилипла рубаха к спине тонкой полоской. Будто в мысли окунулась её Димина — как сковырнула дёрн с земли.

— И верно, — ответила женщина беззлобно. — Мне знать о ваших делах не нужно. На то они и ваши. Только странно, что после стольких лет кто-то на то капище наведаться решил. Как сгорело оно, так князь Светояр и жена его Любогнева едва не приказом своим решили его забвением окутать. Хоть и место священное считалось. Непростое.

— Думается мне, знаешь ты о нём больше, чем сказать хочешь, — усмехнулся Чаян. — Коль расскажешь, мы только благодарны будем. Нам сейчас всё знать полезно о святилище этом.

Елица вдруг спохватилась да достала из кошеля фигурки Богинь, давно там забытые за сменяющими друг друга переживаниями и приключениями одно другого гаже. А, встретив супруга почившего, и вовсе боялась обо всём на свете позабыть. Да только приходилось заставлять себя сосредоточиться на насущном, а уж после и взяться можно за разгадку того, как Радим тут оказался и почему не узнает её.

— Вот, — она показала фигурки травнице. — Мне сказали, что оттуда они. Что те идолы, что стояли в святилище были такими же, пока не сгорели.

Женщина прищурилась, рассматривая их издалека, да не притрагиваясь. И показалось вдруг, что дыхание её чаще стало, взволнованней. Димина подняла вдругорядь взор на Елицу, присмотрелась лучше. Сызнова будто хлестнуло ливнем сильным в лицо, словно каждый раз травница рёбра ей щупала, пытаясь что-то отыскать. И от этого становилось дышать трудно.

— Откуда же они у тебя? — спросила женщина будто бы невзначай.

Да голос её странно дрогнул слишком острым любопытством. И призадуматься бы, стоит ли отвечать честно, да выбора уже особо не было: скроешь что-то, а после и тебе всей правды не скажут, какую услышать можно было бы. Пусть и не доверяла Елица этой женщине, ласковой, казалось бы, приветливой, но вовсе не такой простой, какой она хотела выглядеть. Да и загадка эта, как так её собственный муж в супругах у той оказался, никак покоя не давала.

— Нашли мы их на другом капище. Которое далеко отсюда. А после рассказали мне, откуда они.

Димина бровь приподняла и усмехнулась задумчиво. Все вокруг и дыхание затаили, перестав вмешиваться в их разговор. Словно понимали они, что Елице выведать удастся гораздо больше, чем могли бы Чаян или тем более Леден.

— Они не с этого капища, — огорошила травница. И перед глазами на миг потемнело. — Хоть и повторяют здешних Богинь в точности. Не в святилище ли Велеса они отыскались?

Елица сглотнула горечь, приходя в себя от мгновенного потрясения — снова ошибка! — и кивнула, не в силах и слова сказать.

— Думается мне, что связаны эти идолки с обрядом сложным. Будто кто-то хотел разные святилища между собой связать. Круг замкнуть, — травница заговорила медленно и осторожно, будто нащупать пыталась в догадках своих какую-то важную ниточку, да не могла. — И обряд этот с женщиной связан. Или с девушкой. Точно не скажешь: тут все Богини есть. Велес ведь невесту Перуна умыкнул однажды — все знают. Потому фигурки эти на его капище не зря оказались.

— И зачем же тот обряд мог быть справлен? — Елица опустила взгляд на идолки, что так и продолжала сжимать в руке.

— Тут уж надвое сказать можно: то ли привязать к себе женщину сильно. То ли, напротив, связь разорвать.

Леден покосился на Елицу, хмурясь. Чаян вперился в руки свои, сомкнутые на столе перед ним. И у каждого, кажется, в голове поселилась тяжкая дума о том, что связаны они между собой, оказывается, крепче, чем казалось. Кого к себе Борила привязать хотел накрепко? Или какую связь разрушить? И как это может быть связано с Сердцем, следы на пути к которому становились всё призрачнее, хоть и стремились все к нему рьяно, без оглядки.

— Так проведёшь ты нас к святилищу? — нарушил всё же старший Светоярыч молчание, которое заполнило хоромину темноватую словно дымом: и дышать тяжко, и глаза выедает.

А может, просто слёзы подступают к ним от осознания вдруг острого, что Елица, оказывается, отца своего не знала совсем. Думала, с матушкой она не знакома почти была, а получается, и он от дочери многое скрывал. Постыдное, может, неприятное. То, о чём никому не расскажешь и родному-то — не то что лишнему человеку.

— Её проведу, — травница кивнула на Елицу. — Только женщинам туда ходить можно. Знаете ведь.

Пробежала по её губам улыбка хитрая, будто приятно ей оказалось княжичей уколоть. Братья вздохнули громко и одновременно. Вперились оба в Елицу с надеждой ясной и тревогой горячей. Чаян, который нынче рядом уселся — младшего не пустил — ладонь на колено ей положил, сжал легонько и убрать успел до того, как она воспротивилась. Упрёк невысказанный, возмущение запоздалое, так и осели на языке раздражающей тяжестью.

— Только на тебя нам и уповать приходится, Елица, — он улыбнулся ей тепло. — Как и всегда.

— Тогда в путь нынче отправимся? — она повернулась к травнице, которая занялась уже было тихим разговором с мужем. Женщина отвлеклась, посмотрела искоса и с лёгким недовольством, которое вряд ли заметили остальные.

— Сегодня уже не пойдём. Требы принесу Лешему, а то не пустит, заведёт не туда. Подготовиться надо. Говорю же, место непростое. Сила там большая ещё осталась.

— И откуда же она там? — прищурился Леден. — Не знаешь? Вроде, капищ разных много, а о том говорят все, как один, что особое оно.

Женщина плечом пожала, улыбаясь ему, вроде, да и тая в глубине глаз холодок едва заметный.

— То мне неведомо. Говорю только то, что чувствую.

Скоро закончили трапезу торопливую и скомканную. Долго думала хозяйка, куда разместить многочисленных гостей. И княжичей, кажется, надо уважить подобающе, и женщин не обидеть пренебрежением. Порешили на том, что Елица с Боянкой останутся в доме: лавки им сыскались. А мужчин всех отправили в сенник, по началу лета почти пустой. Зато места там нашлось для всех: всего одну ночь провести достаточно.

После ушла хозяйка и правда — в сторону от дома, в самую лесную глушь, прихватив с собой курёнка одного не самого большого, да и не малого — чтобы Лешего не обидеть. Так ли она каждый раз к Хозяину обращалась, если нужно было за травами сходить? Кровь проливала, пусть и не требовалось? Строгий Леший здесь, видно, раз попусту требу кровавую ждёт. Елица с Боянкой решили пока вечерю для всех мужчин приготовить: раз уж нынче их в этом доме много собралось. Димина показала, где у неё что лежит, и оставила дом на их попечение спокойно.

Елица за все дела бралась, не отлынивала, да только мыслями всё была за стенами избы, там, где стучал о дерево размеренно колун увесистый. Радим — или Волот теперь — готовил дрова, попутно тихо переговариваясь о чём-то с княжичами. Те хитростей никаких не спрашивали с него: всё о том, как в этих лесах, рядом с капищем, дичь — много ли попадается? И не тащат ли волки коз, которые водились у хозяев не в изобилии, конечно, да так, чтобы хватало и не тяжко было за ними присматривать.

Елица слушала голос Радима, спокойный, слова почти неразборчивые, и в груди от звучания их то и дело замирало — страхом от мысли: что делать теперь? Как принять ту жизнь, на возвращение которой она и не надеялась?

Скоро вышла Боянка миски сполоснуть в колодезной воде, а как только скрылась, заглянул в избу Леден, будто ждал случая удобного.

— Так что ты сказать мне хотела, Еля? — подошёл ближе — и в груди уже знакомо затрепыхалось что-то. — Что напугало тебя?

Надо же, не забыл. Елица выпрямилась, поправив горшок на печи и повернулась к нему, комкая пальцами рушник, что на плече висел. И рассказывать-то ему не хотелось. И смолчать не было сил — а то ведь так и умом повредиться можно, коли в себе всё держать. А княжич младший с его спокойствием — собеседник нынче самый подходящий. Она глянула на дверь — не идёт ли ещё Боянка — и присела у стола.

— Хозяин здешний — Волот — мой муж, которого я погибшим считала, — проговорила она, отмеряя каждое слово. — Радим.

Леден, кажется, не услышал её — потому как ничего на его лице не отразилось. Да оказалось просто, что весть эта его настолько ошарашила, что он и не сразу нашёлся, что сказать или сделать теперь можно. Пару мгновений он ещё стоял на своём месте, а после опустился рядом, шаря взглядом по пустому столу. А там и на Елицу посмотрел, будто решил, что она рехнулась вдруг.

— Ты уверена? Может, похож просто?

Елица покачала головой, горько усмехаясь. И вздрогнула, как накрыла ладонь княжича её, лежащую на коленях. Леден наклонился к ней, стиснул пальцы сильнее.

— Уверена, — она совсем будто голос потеряла от того, каким проникновенным получилось его касание.

Словно и хотел он совладать с порывом своим, да не сумел.

— Так почему он не узнаёт тебя? Или вид делает? Неужто разлюбил? — княжич усмехнулся недоверчиво. — Быть такого не может. Разве можно тебя…

Он смолк, вздохнув, и руку убрал. Елица подняла на него взор, позабыв на миг сама о том, что ему рассказала. Что-то другое важным стало сейчас, что захотелось узнать немедленно. Но Леден снова укрылся за стеной извечного своего холода: кажется, и прозрачная она, видно сквозь неё многое, да всё так расплывается, что одно за другое можно легко принять. Как бы не ошибиться.

— Я не знаю, Леден, — Елица встала — невозможно усидеть. — Может, и вид делает. А может, и не помнит меня…

— А ты хотела бы, чтобы помнил? — упёрся в спину вопрос.

Прозвучал он как будто не из уст княжича, а из души самой. За этот день она не раз, оказывается, успела его себе задать. Хочет ли? Чтобы снова в жизни её Радим появился? Снова мужем ей стал, как было раньше… Но за пеленой всего, что случилось, за протяжением всех лет без него, не могла теперь ответа сыскать.

— Наверное… — произнесла она одними губами, кажется.

А, может, и вслух сказала, потому как Леден вдруг встал и остановился у неё за спиной. Склонился явственно над плечом и неспешно провёл ладонью по нему вниз. А после вверх. Поддел пальцами косу её, только слегка прикрытую платком, отпустил — та легонько ударила по спине.

— Я хотел бы помочь тебе, Еля, — сказал тихо, опустив руки. — Да не знаю, как. В твоей силе, верно, его вернуть себе. Коли захочешь. Ты всё сумеешь, если веление твоё на это будет. Я уверен.

Он сделал шаг назад и быстро вышел из избы, едва не столкнувшись в дверях с Боянкой. Та лишь взглядом его недоуменным проводила. Поставила молча горку мисок чистых на стол, не тревожа Елицу, которая так и стояла ещё, не в силах шевельнуться. Стих стук топора, прошли мимо двери открытой княжичи с отроками и скрылись где-то на заднем дворе. Елица вцепилась обеими руками в кувшин с водой, что стоял рядом, и едва не опрометью выбежала наружу, боясь не успеть. Застала она Радима ещё за работой: складывал он дрова свежие в аккуратную поленницу. Обернулся на неё через плечо, и тут же рубаху схватил, что на лавке рядом лежала. Надел, словно не хотел женщину незнакомую смутить.

— Как тебе у нас, княжна? — спросил, чуть щурясь от света Ока, что падал уже меж деревьев, склонившись к западному окоёму. — Тихо, хорошо. Порой не понимаю, как люди в городах живут. Там ведь и не протолкнуться.

Елица подала ему кувшин — и он кивнул с благодарностью. Припал губами к краю, жадно глотая прохладную водицу. А она всё смотрела на него, отмечая с каждым мигом всё больше черт знакомых, мелочей, которые лишь подтверждали, что вовсе не ошиблась.

— Да, ладное у вас с Диминой хозяйство, — согласилась. — Только скажи, как ты тут с ней оказался? Я слышала, что она давненько тут живёт, а замуж недавно вышла. Откуда ты сам родом?

Радим — то имя, что она нынче узнала, никак к нему приставать не хотело — вернул ей кувшин и сел устало на скамью, опустив натруженные руки на колени. И призадумался, кажется, хотя ничего особенного Елица и не спросила.

— Далеко мои родичи, — проговорил наконец. — Да я о том не печалюсь. Мне с Диминой тут хорошо живётся. Другого и не желаю.

Елица сделала осторожный шаг к нему. Остановилась. И шагнула ещё, желая приблизиться, чтобы понять что-то лучше, почувствовать, но и боялась. Словно прав был Леден — мару она увидела, а не мужа своего потерянного. Может, и стоит проверить, что не призрак он? Что живой?

— Так какая дорога тебя сюда завела? Где вы встретились?

Каждое слово в горле застревало: потому как неладное что-то чуялось тем отчётливей, чем больше задумывался Радим над обычными вопросами, на которые любой человек легко ответит.

— Я плохо что помню из той жизни. До битвы, — Радим поднял на неё мутный взгляд, другой, словно обращённый в ту глушь, которую давно за спиной оставил. — Остёрцы с велеборцами на этих землях сражались. Посекло меня хорошо. Еле выжил. И не выжил бы, если бы Димина меня не нашла у реки. Где я напиться пытался, да сил не хватало.

Говорил он всё уверенней и громче. Словно рассказ этот вытягивался нитью из памяти его сначало тяжко, а дальше всё легче — сам полился. Елица, слушая, села рядом с ним, взглянула, склонив голову чуть набок и не сводя взора с его лица. Он смотрел в ответ растерянно, будто и сам не ожидал, что выложит ей всё. Скоро смолк, поведав о том, что женился на Димине, как только выздоровел совсем. И в доме её поселился.

— Разве тебе не хотелось никогда вернуться к тем, кто остался дома? — Елица, задыхаясь от горечи, вставшей в горле, потупилась, рассматривая теперь примятую ногами траву.

— Не хотелось, — уверенно молвил Радим. — Я… Странно, но я не думал никогда об этом. Мне никого, кроме Димины, и не надо.

— И что же, не ждала тебя в родных краях никакая девица?

— Не… — он осёкся, сжав вдруг на груди рубаху.

Остановился его взор, упершись в сложенную только что поленницу. Побелели губы, словно поплохело ему жутко. Елица уж и за локоть его схватила, боясь, что сейчас рухнет как подкошенный прямо на этом месте. А он и не заметил ничего. Не вырвался, не шевельнулся, будто омертвел.

Загородила на миг сияющее меж осин светило чья-то фигура. Елица вздрогнула, выпуская руку Радима. Димина качнула пустым, замаранным слегка кровью лукошком. Перевела взгляд внимательный с мужа на Елицу.

— Вот вы где, — улыбнулась тягуче, дурманно и, казалось бы, совсем безмятежно. — Устал, любый? Пойди в дом, отдохни.

Она положила ладонь на плечо мужа и сжала легонько. Тот сразу ожил, словно сбросил тяжесть некую, что обуяла его внезапно ото всех расспросов Елицы. Ничего больше не сказал, не закончил мысль начатую, точно канула она в небытие сразу же, как увидал он перед собой супругу. Не оглянувшись, не возразив, он быстро скрылся в избе. Елица тоже хотела было пойти, да лишь встала, как тут же преградила ей дорогу Димина.

— Ты к мужу моему не лезь, красавица, — почти пропела, так ласково, но и угрожающе дюже. — Мне другого в жизни не надобно. А вокруг тебя вон какие соколы кружат.

— Мы говорили просто, — Елица вскинула подбородок. — Не тревожься.

И пошла мимо, едва не содрогаясь от колючего взгляда, которым травница её проводила. Скрывшись из виду, она едва не бегом в избу зашла: лишь бы рядом теперь кто оказался. Встретил её взгляд Ледена задумчивый и печальный как будто. А Чаяну-то, видно, он ничего и не рассказал о догадках Елицы, хоть предупредить его о том она не успела. Да и хорошо, что сам догадался: братцу его знать ни о чём пока не нужно, а то неведомо чего натворит, буйная голова.

За хлопотами да разговорами прошёл день до вечера позднего. Убрали женщины плошки со стола, снедь оставшуюся — в подклет прохладный — а там и ко сну уже пора собираться. Димина предупредила, что разлёживаться с утра долго не станут: с самым рассветом, как можно будет по лесу идти, не спотыкаясь, отправятся они к капищу заветному.

И не хотелось теперь никуда с травницей идти: терзали душу сомнения большие, что заворожила она Радана, опоила чем, раз позабыл он прошлое своё напрочь, выбросил из сердца ту, что была в нём до сражения злосчастного с остёрцами. Не в том была причина, что признавать он Елицу не хотел, а в том, что память у него будто бы отняли. И как помочь ему теперь — думалось постоянно. Не спалось долго, тогда как хозяева уж задышали размеренно да и Боянка в своём углу засопела.

Елица, как встала с лавки, сунула ноги в черевики прямо набосо и вышла тихо, поморщившись от громкого в ночной тишине скрипа двери. Едва не упала, споткнувшись о ведро в сенях, зашипела досадливо, разминая ушибленную ступню. И понесла же нелёгкая, не лежалось спокойно. Да продышаться как будто надо было от духоты избовой, набрякшей оттого, что в доме нынче людей собралось гораздо больше, чем обычно жило.

Тёмная безлунная ночь окутала со всех сторон разом, обрушилась прелью травяной, влажной, голосами птиц, что охотились в лесу, и тихим звоном комаров над лужицей. Шелестом листвы колдовских древних осин, которые во мраке больше дубы напоминали. И невольно узнать хотелось: помнят ли они всё, что случалось здесь раньше, помнят ли все имена жриц, что жили в этом доме и служили князю, княгине да Богиням справедливым и ласковым? Что можно было бы узнать у них, если бы научилась Елица вдруг слышать голоса деревьев? Верно, многое — не осознать, не унести после.

— На беду ты мою, княжна, попадаешься мне вечерами, — негромкий, пронизанный искрами незлого озорства голос Чаяна разрушил плотное очарование ночи.

Елица повернулась к нему, пошарила по плечам, чтобы повой запахнуть сильнее — да ведь не взяла его. Вышла так, простоволосой. А Чаян вон и вовсе по пояс голый — грудь его и живот светлые ясно виднелись в разбавленной ещё темноте, что еще не могла побороть длинной летней зари. Знать, встретить здесь княжич никого не думал.

— Скорее на мою беду это случается, — Елица шагнула уж было назад.

Да Чаян ей дорогу преградил, не касаясь, впрочем.

— Останься ещё. Не убегай. Что ж ты, как птаха пугливая — всё упорхнуть норовишь?

Он склонил голову, и глаза его сверкнули, поймав бледные отсветы почти совсем погасшего небоската. Пробежалась по губам улыбка задумчивая.

— Так лучше, может? — Елица потупила взгляд. Снова опускалась на плечи, словно пухом ласковым, притягательность княжича, опасная, если забыть о ней, а после вновь в неё окунуться. — Подумать нам всем крепко надо — там увидим, что выйдет. А пока…

— Пока я хочу хоть рядом быть. Чтобы никого больше вокруг, — Чаян и не смотрел на неё, да будто в душу самую шагнул. — Никого, понимаешь?

Она покивала неохотно, обхватила себя руками за плечи, отводя взор от княжича. Тот кулаки сжал, будто удерживал себя от движения, что из самого нутра рвалось. Дай волю ему, так и согревать бросится мигом — не отобьёшься после. А от кожи его — вблизи ясно чувствовалось — исходило такое тепло щедрое, словно печкой он был, а не человеком. Вот внутри него всё и горит постоянно, гонит всё куда-то торопит, не даёт жить спокойно. И жар этот даже наружу выплёскивается.

— Страшно мне за тебя, Елица, — немного помолчав, вздохнул княжич. — Всё ж место то необычное. И ты необычная.

— Думаешь, не сойдёмся? — она усмехнулась, оглядывая его исподволь.

Чаян улыбнулся тоже, да вышло у него как-то невесело. И почудилось вдруг, что чем больше вёрст они проходили, чем больше дорог и весей видели, тем больший груз оседал у каждого на душе. Только у каждого — свой.

— Кто знает, — княжич пожал плечами, и словно тьма по ним перетекла, вычерчивая каждую впадинку, каждую выпуклость мышц. — Я в делах этих несведущ. Это братец мой, верно, подсказал бы что, понял бы. А я… Глухой к тому совсем. Потому он завтра за вами с Диминой пойдёт. Скрытно.

— Так нельзя же. Мужам-то, — возразила было Елица.

А у самой аж от сердца отлегло. Уж с приглядом ей точно спокойнее будет.

— Ледену многое можно, что обычным мужам не дозволено… Да и вообще людям, — Чаян махнул рукой перед лицом, отгоняя мошек. — Я и сам бы хотел пойти. Да уж лучше Волота отвлеку — на то я больше сгожусь.

Елица поёжилась, слегка вздрагивая от прохлады, которая, тая под напором светила днём, ночью вытекала из лесу, словно туман, и становилась всё ж ощутимой. Чаян качнулся было к ней вдруг, словно мысль его какая толкнула, но передумал. Лишь слышно стало, как втянул воздух носом шумно, но пытаясь скрыть.

— Может, и хорошо, что дела тебе до этого нет, — поспешно ответила Елица, всё сильнее немея от неловкости. — Леден, кажется, не слишком рад своим умениям.

Чаян прислонился спиной к стене сеней, сложив руки на груди широкой. Усмехнулся тихо, и показалось, смолчит, но он всё же ответил:

— Как бы плохо ему от того ни было, а хорошо в одном: это его с тобой сближает.

Елица вскинула брови, не ожидая, что княжич открыто так в своей ревности признается. Пусть не напрямую, а всё ж понятно: каждое слово горькое ею пронизано. И вспомнились невольно слова княгини о недоле, что матушку ещё преследовала, а теперь и на неё, кажется, перекинулась: встать раздором между братьями. Развести их по разные стороны реки. И не хотела она того, да, похоже, ничего поделать не могла. Прогони обоих, чтобы не осталось пути назад — ничего не поменяется. Да, может, так и случится теперь, если придумает она, что с Радимом делать и как его от неведомых чар избавить.

— Ледену никто близок не может стать, — Елица опустила голову. — Уж кому, как не тебе, это знать.

Чаян взглянул на неё, протянул руку медленно и вдруг коснулся волос, провёл вниз по волнистым прядям, пропустил между пальцами. Елица прочь отшатнулась, но обхватила большая и твёрдая ладонь княжича её лицо, а губы прижались к виску.

— Тяжко мне, Елица, — шепнул он, щекоча кожу. — Тяжко рядом с тобой. Любого гнать от тебя готов. И сам себя тоже.

— Ничего, очередная девица глупая в веси какой скрасит твои страдания, — процедила та.

И не хотела ведь признаваться, что видела его с Озарой давеча, а вот не удержалась. Рука Чаяна напряглась на миг, но снова расслабилась, спустилась по шее, скользнули пальцы по ключице. И странно, но прикосновения эти будто в онемение вгоняли. Бывает такое, что касается кто-то — и даже передёргивает внутри — до того дурно и гадостно. Как с Грозданом было. А тут… И не знаешь, как к тому относиться: корить ли себя иль поддаться на очарование мига.

— Оттого и случилось так, что мочи нет, — шепнул княжич, блуждая губами по коже у линии волос. — В глазах темнеет, как желаю тебя. А девицы, они как тряпица прохладная на лбу при лихоманке — только облегчают жар ненадолго. Ты права. И вправе винить меня за всё. Ты это хотела услышать? Чтобы душу всю наизнанку вывернул? Так ещё выверну, не пожалею.

— В глазах у тебя темно оттого, что ночь на дворе, — Елица всё ж высвободилась — и Чаян на удивление легко отпустил её. — Добрых снов тебе, княжич.

— Доброй ночи, княжна.

Горело ещё прикосновение его губ на виске, казалось бы, вполне невинное, да скрывающе за собой всю силу страшную жажды Чаяна. Которую княжич неведомо какой волей сдерживал. Он будто клинком раскалённым умел делаться вмиг, как доводилось к Елице притронуться — того и гляди взрежет, опалит до нутра самого. Кому польстило бы, а на неё страсть его только сумятицу нагоняла. Пришлось спешно возвращаться: спокойный, казалось бы, да с подоплёкой разговор с Чаяном хоть и оставил в душе вопросы и тревогу смутную, но отпустило напряжение — и усталость такая накатила неподъёмная, что хоть в сенях среди скарба домашнего падай.

Наутро тихо растолкала её Димина: оказалось, что та уже готова выходить, одета даже. Как не услышала Елица её сборов, непонятно. Боянка вон тоже спать продолжала на своём месте — так безмятежно — верно, устала накануне очень. Как бы тихо они ни пытались уйти, а всё равно проснулся Радим, поднял голову, всматриваясь сонно перед собой, вздохнул и сел. Димина тут же к нему подошла, оставив Елицу у двери. Обняла супруга нежно, что-то шепнула, указав на стол, где стояла, накрытая рушником широким, приготовленная утрення.

Не могла она с мужем и тут не попрощаться долго и ласково. Даже в груди где-то защемило от того, что сейчас, может, ему не так и плохо живётся — и не посмотри, что приворожен явно. И будет ли рад он освободиться, если всё же получится найти ту ниточку, что повязала ему травница, да оборвать?

Радим ещё раз обнял напоследок жену и вдруг поверх плеча её на Елицу посмотрел. Совсем не так безразлично, как поначалу, когда только приехали гости к его порогу. Не забыл он, видно, разговора их давишнего. А может, и думал над ним после — кто ж его душу замутнённую теперь разгадает?

Скоро вышли они с Диминой во двор, а там и по тропинке узкой, укрытой склонившейся к ней высокой травой — дальше, в густую неприветливую чащу. Вблизи жилья людского как будто расступались деревья, не теснились друг к другу, пропуская ласковый свет Дажьбожьего ока, к земле самой. А здесь, стоило только меньше версты пройти вглубь рощи осинной, как сменились они сначала соснами редкими, раскинувшими в стороны мохнатые ветви, а после и елями сумрачными, протягивающими бороды свои едва не к корням собственным.

Трава стала низенькой, совсем зачахнув в тени, присыпанная хвоей старой, пожелтевшей. Запахло со всех сторон грибами, только-то показавшими сморщенные головки над землёй. Дышало всё здесь сыростью промозглой, хоть где-то в вышине, за плотным пологом ветвей, сияло Око щедрое.

Тропинка, которой здесь, казалось бы, и быть не должно, всё вилась по буграм и колдобинам, по камням мелким, средь подтопленных низин и по пригоркам невысоким, за которыми ждало невесть что. Ещё слышалось со всех сторон явление жизни, что наполняла дремучую, заросшую, что брошенная лядина — бурьяном — чащу. Мелькнул в стороне рыжей стрелой олень быстроногий. Замер на миг среди кустов и посмотрел, вытянув стройную шею, на женщин, что продирались вперёд. Верещали сороки, перескакивали порой с ветки на ветку, почти оглушая своим звонким стрёкотом.

А после вдруг смолкли совсем птицы, будто не хотели даже они жить здесь, в дикой глуши. Потонул последний свет Ока в гуще ветвей — и стало зябко от сырости, что струилась по лодыжкам, словно пальцы холодные запуская под подол. А ещё хуже стало, тревожнее, когда расступился вдруг лес единым махом и увязли ноги едва не по щиколотки в рыхлой земле, чёрной, как будто до сих пор укрытой слоем набухшего влагой пепла. Вытянутый с запада на восток обгорелый шрам от прошедшего здесь когда-то пожара, открыл вдалеке очертания — размытые, но всё ж разборчивые — погибшего капища.

Димина приостановилась немного, отступила в сторону, давая Елице разглядеть всё издалека. И та почуяла сразу, ещё не приблизившись к святилищу, что не солгала ничуть травница: сила на этом месте ворочалась страшная, давняя, намертво выросшая в землю эту, в деревья кругом — могучие, может, ещё больше от того, что росли они рядом с ним.

— Пойдёшь дальше, или назад повернём? — будто в насмешку спросила Димина.

Да куда уж теперь назад поворачивать, хоть и не по себе становилось. Может, и правда Сердце всё ещё здесь хранится, да просто никто о том не знает? Может, ошибкой было обвинение в том, что Борила его забрал? Елица шагнула мимо травницы уверенно и пошла теперь впереди. Скорее хотелось узнать обо всём, что скрывает капище — неужто и оно не даст никаких ответов?

С усилием выдёргивая ноги из неверной земли, она шагала, не сводя взгляда с обугленных остатков идолов, что торчали среди выгоревшей пустоши, словно персты мертвеца, который хотел выбраться из своей могилы. И уже нельзя было узнать в них светлых Богинь, что дарили тепло и милость свою всему княжеству. Огонь уничтожил все черты ликов и знаки на столбах, вырезанные когда-то умело рукой. Между ними стоял недвижимо расколотый от жара надвое требный стол, весь в пятнах оплывшей копоти, которая, впрочем за столько лет дождей и снегов, что омывали его, не сошла с него полностью.

Елица остановилась перед ним, озираясь, путаясь в смутных, но явно окутывающих её ощущениях. Она провела ладонью по шершавому камню, жалея, что нет сейчас рядом Ледена — уж он-то, верно, смог бы помочь в них разобраться. Взгляд сам будто взлетел на вершину чёрного изваяния, что стояло в серёдке круглого святилища. Лада — это могла быть только она, ведь не зря здесь хранилось её Сердце, подаренное когда-то достойному вождю.

Словно сквозняком в душной комнате мазнуло по спине холодом едва заметным. Острым, тонким — сталью. Замах короткий, точный — Елица прянула в сторону и обернулась. Широкий клинок полоснул по груди, распоров рубаху и едва задев кожу. Вспыхнула жгучая полоса, потекла кровь горячая тонкой струйкой по ложбинке на живот. Елица отшатнулась, да недалеко: упёрлась в требный стол — и тот угрожающе качнулся, а после и обрушился, лишая опоры. С громким треском грянули камни на землю, заворочались, перкатываясь, скрежеща. Елица упала сверху на них, больно ударившись спиной. Да и вовремя. Димина взмахнула ножом снова, но промахнулась.

— Вижу, от матушки тебе многое досталось, княжна, — выдохнула натужно, цедя слова, будто душило её что-то невидимое. — Живы твоей мне надолго хватит.

Она шагнула вперёд, пока Елица пыталась встать с расползающихся под ней в стороны обломков.

— Попробуй возьми.

Она перекатилась, сжимая зубы: острые каменные края впивались в бока. Но натолкнулась на проворную травницу, которая успела встать у неё на пути.

— А и возьму. Сердце твоё возьму, а тебя в жертву здесь оставлю.

— Боги не требуют крови в жертву!

— Здесь всё поменялось с тех пор...

В лицо ударил сыпучий комок. Запечатал нос и глаза, попал в рот и облепил язык горечью. Елица вдохнула — и стало только хуже. Закружился вихрь тугой в груди, словно коловорот, поплыл дурман в голове. Хитрые травки приготовила ей Димина. Сразу знала, с первого мига знакомства, что с гостьей нежданной, но для неё ценной сделает. Уготовила ей смерть быструю.

Елица встала на четвереньки, совсем ослепшая, пытаясь отряхнуть лицо, сплюнуть отраву, что уже потекла по горлу. Горячая ладонь легла на спину, придавила толчком небывалой силы к земле.

— С капища этого сила твоя волховья вышла. Здесь и останется, — прошипело над ухом словно голосом самого Змея.

Елица почти не слышала её слов, что потонули вдруг в резком оклике издалека. Ткнулась боль под левую лопатку. Сначала коротко — на миг всего. Но вдруг разрослась, точно пламя по спине растеклось. Елица не удержала вскрика, дёрнулась, но стало лишь хуже.