ГЛАВА 6

Светило нынче знатно припекало макушку. Только белый льняной повой защищал от его неласковой нынче длани, которая поутру гладила легонько и мягко, а к полудню отяжелела. Елица убрала концы платка с шеи и завязала под затылком. Лёгкий, почти неощутимый ветер тут же тронул влажную кожу, пробрался под ворот легонько — и в голове словно тиски разжались.

— Справный день выбрали, чтобы ехать, — тихо проворчала челядинка, которую оставшаяся в Остёрске Вея отправила с Елицей.

Она подёргала рубаху на груди, гоняя под ней воздух.

— Выбирать уж не приходится, — хмыкнул Чаян, который держался всё время рядом с повозкой, куда женщин и усадили.

Хотела Елица снова верхом ехать, да братья настояли, чтобы не мучила себя уж. И как ни хотелось воспротивиться — неведомо зачем — а пришлось повиноваться. Уж сёдла ей эти надоели, признаться, до оскомины. Но вот сейчас, спокойно сидя в добротной телеге с широкой удобной лавкой у заднего борта её, она всё ёрзала, считая, что двигаются они больно уж медленно. И до Яруницы ещё неведомо сколько вёрст — состариться можно. Когда пролегает дорога по местам незнакомым, то и тянется она — конца и края ей, кажется, не будет вовсе.

Брашко, что на облучке сидел вместе с другом своим — отроком Радаем, откинул со лба пряди влажные от пота. Ему-то сейчас тоже нелегко приходилось. Лучи Дажьбожьего ока жалили, кажется, даже сквозь листву, что прикрывала тропу широкую ненадёжным, трепещущим от каждого обрывка ветра пологом. Чаян тоже то и дело сдувал с чела влажные вихры, а тут и вовсе не выдержал: пошарил в суме седельной, вынул ремешок кожаный плетёный и волосы повязал, чтобы не мешали.

Одному Ледену, похоже, было всё равно, какая погода сопровождает его в пути. Холод ли сырой, пекло ли душное — а на лице его и в жестах ничего не отражалось. Едет себе впереди и едет, хоть на рубахе вдоль спины и проступила тёмная мокрая полоса. Но ни разу он не вздохнул, не пожалился, когда все вокруг хоть раз да поворчали.

А чем ещё в дороге заниматься: только о погоде говорить да о том, что ждёт впереди, даст ли очередная весь, которым, того и гляди, счёта не будет скоро, хоть какие-то ответы.

И много ещё в Остёрске осталось нерешённого: Чаян велел Зимаве покамест о том, что сын её с того света выкарабкался, весть не отправлять. Пусть помается, мол — заслужила за все свои козни. Хоть и пыталась Елица уговорить его не отвечать ей злом — ведь кто знает, как смерть его мнимая на княгине отразится. Но тот и слушать не стал, серчая и на неё сильно. Как уезжали они, Радан ещё в постели больше лежал, исхудал сильно — вот Вея и осталась за ним присматривать: хоть один близкий человек — из Велеборска.

То и дело от чуть тряского покачивания повозки нападала дрёма. Тогда закрывались глаза сами собой, и Елица наваливалась слегка на плечо челядинки. Плясали, путаясь в ресницах, блики перед глазами, пересыпаясь, дрожа. Вливался спокойно в грудь воздух неповоротливый, сухой, напитанный, словно тина — водой — пряными запахами разнотравья, что стелилось среди деревьев и по лугам. Ненадолго откинувшись на спинку лавки, Елица всё ж вздрагивала снова от звука голоса кого-то из спутников или выкрика птицы в чаще, и снова садилась прямо, солово моргая.

Облегчение наступило лишь вечером, когда скатилось Дажьбожье око за частокол леса, ещё бросая между бронзовыми рябыми стволами сосен, что росли здесь в страшном изобилии, широкие срезни лучей, растеклось по зелёному ковру трав, золотя ещё пуще круглые головки только распустившихся купавок, обращая серебряным кружевом тонкие паутинки, натянутые среди ветвей.

— Эх, не доберёмся сегодня до Яруницы, — вздохнул Чаян после долгого молчания, что редко прерывалось нынче едва не с утра самого.

Боянка губами покривила, конечно, но роптать в очередной раз не стала. Её дело маленькое — княжну сопровождать и помалкивать побольше.

— Тогда и остановимся, может? — Елица оживилась, почувствовав наконец прохладу подступающих сумерек. — Я видела, тут река неподалёку течёт. Можно встать на берегу.

— Я бы умылась, правда, — горячо поддержала её челядинка. — Да и всем не помешает. Ярило нынче шалит уж больно. Измаялись.

Леден обернулся на девицу, а после и на Елицу глянул коротко. После того, как вместе они выручили Радана, княжич как будто отстранился ещё больше, хоть казалось, что приблизиться должен, потеплеть. Да как будто в тот день, когда довелось ему ощутить внутри чужую живу, опустел он ещё сильнее. Порой Елица задумывалась о том и жалела, что не нашла тогда другого пути.

Проехав ещё с полверсты, княжичи, не сговариваясь, но удивительно одновременно, повернули по еле заметной в траве тропке в сторону, туда, где растекался латунью закат меж раскидистых — на полянах — и тонких, вытянутых — в самой гуще леса — сосен. Скоро начал бор редеть, подбираясь ближе к широкой Яруне. Повеяло от воды свежей, дурманящей расплавленную за день голову сыростью. Качался горячий воздух волнами у самого края её, смешиваясь с прохладными потоками. Кружила мошкара над остриями густой осоки. Квакали где-то в болотистой глуши лягушки. Тихо звенела река, словно трогала подвески на ожерельи Матери Земли.

Телега легко проехала среди широко расставленных сосен. Брашко остановил её, как выкатились на поляну, что полукругом раскинулась на дерновом берегу. Парни поспрыгивали наземь и принялись мерина распрягать. Спешились княжичи, встали, озираясь кругом и оставив своих коней спокойно гулять — далёко не убегут: наученные.

— Хорошее место, — Елица выбралась из повозки и встала рядом с ними, да чуть в стороне. — Но до Яруницы доехать было бы лучше.

— Завтра, — бросил Чаян.

Осмотревшись вдоволь, все решили, что лучше места для становища на ночь они не сыскали бы. Тут явно не раз уж останавливались путники или те, кто добирался в такую глушь из ближних весей: на охоте за зверьём или ягодами сладкими.

Справившись с телегой, отроки взялись расседлывать коней княжичей. Да те тоже бездельничать не стали: отправились собирать сушняк да валежник для костра. Да осмотреться в округе тож не помешает.

Елица прошлась вдоль берега от края до края поляны и вернулась к Боянке — помогать вечерю готовить для всех. Но та отмахнулась только:

— Пойди, княжна, искупайся, что ли. Жарко как было весь день. А я уж после.

Елица и хотела было настоять, да, признаться, больше всего на свете ей хотелось сейчас в прохладную текучую реку окунуться. Потому спорить зря с челядинкой она не стала. Авось ещё успеет вернуться до того, как княжичи веток для костра принесут. Она прихватила рушник и быстрым шагом прошла вдоль густых ивовых зарослей в сторону от становища: не на виду же отроков плескаться и не гнать же их прочь. Найти только местечко укромное, и быстро смыть с себя следы сегодняшней дороги.

Подходящее для купания место сыскалось скоро: всего-то пришлось пройти по высокой траве, что буйно росла в тепле и сырости, перепрыгнуть через подтопленный овражек и пробраться через молодую можжевеловую поросль. Раскинулась перед ней тесная полянка, зато хорошо укрытая со всех сторон от ветра и взглядов чужих.

Сонно посвистывали в ветвях иволги, звенели комары, осмелев к вечеру да у воды. Елица распустила поясок и сложила понёву на земле. Огляделась ещё раз и скинула рубаху, оставаясь и вовсе нагой. Ничего, никто сюда не сунется — не знают ведь и поостерегутся. Она распустила косы одну за другой — уж больно хотелось пыль да пот из волос выполоскать — и, медленно ступая по усыпанной старой хвоей траве, дошла до воды. Ступила на самую мель и замерла, тихо зашипев от того, какой неожиданно прохладной оказалась Яруна. Видно, питали её многие студенцы, не давая нагреться даже под щедрым нынче Дажьбожьим оком. Привыкнув, Елица пошла дальше, покрываясь гусиной кожей, вздрагивая и отгоняя мысли повернуть назад. Но как окутала вода живот, почти обжигая, она выдохнула и окунулась до шеи. Сразу стало хорошо. Яруна приняла её, точно дочь свою. Подхватила, обласкала. Рассыпались в стороны блестящими в закатном свете иглами мальки, щекоча руки и бока. Елица встала, упираясь самыми кончиками пальцев в слегка тинистое дно, и откинула голову, погружая волосы в воду. Ещё немного поплавав вдоль берега, она повернула назад. Вышла — и словно родилась только что — такая лёгкость наполнила всё тело. Наспех обтеревшись рушником, Елица натянула липнущую к телу чистую рубаху, достала из кошеля гребень резной и уселась на мягкую травку — влажные волосы расчёсывать. После принялась сплетать их в косы нетугие, чтобы и сохли понемногу, и не мешались. Распутывала она прядь за прядью, глядя в гаснущую вместе с вечерней зарёй даль, и сама не заметила, как напевать стала одну из песенок девичьих, что не раз затягивали они вместе с Веселиной в беседе на посиделках. Растекалась оттого горечь в груди, и сами собой подкатывали к глазам слёзы, да Елица гнала их — чего о былом вздыхать?

Она уже доплетала вторую косу, как вздрогнула слегка, заслышав будто бы тихий шорох в густых ивовых зарослях, что обрамляли тесную, словно обрывок платка, полянку. Замерла, насторожившись, но звук не повторился. Она обернулась, вытягивая шею: мелькнула как будто в переплетении ветвей светлая рубаха.

— Леден? — Елица привстала, даже забыв закончить косу.

Почему он? Она и сама себе ответить не могла. Скорее можно было подумать, что Чаян глядеть на неё придёт. Но в который раз срывалось имя младшего Светоярыча с губ раньше, чем Елица успевала о том подумать. Может, это и вовсе просто игра последних лучей светила на листве? А шорох — дыхание неспешного ветра? Никто ей не ответил, не прозвучало больше ни единого звука — только отголоски шума, что лился с недалёкого становища, метались тихим эхом — а больше ничего.

Решив больше здесь не задерживаться, Елица поднялась и вернулась в лагерь, уж не замечая обратного пути и того, как цепляются за влажную рубаху и волосы жадные ветки, как режет щиколотки острая трава. Подгоняемая смутной тревогой, от которой озноб по спине бегал пуще, чем от воды студёной, она едва не выкатилась на поляну, выдохнув с облегчением.

Боянка уставилась на неё недоуменно, так и не подвесив ещё котелок над разведённым уже огнём. Оглядели княжну отроки, и Чаян, что у костра сидел, складывая набранные им с братом ветки в аккуратную кучу. Елица отдышалась чуть и до того глупо себя почувствовала: и чего неслась назад, словно гнался кто? Оправив подол, она подошла к огню и села рядом с челядинкой, складывая понёву и рушник на коленях.

— Случилось что? — поинтересовался Чаян, пытаясь заглянуть ей в лицо.

— Да так… — она улыбнулась. — Напугалась неведомо чего.

Взглянула на княжича: не удастся ли понять, видел он её, укрываясь среди ив, словно худое задумал — или нет? Но лицо его было спокойным, усталым и чуть красноватым после целого дня под взором Дажьбожьего ока — каким угодно, но только не таким, каким должно быть, подглядывай он за ней и впрямь. Радай громко шлёпнул ладонью по шее, убивая комара, который, несмотря на дым костра, всё ж к нему подобрался — и разрушил лёгкое напряжение и тишину.

Тихий всплеск со стороны реки заставил ещё раз вздрогнуть. Въедливо разглядывая Чаяна, Елица не сразу и заметила, что у огня собрались не все. Из воды вышел Леден, придерживая на поясе мокрые, облепившие его сильные ноги порты. Обрисовывала ткань, признаться, не только их — Елица тут же взор отвела, хоть блестящая от стекающей тонкими дорожками воды кожа его так и притягивала — рассмотреть, подмечая каждую мелочь, запоминая до каждого шрама, изгиба тела, что в свете пламени выглядело сейчас словно из глины умелой рукой вылепленным.

Брашко подскочил с места и споро подал княжичу полотнище — обтереться, а больше, кажется, прикрыться всё ж. Потому как и Боянка задышала сбивчиво, пряча взор, всё ж нет-нет, да на княжича поглядывая.

— Хороша водица, — довольно рыкнул Леден, подходя к костру, растираясь до красноты. — Да после такого дня я бы и полынью прыгнул.

Чаян понимающие усмехнулся: он-то уже, видно, искупался. Подсыхали на ветру его завитые от влаги тугими кольцами волосы. Леден ненадолго скрылся в палатке и вернулся уже одетый в сухое.

И всё то время, пока они все вечеряли, Елица посматривала то на одного княжича, то на другого, и всё больше убеждалась, что тот шорох в ивняке и рубаха белёная ей всё ж почудились. Чего только не увидишь в незнакомой чаще.

Наутро, как сквозь туманную пелену пробилось встающее над лесом светило, все не сговариваясь повыбрались из палаток и принялись за спешные сборы. До Яруницы надо было добраться сегодня — не иначе. Дым от огня смешался с влажным маревом, что стелилось над водой, скрадывая противоположный берег, перетекало над землёй, путаясь в траве, розоватое в лучах Дажьбожьего ока. Отроки позёвывали, сворачивая укрытия, Боянка хлопотала над утренней, неохотно принимая помощь Елицы. Словно сама хотела за всеми мужами вокруг ухаживать.

В скорости выбрались снова на дорогу: туман густой, оросив траву щедрой росой, растаял, открыв взору чистое небо. Стало быть, день нынче будет таким же жарким.

Протянулась вдаль знакомая тропа, затряслась телега по колеям и камням вновь, и оставалось только уповать на то, что в пути больше ничто не задержит. Попадались навстречу и путники, что добирались из одной веси в другую или в Остёрск. Охотно подсказывали, когда доводилось сталкиваться с ними на коротких привалах, что до Яруницы осталось всего ничего. И многие поглядывали на братьев с любопытством, узнавая, может, в них княжичей отринутых собственным домом и боярами, да спросить не решались.

А к вечеру на одном из широких, вытянутых вдоль Яруны палов показалась и весь долгожданная: росыпь невысоких изб и полуземлянок с покрытыми густым дёрном крышами. Таких домов Елица почти и не видала: только в юности, разрушенными на окраинах самых южных земель княжества. Там, откуда двинулось их племя на север, обживая угрюмые леса, селясь вдоль глубоких, величавых рек. И жильё они себе устраивали бревенчатое, просторное, не скупясь, но испросив разрешения, брали у Хозяина леса деревья, выбирая только лишь подходящие, добрые. А здесь люди ещё хранили умения предков строить так, что сила вся в дом из земли шла. И было в их избах всё, верно, так, как и много десятков зим назад. Но и от северных соседей они давно уж переняли многое, придавая их укладу свои черты.

И потому Елица с трепетом необычным в душе озиралась по сторонам, пока добирались до дома старосты здешнего. Верно, он или жена его должны знать, где нужное святилище есть. Сами княжичи дороги до него, конечно, не ведали. Рассказала им что-то Любогнева, да они о том Елице ничего не передали. И показалось ей тогда, что после разговора с матерью они ещё долго были смурными и озадаченными. Видно, не только она, узнавая обрывки минувшего, всё больше убеждалась, что закавыка та с Сердцем совсем уж недобрая.

Ярунчане быстро распознали в приезжих княжичей: то ли от того, что многим из них частенько доводилось в Остёрске бывать, то ли внимательными они оказались. Заметили и коней справных, и повозку добротную, явно не для того, чтобы мешки с зерном возить. Они на миг приостанавливали свои дела во дворах, придерживали шаг, возвращаясь в свои дома — чтобы проводить нежданных и знатных гостей взглядами. Уж, верно, до них скорее всех дошли слухи о том, что случилось на вече в Остёрске.

Встречать княжичей у калитки старостовой избы, что невысоко поднимала над землёй острую крышу, словно выросший после дождя гриб, первым вышел молодой совсем парень. То ли сын, то ли и внук вовсе. Отвлекли его, видно, от работы некой, потому как он, приближаясь к Ледену, что спешился у ворот первым, неловко и явно стесняясь, поправлял пропитанную на спине и под мышками потом рубаху. А при виде женщин и вовсе покраснел, словно ошпарился.

— Мира вам в дороге, — произнёс он громко.

Мгновение поразмыслив, поклонился, да не очень-то низко, будто передумал вдруг — скорее кивнул.

— Здрав будь, удалец, — бросил Леден, заглядывая поверх его плеча во двор. — К старосте Макуше мы прибыли. Расспросить надобно о важном.

Высунула нос из тесных сеней девчонка, сверкнув яркими веснушками, рассыпанными по щекам. Была она ещё в рубахе длинной без понёвы: совсем сопля — и до того ей, видно, любопытно стало, кто приехал, что не удержалась. Парень на неё рукой махнул, чтобы не лезла зря. Та фыркнула и снова скрылась в доме.

— Отца и матушки нет. Не вернулись ещё с поля, — он поднял взгляд в небо. — Но будут уж скоро.

Он задумался явно, не зная, пускать на двор пришлых или дожидаться уж родителя, этому дому хозяина. Да раздумывать долго ему не пришлось. Заметил он кого-то на улице вдалеке и лицом просветлел тут же. Все повернули головы, увидев взгляд его радостный: шёл быстрым шагом к гостям муж высокий да крепкий, как из поленца широкого вытесанный. Видно, торопился: так не идут, натрудившись за день в поле. Стало быть, кто-то проворный уж рассказал старосте, что к его дому пожаловали княжичи.

На плече его висели связанные друг с другом лычаки. Босые ноги взбивали пыль на дороге, что тут же оседала на закатанных до колена портах его, поношенных и не раз латанных: хорошо из таких следующим летом пшеницу сеять. Свободная, выцветшая рубаха его покрылась пятнами пыли и пота: попробуй в такую жару поработай. Ни в зной, ни в ненастье всё одно покоя нет, коли хочешь быть сытым зимой. А уж в Остёрском-то княжестве, верно, и подавно.

— Здравы будьте, Светоярычи, — поздоровался он ещё издалека.

А как остановился у калитки, так и женщинам, что ещё с телеги сойти не успели, кивнул вежливо, не зная, как обратиться.

— Поздорову, Макуша, — Чаян отдал повод своего коня наконец открывшему невысокие ворота парню. — Как нынче всходы?

Мужик плечами пожал только, раздумывая, верно, что ответить.

— Милостью Лели да Ярилы, уродится что-то. Коли напасть никакая не случится.

— Так вот о напастях поговорить мы и хотим, — Леден, не глядя уже, привычно подал Елице руку, как решила она с повозки сойти. — Коли всё сложится, так и будет хороший урожай этим летом.

Макуша и брови приподнял, наморщив лоб недоверчиво. Взглянул на Елицу, словно сама Лада перед ним вдруг встала. Гикнул Брашко, загоняя телегу на двор — и староста вздохнул, моргнув завороженно. Даже не по себе стало: и чего такого в ней увидал?

Все прошли скоро в избу, да ещё рассесться не успели по лавкам для разговора важного, а то и долгого, так может случиться, как едва не бегом влетела в избу девица молодая, только-только на выданье. Раскрасневшаяся от бега, чуть встрёпанная, да как будто светом Ока вся напитавшаяся: до того золотились её кожа и волосы тёпло-русые, что просо обмолотое.

— Матушка меня отправила к гостям, — выдохнула она с порога и охнула тут же, словно всех только заметила.

Прошла внутрь уже степеннее, неловко пытаясь прикрыть краем понёвы ступни чуть пыльные. И мужи все, молодые да постарше, в девицу так вперились, словно вилу у воды встретили. Притягательная она была, как пятно света, что на стол из окна по утру падает. Оказалось, зовут её Озара — имя до того ей подходящее, что диву и даваться только. Поздоровались с ней, как подобает — и девица во дворе скрылась, прихватив рушник да ковш. Но скоро вернулась, уже обутая и причёсанная даже аккуратно: и когда всё успела?

Захлопотала она у печи, доставая кой-какую снедь, хоть и явно небогатую. Хоть и скудно в житнице, так гостей всё равно без угощения не оставишь. Выскочила из закутка отгороженного и молодшая девчонка, косясь на собравшихся незнакомцев — и принялась ей помогать на удивление справно и серьёзно.

— Слыхал я, что на вече приключилось, — заговорил после недолгого молчания Макуша. — Стрый ваш мужик, конечно, толковый… Да нехорошо, что наследников Светояра, которым стол по праву Богов предназначен, потеснили.

— Будет милость Макоши, скоро всё станет, как должно, — улыбнулся на его ворчание Чаян, наблюдая за лёгкой суетой Озары. — Только подскажи нам, ты ведь знать должен, всю жизнь здесь живёшь. Как бы нам до святилища старого добраться?

Макуша аж горло озадаченно прочистил, не торопясь отвечать. Махнул рукой вошедшему в избу со двора сыну, приглашая сесть рядом. Как остановилась рядом с ним дочка — поставить на стол миски для всех, шепнул ей что-то. Та кивнула и повернулась было идти, да на сестрицу младшую неосторожно налетела, которая под ноги ей попалась. Девицы вскрикнули досадливо вместе. Полетела на пол крынка полная. Чаян и руки подставил — поймать — верно, быстрее, чем подумать успел. Молоко белоснежными всплеском обдало его рукава, потекло по пальцам, капая на штаны. Зато кувшин целым остался. Княжич замер, наблюдая, как струятся по его рукам белесые разводы, и вздохнул.

Озара и ладонь прижала к губам, растерявшись на миг. А после притворным замахом сестрицу неловкую прочь шугнула.

— Я сейчас, — выдохнула и метнулась было за рушником, да передумала.

Подбежала вновь к Чаяну, который спасённую посудину уже на стол поставил и встряхивал теперь руки, слегка кривая губы. Девица повела его в угол, где стоял ушат глубокий с водой и принялась ему на ладони лить, быстро зачерпывая ковшом.

— Так что скажешь? — громко напомнил о деле Леден, пока старший умывался. — Тропу нам верную до святилища укажешь?

Макуша головой покачал, словно на миг понадеялся, что разговор этот прервётся. На Елицу вновь посмотрел, да она не стала пока никому мешать, вмешиваться. Пусть мужи между собой решают. Её дело здесь маленькое. Теперь уж княжичи на своих землях: она здесь невластна.

— Тропу-то указать могу, — староста потеребил кончик бороды. — Да не стану. Раньше туда мужам ходить не дозволено было, кроме волхвов, а нынче и подавно никому.

Чаян вернулся на своё место и внимательно прислушался к его словам.

— Это ты сказать хочешь, что на просьбу нашу ничем не ответишь? Так и отправишь восвояси? — в голосе княжича мелькнуло злое недоумение. — Так, может, есть в веси такие люди, что могут нас уважить? Нам и того будет достаточно.

— Из веси никто не пойдёт, — возразил Макуша твёрдо. — После всего лиха, что там деялось. Жрицы пропали одна за другой. Одну, говорят, умыкнули да опоили чем-то. А вторая на капище том волшбу свою злую творила. А после и вовсе сгинула где-то. И пожар этот полосой прошёл прямо по капищу. Ничто почти не пострадало, кроме него. Разве не воля это Богов праведных, что захотели место светлое да запятнанное после уничтожить? Значит и нам не надо туда ходить!

Леден вздохнул не то чтобы тяжко, да так — натужно, будто давил в это миг внутри вспышку страшную гнева. Даже Елице сложно было слышать вдругорядь, как люди отказываются идти туда, где однажды отец её побывал. Словно повсюду оставлял он недобрый след. А пуще всего худо было думать, что матушка-то за ним как будто не по своей воле пошла. Да как такое быть может, если всегда казалось, что любили они друг друга всю жизнь, пока недлоля их не разделила?

Леден сжал кулак на колене, а Елица, заметив то, накрыла его ладонью своей. Уж неведомо, отчего успокоить его захотелось, ободрить. Княжич едва не вздрогнул — да и сама она испугалась. Хотела руку убрать, да он быстро её поймал — успел за самые кончики пальцев. Чаян того, к счастью, не заметил, полностью занятый яростным разглядыванием невозмутимого лица старосты, который смолк, не собираясь, видно, больше ничего добавлять к своему отказу.

— Вот уж, Макуша, — с упором приговорил он, чуть выждав. — Думал ты отцу моему друг. А получается…

— Друг, не друг, — махнул тот рукой. — А есть то, что от дружбы нашей не зависит. Какие требы Лешему ни принеси, а светлее те места не станут. И приветливее.

Закончив расставлять на столе посудины с кашей и курятиной, в горшочках запеченной, Озара села рядом с отцом. Прислушалась к словам его последним и небрежно плечами пожала, будто не увидела ни в чём большой закавыки.

— А Димина? — она вспыхнула румянцем, когда братец её под столом пнул легонько, и уставилась на него непонимающе.

— Кто такая Димина? — тут же зацепился за это имя Леден.

Макуша с ответом не поторопился, быстро наминая кашу из миски: после работы самое важное — силы подкрепить. Все смотрели на него с ожиданием. Видно, и дочка его старшая могла о том рассказать, да она притихла совсем, сердито поглядывая на брата, который строго таращил на неё глаза, безмолвно веля молчать.

— Травница здешняя. Живёт там давно вместе с мужем молодым, в избушке, которая от тех жриц ей и досталась. Появилась она там, как прошёл пожар, — Елица от тех слов поёрзала даже, а староста коротко взглянул на неё. — А просле замуж вышла, как убрались с наших земель велеборцы после сечи давней, что ещё здесь случилась. Наши ходят к ней. Она снадобья хорошие делает. Хоть и странная сама немного. И травы она, говорят, собирать ходит как раз к тому капищу старому. Мол, силы там особые.

— Так, стало быть, она нас проводить может? — одним только тоном укорил его Чаян за молчание намеренное.

— Может, и может, — тот пожал плечами. — Говорю же, странная порой. С придурью.

— Все они, бабы, со своей придурью, — хмыкнул Леден, продолжая сжимать пальцы Елицы своими.

Да она тут же их высвободила — и княжич посмотрел на неё виновато. Вот, значит, как! И её, верно, с придурью считает. Но вспышка негодования быстро угасла.

— И далёко до неё добираться? — спросила мягко у Макуши — тот едва не поперхнулся, словно не ожидал, что гостья велеборская нынче вообще хоть слово скажет.

— Да меньше полудня, — улыбнулся вдруг. — Но вы всё равно у нас оставайтесь до утра. Негоже на ночь снова в путь трогаться.

И верно, пока сидели рядились да слово за словом у старосты вытягивали, уж и смеркаться начало. Мало какой путник решит в дорогу выйти вечером: недобрый для того час. Придётся оставаться в здешних гостинных избах, что стояли на окраине веси, где и положено. Да и отдых, верно, не помешает, а там кто его знает, что ждать будет, когда доберутся они всё ж до капища старого и страшного.

Трапезу закончили скоро. Добрались почти до околицы пешком, ведя лошадей в поводу. Княжичей то и дело окликали с разных дворов: видно, знавались они с местными хорошо. Особенно с парнями молодыми, такими же, как и они сами. Да только у знакомцев их — заметишь, коли и не захочешь даже — семьи у всех, посчитай, были. Выглядывали жёны пригожие, с кем это их мужья здороваются. И детишки пробегали, бывало. И оттого, верно, братья становились чем дальше, тем всё мрачнее. Переглядывались смурно, словно мысли друг друга в этот миг слышать могли. Им бы сейчас самим о семьях своих заботиться, жён ласковых обнимать, а так уж их судьба сложилась.

И Елица вдруг ощутила отчасти вину за то, что с ними случилось, хоть и не родилась в то время ещё, как проклятие на них обрушилось. Потому как кровь несла в себе отцовскую, того, кто Сердца их лишил — со злого умысла или нет — и той, которая кровных братьев рассорила.

Скоро устроились они в избах, таких же приземистых, врытых землю слегка — так, что из сеней приходилось в хоромину по невысокому всходу спускаться. Непривычно в них было, сыровато и прохладно — от дыхания земли, что держала их в своих объятиях. Вечером вышли Елица и Боянка прогуляться по веси, пока не стемнело ещё. Прошлись по сумрачным тропинкам за околицей, среди дворов небольших, теснящихся боками друг к другу: насиделись в телеге-то почти за два дня. Да и тепло так было, чуть влажно. Юлил ветер меж изб, меж лип высоких и тёмных, усыпанных мелкими, сладко пахнущими цветками. Проносился он, трогая подол — и пропадал в сосновой чаще. Раздавались кругом из каждого дома голоса. И почему-то хотелось, чтобы всё у этих людей, добрых и, несмотря ни на что, неунывающих, стало хорошо. Чтобы чуть полегчало им — хотя бы на душе.

Вернулись Елица с челядинкой уже как стемнело почти. Пошли до избы старостовой неспешно, а там и дальше — до старых, гостинных — на другой конец Яруницы. Собрались в мужицкой парни местные: с княжичами поговорить-посудачить о чём-нибудь. Расспросить о многом. Да те их и не гнали, кажется. Слышался гогот громкий, разудалый, и всплески его то и дело прокатывались навстречу вдоль дорожки, пугая ещё не смолкнувших по вечернему часу птиц.

— Ты иди в избу, я посижу ещё, — Елица остановилась у завалинки опустилась на скамью.

Челядинка кивнула и быстро в сенях скрылась: дел у неё ещё много перед сном. Не хотелось торопиться внутрь, чтобы наступала ночь, а за ней утро. А там — встреча с травницей и дорога, может быть, последняя в этом пути затянувшемся к Сердцу. Страшно от того становилось, хоть и полегчать должно было. Елица опёрлась спиной на стену избы, ещё тёплую после солнечного дня. Прикрыла глаза, слушая дыхание приближающейся сизой тьмы: перешёптывание деревьев, стихающее посвистывание птиц, кваканье лягушек где-то в стороне, у бочек наполненных. Неспешный, словно рассказ бабкой кощуны перед сном, шёпот засыпающей веси нарушило поскрипывание калитки, неплотно закрытой: надо бы пойти, затворить лучше.

Елица и привстала уже — идти-то недалёко, как услышала и шаги чьи-то. А там и голоса: явственно мужской да женский, взволнованный, прерывистый. Мелькнули в полоске последнего не погасшего закатного света, что между изб падал, две фигуры. Остановились они вдалеке, соединились руками — и мужчина девушку в сторону потянул. Там-то и узнала Елица Чаяна, а подле него — Озару, смущённую, румяную: даже в сумерках видно.

Княжич, не заметив никого в тени сруба избового, прижал девицу к стене, за которой так и громыхали мужские голоса, обнял жарко и к губам её припал, прерывая шёпот неразборчивый. Зашарил руками по бёдрам — та и отбивалась, кажется, да не слишком рьяно. Пополз подол вверх, открывая стройные лодыжки и, потеряв терпение, Чаян задрал его парой рывков ещё выше.

Любой мог сейчас во двор выйти да увидеть их, верно, хоть и спрятались они, кажется, между близко стоящих стен двух изб. Да опасность застигнутыми быть княжича, кажется, распаляла только пуще. Он жадно мял округлости девицы поверх рубахи, зарывался пальцами в волосы её, не щадя справно заплетённую косу. И позвякивали тихо подвески на бусах её, видно, нарочно для княжича надетых. Елица встала с лавки резко и бесшумно — уходить надо, не смотреть же дальше! Только и заметить успела напоследок, как развернул Чаян Озару к себе спиной, заставил опереться ладонями на стену и спину прогнуть. Укрыли её сени тёмные, отделили от всего, что во дворе сейчас творилось. И понимала, кажется, Елица, что не невеста Чаяну — сама называться ею отказалась — да никогда она и не хотела никаких прав на княжича заявлять, а всё ж кольнуло неприятно. Да что с него взять, шебутного? Чему удивляться? Наверное, тяжко таким мужам, что в силе полной, без женщин мыкаться по дорогам да между весей. Пусть тешится, раз Озара то ему позволяет, раз согласна лишь на одну ночь с ним да ещё и так…

Да только всё прислушивалась Елица к голосам да шуму тихому снаружи, пока спать не улеглась — и обида вгруди разрасталасмь грозовым, набрякшим тяжестью облаком.

Наутро встали рано, все справно выспавшись. А уж Чаян выглядел нынче довольнее всех. Может, и замечала это Елица лишь потому, как знала, что вечером у неё под боком деялось. Да, кажется, любой сейчас заметил бы, как сияет лицо кяжича сыто, будто у кота, который сливок со стола успел стащить, пока хозяева не видят. А вот по тяжёлому словно валун, который с обрыва падает, взгляду Ледена понятно становилось, что о ночных похождениях брата он уже наслышан. Может, тот сам и рассказал. Зыркал младший на Чаяна зло и осуждающе. Иногда и на Елицу посматривал — да та тут же взор от него прятала. Ещё догадается о том, что видела она всё. И вдруг мысль в голове мелькнула: а Леден случаем не нашёл себе намедни какую девицу ласковую? Их, охочих до внимания княжичей, небось, в каждой веси находится, где бы ни остановились. Не слышалось женских голосов в их избе вечером, да разве дело то хитрое, коли засвербит? Да тут же пришлось раздумья эти тревожные прогнать. Какое ей дело, с кем младший княжич забавляется?

Пришёл и староста проводить в дорогу. Попрощался со всеми радушно пожелав доброго пути, скорого разрешения всех препон, что жизнь подкинула. Не знал он, верно, что дочь неразумная княжичу намедни отдалась. Да и не узнает, может, никогда.

И как Елица ни пыталась нарочно на Чаяна не смотреть, а всё равно то и дело ловила себя на том, что разглядывает его спину. Будто так можно было дыру в ней прожечь.

Благо путь теперь оказался недолгим: не обманул Макуша — ещё не успело Дажьбожье око взобраться высоко, как вильнула в сторону от наезженной другая тропка, о которой староста и говорил. Потянулась нитью заросшею среди сосен да кудрявых ясеней. Свернули на неё, едва протискиваясь телегой между плотно смыкающихся деревьев. Поругивался тихо Брашко на запоздалые порой указания товарища, который взялся смотреть, чтобы повозка никакой ствол не зацепила.

Нырнула дорожка в неглубокий овраг — пришлось сходить на землю и ждать, ка мужи все вместе, потея и бранясь, вытолкнут из него телегу. Это ещё хорошо, что вёдро стояло какой уж день, а то грязь, нынче на дне оврага застывшая, только заставила бы пыхтеть пуще.

А как выбрались, скоро и показалась впереди изба старая, но ухоженная, ничуть не обветшалая, хоть и стояла она в уединении. И небольшой двор вокруг, обнесенный невысоким, плотным плетнем. А тропка коварная бежала дальше, мимо неё и терялась, растворяясь помалу, в самой глухой чаще, в которой не знаешь, и кто встретиться может. Без требы Лешему туда и сунуться побоишься.

Видно, услышав ещё издалека топот, вышла на порог женщина годами уже шагнувшая дальше юности, но ещё и от старости далёкая. Такие в самой силе и мудрости. Да только по словам Макуши жила она здесь давно очень: уж то ли лес ей сам помогал, то ли отвары какие хитрые, а выглядела она вовсе не так, как того ожидать можно было.

Прикрыла она ладонью глаза от света, что падал ей сейчас в лицо, и брови удивлённо приподняла.

Остановил Брашко телегу, спешились братья один за другим и к хозяйке подошли: Елица едва успела следом, чтобы услышать их разговор.

— Доброго утра, хозяйка, — разулыбался Чаян и смолк, дожидаясь ответного приветствия, а после продолжил: — Староста из Яруницы — Макуша — сказал, что помочь ты нам можешь в деле нашем.

Димина улыбнулась, неспешно оглядывая его, а после и на Ледена взгляд перевела. Лицо её чуть потемнело, словно не по нраву тот ей пришёлся сразу, хоть и парой слов с ним ещё не обмолвилась. На женщин и отроков, что на облучке остались, она пока и не взглянула даже.

— Помогу, коли это в силах моих окажется, — согласилась мягко. — Ко мне люди часто приходят с просьбами такими.

Чаян хмыкнул насмешливо, переглянулся с братом, который вперился в травницу недобро, словно почуял быстро вспыхнувшую неприязнь её.

— Не за травами и отварами мы пришли. Но и закавыки непосильные тоже решить не попросим. Надо нам…

Он осёкся, как раздались в глубине чащи шаги, приближаясь. Зашуршала громко высокая уж трава, захрустел валежник на всю округу. Вспорхнули птицы из ближних зарослей можжевельника — да и скрылись в ветках могучих, таких древних осин, которых Елица никогда ещё в жизни своей не видела — вдвоём ствол не обхватишь.

Травница шею вытянула, просветлела лицом: знать, кого-то ждала. И вышел к избе мужчина высокий и стройный, но крепкий, видно, словно клеёный ясеневый лук. Нёс он на плече хорошую вязанку веток мелких: хорошо для растопки печи. Покачивал топориком острым в опущенной руке. Вскинул он голову, сбрасывая со лба упавшие на него тёмные вихры — и Елица задохнулась, покачнулась даже, хватаясь за руку Боянки. Каждый шаг мужа этого напоминал ей того, кого она живым давно не считала, каждый взмах небрежный руки, наклон головы и волосы его, словно кора дубовая, что в лучах светила отливали лёгкой рыжиной… Нет, нельзя было ошибиться. Никогда не забыть, сколько бы зим ни навьюжило за спиной, сколько бы не намело снегами в памяти.

Димина поспешила к супругу навстречу, нисколько гостей не стесняясь, обняла крепко, повиснув на шее и приняла топорик из руки. Мужчина взгляд на незнакомцев поднял, мазнул им без интереса по Елице и остановился у двери избы.

— Пути вам мирного и лёгкого, — проговорил голосом, от которого так и завертелось всё в груди, словно ветром листву палую всколыхнуло.

“Здравствуй, Радим”, — так и хотелось сказать в ответ. Но безразличный и отстранённый вид его заставил смолчать.

Елицу муж её, внезапно оживший, совсем не узнавал.