ГЛАВА 22

Задерживаться в Радоге не стали более: на другой день после обряда поблагодарили хозяев за понимание, за гостеприимство тёплое, какая бы нужда ни привела нынче Елицу к ним — и собрались отбывать. Остромир даже провожать их пришёл, обнял Елицу напоследок с пожеланием наконец счастье своё заслуженное обресть.

И покатилась вновь дорога обратная, разворачиваясь под копытами лошадей бесконечной серой лентой. И всё бы ничего, да Елица всё маялась то и дело скверной слабостью. Не всегда, но больше по утрам, как приходилось в путь дальше двигаться. То голову кружило порой — с седла бы не свалиться — то мутило от вида одного еды, и приходилось заставлять себя есть. Мира тревожилась, всё спрашивала, как княжна себя чувствует, а та и не знала, что ей ответить. И боялась предположить, что же творится с ней на самом деле — боялась ошибиться.

Уж недалеко осталось до Велеборска — всего пара дней пути. Незаметно время прошло и тем незаметнее, как наполняли голову мысли разные и, наконец, всё больше светлые. Остановились нынче на ночлег в Беличе. Прибыли уж поздно, даже старосту Годана тревожить не стали по такому часу — к избам направились. И можно было бы остановиться раньше, развернуть стан на ночь, а Леден приказал лошадей подогнать, чтобы добраться до селения, ведь недалеко уже: Елице, которая нынче в седле всё как былинка качалась, отдых нужен.

— Измотали тебя дороги, — сказал он напоследок, как надо было уходить уж спать. — Ничего, скоро отдохнём хоть малость.

Поцеловал её коротко и нежно в губы, так, что захотелось немедленно забиться вместе с ним в угол какой — подальше ото всех — и соединиться, хоть торопливо, рывками нетерпеливыми, цепляясь за одежду его и чувствуя, как сминает он пальцами бёдра её, держа на весу. Да сил, кажется, и на это уже не осталось к вечеру.

— Конечно, отдохнём, — она улыбнулась, гладя плечи его.

Но расходиться всё же пришлось. Скоро Елица улеглась на лавке своей, что для неё заботливо мягко постелила Мира. Прозвучали ещё тихие шаги челядинки в сенях — та за водой напоследок вышла — и всё стихло ненадолго. Елица перевернулась с боку на бок, прислушиваясь к дыханию своему частому, сбитому. И к ощущениям странным, да уже привычным, что разрастались внутри, поднимаясь от живота, давя на рёбра и прокатываясь всё выше — по горлу. Закрутило нехорошо в груди, повело голову. И качнулось ложе, как лодка.

Елица вскочила резко и босиком метнулась по хоромине, шаря взглядом по полу. Подхватила ушат первый, что попался, и упала на колени, склоняясь над ним. Скрутило всё нутро сильным рвотным позывом — и вечеря едва не вся без остатка оказалась на дне посудины. Елица села на полу, вытирая губы и глядя перед собой неподвижно. И казалось, мысли метались всё какие-то в голове, но в то же время как будто и пусто в ней было. Легко так, хорошо.

— Чего это ты, княжна? — совсем рядом раздался растерянный голос Миры, которая вернулась уже в избу с ведром, полным воды из колодца — чтобы за ночь нагрелась для умывания.

— Чего я? — Елица подняла к ней лицо.

Челядинка пожала плечами.

— Сидишь на полу. Стошнило тебя, а ты улыбаешься.

Она подхватила испачканный ушат и обратно во двор отправилась — сполоснуть. Не поняла ничего — да и ладно. Главное, Елица сама всё уразуметь смогла. Недаром трепало её последние дни — то в жар, то в озноб. И усталость такая страшная давила, что пожалела она не раз, как отправилась в путь далёкий до Радоги. И захотелось так к Ледену бегом броситься, рассказать обо всём, да побоялась — вдруг ошиблась всё ж?

Но нет, чувствовала она теперь ясно: дитя от любимого в ней всё же зародилось. Теперь осторожнее вдвойне надо быть, хоть и горько от того становилось, что с Леденом придётся и вовсе отдельно быть невесть сколько. Да и сам он не пожелает опасности её подвергать.

Наутро послала Елица Миру в соседнюю избу, чтобы та кликнула княжича немедленно. Челядинка и с прошлого вечера посматривала на неё подозрительно, а тут и вовсе покосилась пытливо: и так, видно, хотелось ей расспросить Елицу о виде её загадочном, о случае вчерашнем — да не её это дело, коли та не хочет сама рассказывать.

Леден пришёл быстро, даже не подпоясался толком — на ходу в порядок себя приводил. Сунула и Мира нос в избу — да пропала тут же, как Елица махнула на неё рукой, прогоняя.

— Случилось что, Еля? — княжич остановился подле неё, тронул за плечо легонько.

И тут же загорелись щёки от мысли одной, что сказать ему надобно. Хоть ничего особого в том и нет. Елица вертела весть радостную в голове так и эдак всё утро. Разбегались все слова ещё пуще от того, что мутило её перед утренней крепко — да после прошло всё, кажется.

— Случилось, — она повернулась к нему, оставив на столе протёртый рушником кувшин, в который собиралась воды налить.

Леден голову чуть набок склонил, шаря взглядом по её лицу, наверное, глупому в этот миг. Обхватил его ладонями — и Елица глаза прикрыла от того, как колыхнулась в груди пером мягким нежность к нему. Такая необъятная, что плакать хочется. Чувствовала она кожей шрам на руке его, грубый, только недавно совсем заживший. И то, как неловко двигается ещё кисть порезанная острой сталью.

— Я ребёнка от тебя жду, Леден, — она разомкнула веки.

Так легко нужные слова пришли вдруг, словно сами в горле родились. Княжич вскинул брови неверяще, впились его пальцы в щёки легонько. А по губам поползла вдруг улыбка, пока ровные белые зубы не показались. Кажется, никогда он так не улыбался. Ни слова не говоря, Леден обхватил её за талию и к себе прижал настолько крепко, что вздохнуть нельзя. Они стояли так долго, молча — да что тут ещё сказать можно?

И всё чудилось, что Леден обязательно всё чувствует. И что он сам понял бы рано или поздно — да хотелось самой ему о том поведать. И давило теперь что-то в груди, словно распирало изнутри — всё вокруг хотелось обнять вместе с Леденом: и челядинку, которая сердито в сенях топталась, и кметей всех, которые уже собирались скоро выезжать.

Теперь уж твёрдо велел Леден Елице в телеге вместе с Мирой ехать. Вот тогда-то та совсем обо всём догадалась: просветлел её взгляд, и лицо стало такое хитрое, как у девчонки, которая ленту у сестры старшей умыкнула, чтобы с парнем на свидание сбегать.

И остаток пути до Велеборска показался на диво лёгким. Как будто от высказанных слов и радости отступило даже недомогание. И как часто глядел на Елицу Леден раньше, а теперь и вовсе, казалось, никто отвлечь его не сможет, никто в сторону и на полсажени оттеснить. Стражем верным он ехал рядом с телегой всю дорогу, а кмети посматривали на него с любопытством. Только Брашко не смотрел: видно, он лишь и знал всё. А потому каждый раз, как не успевал княжич оказать заботу невесте, так отрок оказывался тут как тут: то поддержать под локоть, то спросить, как она себя чувствует. И оттого невольная улыбка то и дело наползала на губы.

В Велеборске не стали задерживаться надолго. Передохнули всего седмицу: хотела Елица в спокойствии провести это время, дать телу ощутить уют дома, стен надёжных, а не трепет колышущихся тканин шатра. Мира так и кружила рядом, всё заглядывала в лицо вопросительного и улыбалась загадочно, давая понять, что малая тайна Елицы ей известна, но выспрашивать она сама ничего не станет, коли та рассказать не пожелает. И благодарить её за то уже можно было, что не пустила она слухов по детинцу. Хоть и знала уже Елица наверняка, что тяжела, а всё ж не хотела слишком рано кому-то лишнему о том говорить. А уж совсем уверилась, как не пришла в срок кровь лунная.

Задержало ещё на пару дней возвращение в Велеборск Радана вместе с Веей, которая опекала его исправно всё это время. Наставница кинулась опрометью к Елице, как увидела, что та на крыльцо вышла встречать.

— Что творилось тут, я слыхала, — забормотала она сбивчиво, хватая её за руки. — А Любогнева как горюет — страшно.

Елица сжала ладони Веи пальцами.

— Мы с Леденом отправимся в Остёрск скоро. Уже собираемся. Останусь я там неведомо, насколько. Но до осени ещё приеду сюда. Я ведь замуж за княжича, наследника стола, выходить собралась. Теперь место моё рядом с ним.

Наперсница покивала и в сторону отошла, позволяя с братом поздороваться. Уж до того Радан за эти седмицы подрос, вытянулся — почти и не узнать теперь. Оставался он в Велеборске, как князь будущий. Елице только за ним присматривать нужно будет вместе с Доброгой, который пообещал воспитать из мальчика настоящего воина и правителя. И не было причин ему не доверять.

Как поговорили ещё обо всем грядущем с воеводой, так решили, что пора и в Остёрск собираться. Ждало их там дело самое важное. Вернее, по дороге к нему. Как ни хотелось навсегда забыть о том капище старом, а всё равно придётся наведаться туда. Не хотела Елица долго с тем тянуть. Раз уж сомнений в том больше не оставалось, что готова она вернуть Сердце на землю, где ему быть положено, где править будет муж её будущий.

И страшило то, что случится там, ведь Елица не знала особых обрядов, не ведала толком, что делать ей надо, чтобы всё завершилось удачно. Но надеялась, что подскажет наитие, а может, вмешается и воля Лады самой.

Разбудил её в то утро, как отправляться они собирались, сам Леден. Нежданно — а оттого ещё слаще стало такое пробуждение. Почувствовала сквозь сон Елица касания губ осторожные — по скуле, щеке до самого уголка рта. Она повернула голову вяло, ещё не понимая, сновидение это или явь — и приняла поцелуй мягкий, но будоражащий.

— Просыпайся, Еля, — пронёсся шёпот отрывистый.

Она обвила шею княжича руками, не желая отпускать. Ахнула Мира, которая пришла уже Елицу будить — да опоздала. Смутилась, наверное, но было всё равно. Только жаль стало, как разомкнул поцелуй Леден и выпрямился. И тогда уж она увидела перед собой глаза его ясные.

— Негоже, княжич... — заворчала было челядинка.

И как будто обида застарелая, да позабытая уж, вновь в её голосе колыхнулась.

— Знаю, что негоже, — он усмехнулся и поднялся с края лавки Елицы, куда присел. — Только не утерпеть никак. Собирайся скоро, Еля. Ждём тебя.

Она и собралась, как могла, быстро. Всё уж готово было с вечера в дорогу новую. Там и выехали из ворот, как едва поднялось Дажьбожье око над лесом, бросило лучи поверх стены детинца, заливая двор тягучей бронзой.

Потянулся путь меж весей, что помалу возрождались после набегов зуличан да косляков. Много ещё горя пережитого сохранилось в них, да жизнь всё залечит временем, а уж в воле тех, кто дальше править будет в княжестве — не допустить других мучений люда, что в нем живёт. Елица хотела, чтобы было так.

Минули скоро и границу между княжествами — а там и вовсе Елица взволновалась. И дурнота, что маяла её до сих пор, как будто усилилась. Она даже слегла на один день в Полянке. Просто сил не было никуда дальше ехать. И тошнило с утра до ночи, кусок в горло не лез. Мира едва не плакала, хлопоча вокруг княжны вместе с большухой. Та пыталась девку успокоить, мол, бывает такое с теми женщинами, что ребёнком тяжелы, а та всё равно тревожилась и суетилась дюже. Будто корила себя за то, что чего-то не доглядела.

Но на другой день схлынула немочь, и Елица готова стала дальше ехать. Только Леден натерпелся тоже тревог накануне, запретил ей вообще вставать. Постелили ей мягко в телеге небольшой — да так она и устроилась там, хоть и не желала большой слабости показывать.

Минули дни один за другим, остановился отряд, что сопровождал княжича и княженку, в Ярунице. Встретил их Макуша хоть и приветливо, да не без печали. Может, и впрямь жаль ему было Чаяна, может, просто жалел он о том, что дочь его меньшицей княжича так и не стала. Но радости в нём не виделось: только вежливость одна.

До капища старого вместе с Елицей и Леденом отправились только Брашко да Мира: другого им и не нужно было. Кметям нечего по тем местам слоняться, нечего ту землю топтать лишний раз. Ещё неведомо, как встретит она гостей, от которых недавно только, кажется, отвязалась. Выехали затемно, как ещё не посветлел даже край окоёма. Елица лежала в телеге, укутанная одеялом шерстяным, да всё равно дрожала: ночью вдругорядь навалился на неё озноб — аж зубы стучали.

— Может, всё же выждем день-другой? — Леден посмотрел на неё сердито, заглянув в повозку через невысокий борт. — Чего ты себя загоняешь зазря, Еля?

— Разве зазря? — она улыбнулась дрожащими губами.

Сегодня и правда худо ей было, да это проходит. То легчает, то снова наваливается — из-за того не следует задерживаться лишние дни и на полатях разлёживать, жалея себя и принимая только заботу от остальных. Не хворая всё ж — только тяжела, а когда это было поводом, чтобы отдыхать попусту? Леден головой покачал, конечно, и повернулся было уже уходить, да вновь к телеге метнулся и, склонившись, жарко губами к губам Елицы прижался. Она и сообразить ничего не успела.

Боялся он, тревожился, что пожелает снова Морана вмешаться в их жизнь. Пусть не через него, так по-другому до Елицы дотянуться. Хоть и убеждала та его, что Богиня не станет без причины злобствовать, пусть и смерть ей подвластна, пусть гибнет всё под взором её холодным. Он соглашался, а всё равно спокойствия обресть не мог.

Минуло времени больше, чем полдня, как добрались по колдобинам размытой буйными грозами дороги до той избушки незабвенной, где было теперь пусто и тихо. Зарастал помалу порог, поднималась трава во дворе, никем не притоптанная и не скошенная. Животину всю тот знакомец Радима всё ж забрал — хоть в том худого не случилось. Еле сумел Брашко дверь открыть: бурьян молодой мешал, пришлось подсечь его ножом торопливо. Внутри и разместились. Растопила Мира печь — и Елицу прямо к её тёплому боку уложили: она уж не слишком хорошо понимала, что кругом происходит. Как будто била её лихорадка.

— Еля, что с тобой? — сквозь мутное марево горячего тумана донёсся до неё голос Ледена.

Она и ответить ничего не смогла — только выпила воды, что поднесла ей Мира. Почувствовала, как коснулись пальцы её рук — на миг один — как пронеслась влага прохладная по горлу. И в полузабытьё провалилась.

— Как же на капище пойдёт… — послышался вздох разочарованный.

И больше ничего.

Показалось, темнота сомкнулась вокруг, будто свет весь погас в избе. Откуда-то издалека горел ещё огонёк в печи, но лишь едва ощутимо дотягивался. Елица шевельнуться попыталась — и вдруг всколыхнулась перед взором гладь тёмной колодезной воды. Замерцали на ней звёзды бесчисленные, мягко перекатываясь по ряби.

— Отдашь Сердце Лады, и ребёнок его тебя изведёт, — строго проговорила женщина, голос которой знала Елица хорошо, хоть и слышала всего пару раз в жизни.

— Как же изведёт? — выдохнула она, еле ворочая языком.

Вновь проступили очертания фигуры Макоши средь яркой пыли небесной, что отражалась в студёной воде.

— Моране он подвластен так же, как и отец его, — покачала Богиня головой. — Хоть и живой он уже, а не родился ещё. Потому между мирами находится. А значит, через него твоя жива утекать будет. Сначала помалу, а как будет расти, так и сильнее. Сердце сдерживать его будет, тебя питать. А отдашь в землю — лишишься поддержки его.

Елица дёрнулась, словно речи Богини ударили её со всех сторон. Но коснулась ладонь ласковая лба — и утихомирила бурю обиды и негодования в душе. Она замерла, дыша тяжко и громко — и казалось, что от её дыхания идёт гладь водная в колодце едва не буйными волнами.

— Я не могу его оставить. Я должна отдать…

— А коль не справишься? — показалось, Макошь сейчас и пальцем погрозит.

— Справлюсь. Всё выдержу, — Холодные дорожки слёз побежали по бесплотным во сне щекам. Но Елица ощущала их так живо, словно и правда плакала — наяву. — Это мой ребёнок, он не может убить меня. Он в любви зачат. Как может навредить?

— А разве не чувствуешь?

— Чувствую…

— Оставь Сердце.

Она отвернулась, чтобы не видеть этой темноты бесконечной, что наполняла колодец. Безразличной, слишком древней и огромной, чтобы понимать мелкие людские печали. Чтобы чувствовать то, что бьётся в маленьких людских сердцах. Мудрость великая, из самого Ирия льющая, хранится во взоре Макоши, в мерцании звёзд над её головой, похожих на крапинки в радужке глаз Отца Небо — Сварога. Они видят многое, да не всё им подвластно.

— Еля, — совсем другой оклик тронул, кажется, душу самую, обвил лентой, скользя по ней мягко и ласково. — Еля, любимая, ты слышишь?

Она открыла глаза, моргнула медленно один раз и другой — пока не встало чётко лицо Ледена перед ней. Он был встрёпанный и бесцветный будто. Тёмные круги залегли вокруг его глаз, выдающие лютую бессонную ночь.

Она подняла руку, словно из камня вновь живой плотью обращалась, коснулась его щеки колючей, прохладной — он повернул голову и губами к ней прижался.

— Напугала меня как. Вернёмся. В Остёрск поедем — там, как окрепнешь, сюда снова наведаемся.

— Дальше только хуже будет, — возразила она хрипло. — Я сейчас… только полежу ещё — и на капище.

И вновь веки прикрыла, собирая себя по крупицам воедино — чтобы не сдаваться: для себя, для Ледена, для них обоих. Позже заставила Мира поесть хотя бы похлёбки жидкой — и от того сил заметно прибавилось. Леден из избы не выходил почти. Всё рядом сидел, то за руку держал Елицу, то принимался касаться легонько её волос, чуть влажных от пота. Иногда она просила поцеловать её — и он выполнял беспрекословно. И странно — словно теперь не забирал живу, а отдавал её. Наполнял тело всё больше, будто сумел повернуть реку вспять.

В этот день, конечно, они на капище не отправились. Но на другой Елица проснулась — и увидела всё вокруг так ясно, что едва не задохнулась. Не стояла перед взором горячечная пелена. И грудь вздымалась легко и свободно, жадно наполняясь травяным воздухом знахарской избы. Дажьбожье око заглядывало в окно приоткрытое, и лился вместе с ним щебет тонкий птичий — из самой чащобы. Леден сидел неподалёку, за столом, уронив на него голову — и спал так крепко, что даже шорох покрывала, когда Елица села на лавке, не разбудил его.

Она встала и подошла на цыпочках. Вздрогнула малость, как всхрапнул во сне Брашко у другой стены. Положила ладонь на спину Ледена и провела вниз — сердце вмиг заколотилось взволнованно, как ощутила она кожей, что напряглись мышцы его. Княжич вскинул голову и повернулся к ней резко — будто вмиг всю сонливость скинул.

Она не поняла, как так случилось, но оказалась вдруг в объятиях его крепких, но бережных. Взметнулась над полом и опустилась вновь на лавку свою.

— Леден, — шепнула, подставляя шею под его поцелуи. — Леден, ты делаешь чего? Проснутся…

Да он ничего не ответил — продолжил только прижимать её к себе, губами скользить по её плечам, лицу. Ладонями — по бёдрам, нетерпеливо задирая рубаху. А после вдруг остановился, упёрся в лавку рукой и взглянул на Елицу — прямо в глубину глаз — до души самой дотянулся.

— Я не жил, Еля. Я эти дни не жил будто, — проговорил он серьёзно.

Она обхватила его лицо ладонями.

— Вместе мы всё переживём.

Они начали собираться тихо, да Мира и Брашко всё равно проснулись. Приготовила им челядинка даже снеди в дорогу, хоть и близкую, отпускать без неё отказалась. Елица, всё чувствуя, как прокатывается по телу слабость прозрачная, вышла из избы вслед за Леденом, рука об руку с ним.

Принесли они требу Лешему кашей да хлебом на месте особом, где осталась ещё кровь засохшая от жертв, которые здесь Димина возносила. Да негоже дальше её проливать. Достанет той, что собиралась оставить Елица на капище.

Пошли дальше, по тропе хорошо уж заросшей, но ещё заметной. Всё рядом держались. Леден руки Елицы из своей не выпускал, будто боялся, что снова недуг на неё навалится. Да ничего худого по пути не случилось.

Скоро потянуло уже знакомой гарью — совсем слабо, будто ветер носил запах этот меж деревьев. Развернулся чёрный шрам, как ступили они за границу леса, окутала земля рыхлая ступни, засыпалась даже в чеботы, опаляя кожу стужей — будто снегом. Елица невольно схватилась за рукоять ножа обрядного, что висел на поясе. Впились в ладонь самоцветы на ней, узоры выпуклые — и решимости прибавилось.

Леден провёл Елицу до самого капища. Будто бы покосились ещё больше здесь остатки идолов. Оплыли, словно соты медовые под светом Ока. Она отпустила руку княжича и прошла дальше, переступила через обломки забора и требного стола, приблизилась к изваянию обугленному — Лады.

— Прости, Мать Матерей, — проговорила тихо. — Что обидели тебя когда-то. Что принесли в святилище твоё боль и ненависть. Страх и обиду. Что осквернили землю эту обрядами теми, которым не нужно было деяться здесь. Прости. Я возвращаю Остёрскому княжеству то, что принадлежит людям его по праву. Тобой данному. Сердце, что милостью своей ты подарила Милогневу и потомкам его.

Она вынула нож, не глядя на блестящее его лезвие, хоть и земетила, как пробежался по нему отблеск Ока, которое строго наблюдало с выси своей недосягаемой за тем, что деялось сейчас внизу. Тронула кончиком пальца остриё и подняла голову к самой вершине идола. Она набрала в грудь воздуха — страшась ещё того, что будет дальше. А вдруг и правда не сумеет выносить ребёнка Ледена без помощи Лады, без силы Сердца, к которой привыкла уж за долгие годы, что в себе его носила?

Елица закусила губу — и вздрогнула, как легли на плечи её ладони тяжёлые. Любимые.

— Я с тобой, Еля, — низкий голос Ледена объял теплом. Прикрыл словно щитом кованым ото всех тревог. — Я всегда буду с тобой.

Она подняла руку и полоснула по ладони лезвием холодным, острым. Вскрикнула сдавленно от того, как пыхнула боль тонкой полоской — и затерялась где-то в глубинах ощущения странного, словно мир вдруг принял Елицу. Обнял и обогрел, понимая всё, через что она прошла на пути сюда. На пути к тому, чтобы обресть любимого и пожелать продолжить род его.

Закапала кровь липкая наземь, пропадая в толстом слое пепла, так и не растворившегося под сотнями сотен дождей. Малыми крупицами она вонзилась в нутро капища, дотянулась до самого сердца Матери Матерей — и растеклась в стороны, наполняя всё вокруг первородной живой.

Елица прислонилась затылком к плечу Ледена, глядя в чистое небо, слыша, как колышутся ели под дыханием ожившего вдруг ветра, как зарождается где-то в груди то ли её, то ли земли самой — песня. Незнакомая, но слова которой она знала давно. И каждое из которых находило отклик внутри. Теперь она знала, что сумеет одолеть всё, что ещё вытянет для неё нитями из колодца своего Макошь.