21. Нашла!

Сначала я бросаюсь к ее светлости — убедиться, что она дышит, потом к дверям — позвать слуг. Тот мужчина в ливрее, что приносил морс, прибегает на мой крик через несколько секунд. За ним — высокая женщина в чепце (наверно, горничная). Она-то и подносит к лицу княгини крохотный флакончик с жидкостью изумрудного цвета. Нескольких вдохов оказывается достаточно, чтобы на щеках хозяйки появился румянец.

Я убеждаюсь, что Ковалевская пришла в себя, и разворачиваюсь, чтобы удалиться. Мне неловко, что наш разговор стал причиной ее обморока. Похоже, своим визитом я сделала только хуже — расстроила княгиню и ничуть не облегчила свою совесть.

— Подождите, мадемуазель! — голос княгини звучит неожиданно громко. — Вернитесь!

Ее уже усадили в кресло и поят водой.

Я снова захожу в комнату. Лакей тут же предлагает мне стул, на который я и опускаюсь, еще не вполне понимая, что происходит.

— Как звали вашу маму, мадемуазель? — Ковалевская вся дрожит.

— Екатерина Дмитриевна, — отвечаю я.

Она снова вскрикивает. Женщина в чепце бросается к ней с тем же флакончиком, но княгиня велит ей удалиться. Равно как выгоняет из комнаты и слугу.

— Но как же так? — бормочет она меж рыданиями. — Мне говорили, что у нее был мальчик. Сын. Саша.

Я уже догадываюсь, о чём она говорит. Кажется, она была дружна с моей мамой. И именно меня она искала по приютам. Вот только не понимаю, для чего.

Теперь я уже рада, что пришла сюда. Я почти ничего не знаю о мамочке. Я лишилась ее слишком рано, чтобы запомнить ее лицо или голос. И если княгиня сможет рассказать мне о ней хоть что-то, то это будет почти счастьем.

— Мы были дружны с ней много лет, — Ковалевская касается моей руки своей холодной ладонью, и я вздрагиваю — то ли от ее прикосновения, то ли от ее признания. — Мы учились в одном пансионе.

Я недоверчиво спрашиваю:

— Но как такое возможно? Насколько я знаю, семья моей мамы была небогата. А вы, ваша светлость, должно быть, учились в лучшем столичном заведении.

К моему удивлению, она улыбается сквозь слёзы — должно быть, ей приятно вспомнить детство и юность.

— Ваша мама была принята в наш пансион по особому распоряжению императрицы — ваш дедушка когда-то во время покушения на наследника престола заслонил царевича собой и тем самым спас ему жизнь. Мы с Катюшей как-то сразу сблизились — вместе учились, вместе шалили. На каникулах она часто приезжала сюда. Да-да, она тоже бывала в этой гостиной. После окончания пансиона мы клялись друг другу в вечной дружбе, но действительность оказалась сильнее мечтаний. Я рано вышла замуж, родила сына. Мой муж, князь Ковалевский, служил тогда при российском посольстве в Вене, и я много лет провела за границей. Поначалу мы с Катей писали друг другу много и часто, но с каждым годом письма становились всё тоньше и тоньше. В последнем письме ваша матушка сообщила мне, что вышла замуж. Потом переписка прекратилась вовсе. Уже позднее я узнала, что ваш отец оказался чересчур доверчив, и этим воспользовались не очень честные люди. Ваши родители попали в трудное финансовое положение и вынуждены были продать всё, что имели. Не знаю, почему Катя не обратилась ко мне за помощью — я постаралась бы сделать для них хоть что-то. Когда я вернулась в Россию, то попыталась ее разыскать. Но узнала, что и она, и ее муж умерли во время эпидемии холеры. Мне удалось найти человека, у которого они квартировали, и который рассказал, что у Катеньки был ребенок Сашенька, и что малютка попал в приют. Я отчего-то решила, что это — сын. Потому и искала ребенка по заведениям для мальчиков. Мне и в голову не пришло обратиться в приют баронессы Зиберт — ведь туда принимали только девочек. После нескольких лет поисков мой поверенный заявил, что ребенок, наверно, умер вскоре после родителей, и что попытки найти его следует прекратить. Но я не теряла надежды.

Слезами залито уже всё ее лицо, и она так крепко держит меня за руку, словно боится, что я опять исчезну.

А у меня на душе так тепло! Возможно, кто-то другой не поверил бы ей. Или упрекнул бы в том, что еще час назад она указала мне на дверь, обвинив в недостаточно благородном происхождении.

Но я просто радуюсь тому, что все эти годы лишений и одиночества меня, оказывается, кто-то искал! Моя судьба была кому-то небезразлична!

— Мой сын оказался прозорливей меня! — княгиня виновато качает головой. — А я еще смела упрекать его за это! Простите меня за всё, Сашенька! Вы ведь позволите мне так вас называть? Вы имеете полное право ненавидеть меня, но я надеюсь, что в вашем сердце найдется место и прощению.

Я возражаю с изумлением:

— Ненавидеть вас? Но за что?