Глава 2. Запах овчины и мозоли

Первым делом я вернулась в избу, таща в охапке огромный, тяжелый клок серой шерсти из отцовского ларя. Изба встретила меня сыростью и тишиной. Уля сидела на полу у остывающей печи, пытаясь согреть ладошки собственным дыханием. Заметив меня с ворохом грязных колтунов, она испуганно захлопала ресницами. — Ксюша, зачем тебе эта грязь? Мама говорит, её только выкинуть… она невкусная, — тихонько пролепетала сестрёнка.

— Мама сейчас болеет и многого не знает, — я ласково щелкнула её по курносому носу, аккуратно сваливая шерсть на чистую рогожку. — Из этой грязи, Улька, мы с тобой сделаем такое чудо, что даже у старосты челюсть отвиснет. Поможешь мне? Она же тёплая, чувствуешь?

Девчушка усердно закивала. Назначив её «главной по выковыриванию репьев», я принялась за дело. Шерсть была в ужасном состоянии: свалявшаяся, в навозных корках, густо пересыпанная сухой травой и колючками. Жизненный опыт подсказывал мне — мыть её в ледяной речке в моём нынешнем, едва оправившемся от лихорадки теле, было бы чистым самоубийством. Слягу с воспалением лёгких — и девчонки точно погибнут.

Я натаскала из колодца ведра три воды, растопила печь последними сухими поленьями и нагрела её в огромном чугуне. Мыла в доме не было, зато в углу стояла кадушка с древесной золой. Настоящий сиротский щелок! Я залила золу кипятком, процедила и опустила туда первую порцию шерсти. Овечий жир — ланолин — поддался неохотно, пуская по избе густой, специфический запах хлева.

Три дня! Ровно три дня у нас ушло только на то, чтобы перемыть этот ларь. Пальцы у меня пошли трещинами, кожа шелушилась от золы, а ногти я обломала под корень. Мы с Улей раскладывали чистые, влажные клочья на печи, на лавках, на подоконниках. Изба превратилась в одно большое шерстяное облако. Когда сырье высохло, оно стало бело-серым, пружинящим и удивительно мягким.

Но прялки-то в доме не было! Её староста зафиксировал в счёт долга ещё летом вместе с коровой. Да если бы и была — прясть я толком не умела, в моём прошлом мире нитки покупали в магазинах.

«Ну и ладно, обойдемся без ниток», — упрямо подумала я.

Для техники лума — рамного ткачества — классическая тонкая нить и не нужна. Нужен толстый жгут. Я садилась на лавку, брала в руки пушистый кусок вычесанной шерсти и начинала аккуратно вытягивать из него длинную пасму — толстую, в палец толщиной ленту. Ладони у Ксении были шершавыми, и шерсть цеплялась за кожу, путалась. Тогда я вспомнила старый бабушкин секрет: слегка смачивала ладони обычной водой, зажимала шерстяную ленту между ладонями и с силой катала её по колену. Шерстинки сцеплялись между собой, превращаясь в плотную, пушистую ровницу. Работа шла медленно. К концу дня у меня на колене горел синяк, а руки ломило так, будто я вагоны разгружала. Семнадцатилетнее тело Ксении, истощённое голодом, плакало от усталости, но мой волевой разум упрямо гнал его вперед.

На четвертый день я поняла: нужна рама. Без орудия труда всё это — просто куча ниток.

В сарае отца я приметила четыре толстые, широкие сосновые плахи — остатки от ремонта забора. Притащив их во двор, я взяла отцовский топор. Обух показался мне неподъёмным. Тяжело дыша, я принялась обтесывать края досок, чтобы подогнать их друг к другу. Тук. Тук. Тук, — глухо разносилось по заснеженному двору.

Из-за низкого плетня показалась круглая, заплывшая жиром физиономия соседки, бабы Марфы. Она куталась в плотный платок и с откровенным подозрением разглядывала мои мучения.

— Ишь ты, Ксюшка! Оклемалась, девка? — крикнула она, сплюнув под ноги. — А чего это ты топором махаешь? Уж не гроб ли матери ладишь? Так Василиса-то еще дышит вроде.

Внутри меня поднялась волна чисто женской, взрослой злости. Но вступать в перепалку я не стала — силы дороже.

— Не гроб, тетка Марфа, — спокойно, даже с улыбкой ответила я, не прерывая работы. — Раму для картины делаю. Красиво жить не запретишь.

Марфа вытаращила глаза, перекрестилась и забормотала: — Точно блаженная… Горячка последние мозги выжгла. Картины у неё в голодную зиму! Тьфу!

Она ушла, торопясь разнести сплетню. Мне это было только на руку — пускай считают сумасшедшей, меньше будут лезть.

К полудню, сбив ладони в кровь, я связала доски веревками в идеальный квадрат метр на метр. Настоящая, тяжелая рамная основа. Затем я вернулась в избу, вытащила из верстака коробку с ржавыми гвоздями и начала вбивать их по всему периметру рамы. Ровно на расстоянии двух сантиметров друг от друга. Потребовалось около двух сотен гвоздей. Пальцы дрожали, молоток то и дело соскакивал, разбивая мне суставы, но к вечеру рама была готова. Она выглядела жутковато — деревянный квадрат, утыканный острыми ржавыми зубами. Но для меня это был самый прекрасный ткацкий станок в мире.

Я занесла раму в дом. Уля завороженно наблюдала, как я привязываю первую толстую шерстяную ленту к угловому гвоздю.

— Ксюша, а что это будет? — шепотом спросила она.

— Это будет наше спасение, ушастик.

Я потянула шерстяную нить от верхнего гвоздя к нижнему. Потом обратно. Вверх — вниз. Вдоль всей рамы натянулись ровные серые струны. Затем я пустила нить по горизонтали, переплетая её с вертикальными. Получилась густая сетка. Но это был только первый слой. Чтобы плед получился пышным, нужно было натянуть еще как минимум десять слоев по диагоналям и осям.

Мама на печи то засыпала, то просыпалась от тяжелого бреда. На мгновение открыв глаза, она увидела меня, сидящую на полу перед огромным деревянным крестом из ниток.

— Доченька… Ксюша… Что ж ты делаешь-то… — тихо прошептала она, и по её желтой щеке покатилась слеза. — Совсем умом тронулась… Прости меня, грешную, не уберегла…

— Мама, спи. Всё хорошо, — мягко ответила я, завязывая очередной прочный узел на пересечении нитей.

Теперь началась самая нудная и тяжелая часть работы. Каждое — абсолютно каждое! — пересечение нитей на этой огромной сетке нужно было связать намертво отдельной короткой ниточкой. Тысячи узлов. Огромный, монотонный труд, который занял у меня всю ночь. Спина затекла так, что казалось, её залили бетоном. Глаза слезились от тусклого света лучины. Уля уже давно спала, свернувшись калачиком под дырявым тулупом, а я всё сидела, перебирая пальцами серую шерсть и затягивая узлы. Если пропустить хоть один — плед развалится при первой же стирке.

Под утро работа была закончена. Вся рама была затянута толстым, тяжелым слоем переплетенных нитей.

Я взяла старый, тупой отцовский нож, наточила его о плоский камень у порога и подошла к станку. Момент истины. Я аккуратно, стараясь не дышать, начала разрезать верхние слои шерсти между узлами, оставляя нетронутыми только самые нижние две нити основы.

Один взмах ножа. Второй. Третий.

Шерстяные жгуты под лезвием начали рассыпаться, освобождаясь от натяжения. Серые нити мгновенно распушались, закручиваясь в круглые, мягкие, пушистые помпоны. Прямо на глазах уродливая сетка превращалась в невероятное, воздушное и сказочно теплое облако.

Когда я срезала плед с последних гвоздей, он тяжело упал мне на руки. Без единого шва. Мягкий, как мех молодого ягненка, толстый и дышащий живым, густым теплом.

Я подошла к печи и осторожно накрыла этим чудом дрожащую маму. Василиса вздрогнула, пошевелилась под непривычной теплой тяжестью, а потом её лицо вдруг разгладилось. Тепло, которое задерживали тысячи пушистых помпонов, мгновенно окутало её измученное тело. Она глубоко вздохнула и впервые за последние недели уснула спокойно — без хрипа, без кашля и без боли.

Я устало опустилась на лавку, глядя на свои окровавленные, искусанные шерстью пальцы. Первый шаг был сделан. Теперь нужно было придумать, как превратить это тепло в еду.

Но додумать я не успела. Утреннюю тишину нарушил грубый, бесцеремонный стук в дверь. Будто били ногой…