Глава 3. Зубы сироты

Дверь содрогнулась от второго удара. С потолка на земляной пол посыпалась сухая гнилая пакля. Уля мертвой хваткой вцепилась в мою юбку, её маленькое тело колотило от ужаса.

«Спокойно, Аня, — мысленно приказала я себе, осознанно называя себя прежним именем. — Ты в своей жизни и не таких начальников на место ставила. Всякие председатели, наглые чиновники и жэковские хамы ломались, если говорить с ними правильно. А это всего лишь деревенский староста».

Я мягко отцепила от себя пальчики сестры. — Уля, марш под лежанку. Сиди тихо, как мышка. Что бы ни случилось — не высовывайся.

Девчушка послушно юркнула в темноту под настил. Я поправила плед на крепко спящей маме, глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла открывать.

На пороге стоял Еремей — высокий, плотный мужик лет пятидесяти в богатом тулупе из добротной овчины и меховой шапке. Лицо красное с мороза, усы в инее, а взгляд надменный, хозяйский. За его спиной маячил его племянник, долговязый и придурковатый Гришка, с засаленной веревкой в руках. Пришли, значит, как за вещью.

— Что ж ты, девка, заставляешь хозяина на морозе ждать? — рявкнул Еремей, пытаясь бесцеремонно протиснуться в избу.

Я не отступила ни на шаг. Наоборот, встала прямо в дверном проеме, упершись руками в косяки. Моё новое 17-летнее тело было мелким и худым, но взгляд 66-летней женщины, повидавшей виды, заставил старосту на секунду запнуться.

— Здравствуйте, Еремей Никитич, — сказала я спокойно, ровно, без капли девичьего страха. Голос не дрожал. — В дом не приглашаю, у нас матушка тяжело больна, нечего заразу разносить. Чего хотели?

Еремей от такой дерзости даже усами дернул. На дворе канун зимы, сироты голодают, должны в ногах валяться и выть от горя, а эта стоит, как скала.

— Ты мне тут зубы не заговаривай, Ксюшка! — прикрикнул он, но уже чуть тише, косясь на избы соседей. — Год прошел, как отец твой преставился. Долг за ним — два мешка отборного жита и полмешка ячменя. Отдавать нечем, я знаю. Корову вашу я еще летом забрал, да она тощая была, долг не перекрыла. Василиса, чай, помирать собралась. Так что уговор помнишь? Девку малую, Ульку, забираю в город. Оформлю в услужение к купцу Фомину. Он мне за неё как раз твой долг простит, еще и сверху накинет. Гришка, вяжи девку!

Племянник двинулся было вперед, но я сделала шаг навстречу и посмотрела ему прямо в глаза — холодно и жестко. Парень попятился.

— Стоять, — тихо, но так, что Гришка замер, произнесла я. Затем повернулась к старосте. — Значит так, Еремей Никитич. Давайте считать. По закону.

Староста опешил. — По какому такому закону? Я тут закон!

— Закон у нас один — княжеский. Мой отец брал зерно? Брал. Под какой процент? Под честное слово? Записей в волостной книге нет, я проверяла отцовские бумаги. Вы корову угнали? Угнали. Живая дойная корова стоит в три раза больше, чем два мешка зерна, даже в голодный год. Это раз.

Еремей багровел на глазах. Он привык, что деревенские бабы только плачут и причитают, а тут малолетка выдает экономический расклад.

— Ах ты, дрянь… — прошипел он.

— Второе, — перебила я его, повысив голос так, чтобы слышно было на улице. А там уже притормозили пара прохожих мужиков. — Продажа малолетних детей в рабство или вечную кабалу без согласия опекуна — это уголовное преступление. Мать моя жива. Я — совершеннолетняя по местным меркам, мне семнадцать. Если вы сейчас силой уведете пятилетнего ребенка, я пешком пойду в уездный город. Дойду, Еремей Никитич. И подам жалобу судье на самоуправство и кражу детей. Думаете, купец Фомин станет вас от суда отмазывать? Да он первый открестится от такого «поставщика живого товара». Оно вам надо? Из-за двух мешков ржавого жита под суд идти и теплое место старосты терять?

Наступила тишина. Было слышно только, как вороны каркают на заснеженных березах. Староста хватал ртом воздух, как вытащенный из проруби карась. Жизненный опыт подсказывал мне: наглого агрессора нужно ошарашить терминами, которых он не знает, и показать, что его личная выгода под угрозой.

— Да кто ж тебе поверит, нищенке… — неуверенно буркнул староста, но запал его иссяк. Он понял, что девка не шутит. Перед ним стояла не испуганная Ксюшка, а юридически подкованный танк.

— Поверят, — отрезала я. — Потому что терять мне нечего. А вам есть что терять.

В этот момент из-за моей спины послышался шорох. Я испугалась, что Уля вылезла, но это была не она. С печи, кутаясь в мой новый, огромный помпонный плед, медленно слезала мама. Её лицо всё еще было бледным, но глаза горели осмысленно. Невиданное одеяло, пушистое, состоящее из сотен серых меховых шариков, шлейфом тянулось за ней, дыша теплом.

Еремей и Гришка уставились на маму. Точнее, на то, во что она была укутана.

— Василиса?.. — вырвалось у старосты. — Ты ж при смерти была… А это… это что на тебе? Соболя? Куньи шкуры? Откуда?!

Мама, придерживая плед у груди, посмотрела на старосту с тихим достоинством. Тепло пледа согрело её лёгкие, и она ответила без кашля, твердо: — Дочь моя, Ксения, соткала. Своими руками. Так что иди, Еремей, добром. Долг мы тебе вернем. К зиме вернем, до копейки. А девчонок моих не тронь.

Староста не мог оторвать взгляда от пледа. Как человек практичный и зажиточный, он сразу понял: вещь уникальная. Такой ни у кого нет — ни у купцов в городе, ни у барыни в поместье. Мягкая, как пух, богатая на вид, теплая.

Его маленькие глазки хитро сузились. Он понял, откуда ветер дует.

— К зиме, говоришь? — Еремей перевел взгляд на меня, в его глазах появилось новое, куда более опасное выражение — купеческая жадность. — Ладно, Ксюшка. Язык у тебя подвешен, признаю. Судами меня пугать не надо, сами с усами. Даю вам срок — две недели. Если через две недели не отдадите долг серебром или… вот такими вещами, — он ткнул пальцем в плед, — заберу и Ульку, и избу вашу на дрова пущу. Гришка, пошли!

Они развернулись и пошли прочь по грязи. Гришка обиженно прятал веревку в карман.

Я закрыла дверь на засов и только тогда позволила себе слабо опустить плечи. Ноги подкашивались от голода и напряжения.

— Ксюша… — тихо позвала мама, опускаясь на лавку. — Откуда в тебе это? И что это за чудо ты сотворила?

Из-под лежанки с писком выскочила Уля и с плачем обняла мои колени. Я обняла сестру, посмотрела на маму и улыбнулась. — Это, матушка, наше ремесло. Теперь у нас есть две недели, чтобы одеть в эти пледы половину уезда. Нам нужно много шерсти.