Глава 15. Княжеский чекан и волостная книга

Дорога назад через горельник и малинник показалась мне куда короче. То ли оттого, что за спиной больше не висел огромный, неуклюжий свёрток, то ли потому, что в правом кармане моей дырявой свитки глухо и весомо звенели три серебряные монеты. Волки больше не показывались — сырой лесной ветер завывал в верхушках вековых елей, унося прочь остатки волчьей сырости и кабацкого угара. Я шла ходко, почти не чувствуя усталости. Юное тело Ксении, подкреплённое горячим взваром и ломтем сала у Прохора, словно налилось новой, упрямой силой.

В Глуховку я вошла в самый полдень. Снегопад поутих, но мороз прижал крепче. Деревня казалась вымершей, лишь над крышей избы старосты Еремея вился жирный, густой дым — там пекли белые пироги.

Я не пошла домой. Повернула сразу к волостной избе — крепкому деревянному срубу под тесовой крышей, где староста вершил суд и хранил приходные книги. У крыльца на привязи стояла знакомая кобыла Еремея, запряжённая в нарядные лёгкие сани. Значит, хозяин внутри.

Я поднялась по высоким бревенчатым ступеням, толкнула тяжёлую дверь и вошла в просторную горницу. Пахло здесь сухим сукном, чернилами и воском. За большим столом под иконами сидел сам Еремей, лениво перелистывая пожелтевшие страницы толстой, обтянутой кожей волостной книги. Рядом на лавке крутился Гришка, усердно ковыряя ножом щепку.

Заметив меня, староста удивлённо приподнял густые брови. Гришка и вовсе замер, вытаращив глаза.

— Ишь ты, Ксюшка… — протянул Еремей, откидываясь на спинку стула и пряча руки в рукава богатого тулупа. — Неделя ещё не прошла, а ты уже пороги обиваешь. Что, пришла девку малую отдавать, пока голод брюхо совсем не свёл? Небось, и лепёшки ваши из лебеды кончились? Гришка, тащи верёвку, поедем в город к Фомину.

Племянник радостно вскочил, но я даже не повернулась в его сторону. Медленно, с достоинством подошла к столу, остановившись в двух шагах от старосты.

— Верёвку оставь для своей кобылы, Гришка, — спокойно, без тени страха сказала я. — Я пришла долг покойного отца закрывать. До копейки. Запиши в книгу, Еремей Никитич.

Староста раскатисто расхохотался, ударив ладонью по столу так, что чернильница звякнула.

— Долг? Серебром?! Да откуда у тебя, нищенки, серебро? Неужто Тихону-старьёвщику за мешок отрубей всю избу заложила? Нет у тебя ничего! Два мешка жита и полмешка ячменя — это не твои бабьи сказки, девка. Живые деньги нужны!

Вместо ответа я медленно опустила руку в карман свитки. Пальцы нащупали холодный, гладкий металл. С тихим, чистым и невероятно звонким стуком я выложила на тёмное дерево стола одну за другой три крупные серебряные монеты с чётким княжеским чеканом. Они заскользили по столешнице и замерли прямо перед носом опешившего старосты.

В горнице вмиг стало так тихо, что было слышно, как шуршит мышь под половицами.

Еремей уставился на серебро. Его красное с мороза лицо медленно становилось бурым. Он протянул руку, дрожащими пальцами подхватил одну монету, поднёс к самым глазам, а потом даже на зубок попробовал, словно не верил собственной волостной книге.

— Это… это откуда? — сипло, потеряв весь свой хозяйский апломб, вымолвил он. — Сам княжеский чекан… Чистое серебро! Ты где его взяла, Ксюшка? Украла?! У барыни из сундука утащила?!

— За языком следи, староста, — отрезала я, уперев руки в бока. — Я тебе уже говорила — за напраслину и перед общиной, и перед уездным судьёй ответить придётся. Серебро это мне сам купец третьей гильдии Савелий Фомин отдал. За мою работу. За узорный плед, что я своими руками соткала. Он сейчас как раз на его конях в губернский город уезжает. Хочешь проверить — садись в свои сани да догоняй Фомина на тракте, спроси у него лично, откуда у Митриевой дочки монета.

Еремей сглотнул. Имя Фомина подействовало на него как ушат ледяной воды. Спорить с купцом третьей гильдии, у которого половина уездного начальства в друзьях ходила, староста Глуховки не посмел бы никогда в жизни.

— Ну так что, Еремей Никитич? — я постучала пальцем по оставшимся на столе монетам. — Два мешка жита и полмешка ячменя по осени стоили один рубль и две гривны серебром. Забирай свой долг. Да ещё сверху тебе за корову нашу тощую, что ты летом увёз, вычет сделай.

Староста сердито засопел, вытащил из-за уха гусиное перо, макнул его в чернильницу и принялся размашисто писать в волостной книге, скрипя по бумаге с такой злостью, будто резал доску ножом.

— Записал… — буркнул он, не поднимая глаз. — Митриев долг закрыт полностью. Расписка твоя. Забирай сдачу.

Он швырнул мне мелкие медные монеты, которые причитались со сдачи с трёх рублей, и две серебряные монеты обратно. Я аккуратно сгребла их в ладонь, проверила запись в книге — всё было чётко, чернилами выведено: «Долг снят, претензий община не имеет».

— Вот и ладно, — я спрятала монеты и расписку обратно в карман свитки. — Больше к моей избе не подходи, Еремей. И про Ульку забудь раз и навсегда. Дорогу к нашему двору ты потерял.

Я развернулась и, не дожидаясь ответа, вышла из волостной избы, громко хлопнув дверью. На улице морозный воздух показался мне удивительно лёгким и чистым. Самая страшная петля была снята. Мы отстояли свой дом и свою семью. Теперь можно было возвращаться в тёплую избу, где меня ждали мама и маленькая Уля, и где на сосновой раме уже ждало сырьё для новых, ещё более красивых вещей.