Глава 18. Ночной дым и крестьянская злость

Зависть в глухой деревне — штука страшная, ползучая. Она не бросается в глаза сразу, а копится по углам, шепчется по чужим избам, зреет, как нарыв. Пока Аксинья и ещё две молодые солдатки, у которых мужья пропали на государевой службе, споро катали для меня ровницу за чашки ржаной муки, остальная Глуховка исходила желчью.

Особенно свирепствовала кума Марфа. Её муж, лесоруб Силантий, за неделю каторжного труда на общинной делянке приносил домой меньше, чем я выменивала на свои «пушистые тряпки». Несколько раз я замечала, как Марфа крутилась у нашего плетня, зыркая своими маленькими, заплывшими глазками на сарай, где в ларе хранилось наше главное сокровище — овечья шерсть.

На десятый день нашей новой жизни мороз к ночи прижал так, что бревна избы трещали, как ружейные выстрелы. Я долго не могла уснуть. Моё девичье тело Ксении устало после дневной вязки двух липовых сидушек, но взрослый разум Анны ворочался внутри, предчувствуя недоброе. Шестьдесят шесть лет жизни научили меня доверять своей интуиции: если вокруг тебя слишком тихо шипят — жди беды.

Около полуночи, когда мама Василиса и Уля уже глубоко спали под тяжелым отцовским тулупом, в окно нашей избы потянуло странным, сладковатым запахом. Это был не ровный дубовый дух нашей печи. Пахло прелой, горящей соломой и старой овчиной.

Я резко села на лежанке. Сердце заколотилось в груди.

— Сарай! — вспыхнуло в голове. — Ларь с шерстью!

Без лишних звуков я скользнула с постели. Обувать поршни времени не было, я сунула босые ноги в старые отцовские валенки, накинула свитку прямо на рубаху и, нащупав под подушкой тяжелый нож, бесшумно отодвинула засов.

Выскочив на крыльцо, я едва не задохнулась от возмущения и злости. Из-под щелястой двери сарая валил густой, сизый дым. Огня еще не было видно — прелая солома, которой был завален ларь, внутри только разгоралась, тлела, пожирая сухую овечью шерсть. Натуральный ланолиновый жир в волокнах вот-вот готов был вспыхнуть как порох. Если это случится — пламя в секунду слижет сухие сосновые стены сарая и перекинется на нашу избу.

Но главное было в другом. На свежей пороше у двери сарая четко отпечатались следы больших, неуклюжих мужских сапог. Вредитель не просто поджег — он только что ушел, решив, что дело сделано. Следы вели прямиком через поваленный плетень к соседнему огороду Силантия — мужа кумы Марфы.

Какая-то доля секунды ушла у меня на выбор: тушить или ловить.

«Если буду тушить одна — потеряю время, шерсть сгорит, и мы останемся нищими. Нужно поднять крик, но так, чтобы поджигатель сам себя выдал перед всей общиной».

Я набрала в легкие побольше воздуха и закричала на всю спящую деревню — громко, зычно, с той властной яростью, которой бабы на базарах останавливают воров:

— Пожар! Люди добрые, горим! Сарай полыхает! Пожар!

В ту же секунду я подхватила стоявшее у крыльца корыто, зачерпнула им чистый, глубокий сугроб и рванула в сарай. Распахнув дверь, я бросила снег прямо на тлеющий угол ларя, где уже занимался веселый, желтый огонек.

Сзади со скрипом открылась дверь избы — выскочила испуганная мама с лучиной, закричала Улька.

На мой крик из соседних изб начали выбегать мужики с ведрами и топорами. Деревня панически боялась огня — если загорится один дом, по цепочке выгорит вся волость.

Первым, на удивление, через поваленный плетень перелез сам Силантий — рослый, заросший бородой лесоруб в расхристанном зипуне. За его спиной, кутаясь в платок, семенила Марфа, на ходу причитая:

— Ой, батюшки! Горим! Блаженная-то Ксюшка избу спалила! Картины свои жгла, не иначе!

Мужики быстро закидали угли снегом, благо огонь не успел набрать силу в сыром углу. Сарай отстояли, ларь только обгорел сбоку, наполнив всё вокруг невыносимой вонью паленого волокна. Потеряли мы от силы две охапки шерсти.

Когда дым немного рассеялся, на нашем дворе у костра собралось человек десять соседей вместе со старостой Еремеем, который прибежал последним, недовольно застегивая тулуп. Все тяжело дышали, оглядывая черные доски.

— Ну что, Василиса, — угрюмо буркнул староста, глядя на мою маму. — Доигрались? Девка твоя по ночам лучины жжет, чуть всю деревню на тот свет не пустила. Надо бы у вас инструменты отцовские отобрать от греха подальше…

— Не у нас, Еремей Никитич, — звонко и отчетливо перебила я его, выходя вперед к костру. Я стояла в огромных отцовских валенках, с лицом, перемазанным сажей, но мой взгляд заставил старосту осечься. — Не изнутри горело. Сарай снаружи подожгли. Тлело со стороны огорода Силантия.

Толпа мужиков глухо загомонила.

Силантий аж бороду вперед выставил:

— Ты чего это, девка, мелешь? Окстись! Я первый бежал пожар тушить! Руки вон в саже!

— Первый бежал, потому что не спал, — я сделала шаг к лесорубу и ткнула пальцем вниз, прямо в снег у его ног. — А ну-ка, мужики, посмотрите на его сапоги. Видите, на правом мыске кожа задрана и подкова с тремя гвоздями на каблуке?

Два соседа наклонились с факелами к ногам Силантия, а потом перевели свет на тропинку у стены сарая. Там, на чистой пороше, остался идеальный, четкий отпечаток именно этой подковы с тремя гвоздями. Поджигатель так торопился, что даже не подумал замести следы.

— Твоя подкова, Силантий? — тихо, с ледяной угрозой спросила я. — Твой след от самого моего ларя до твоего крыльца идет. Что, зависть глаза застила? Баба твоя, Марфа, иссохла вся, глядя на нашу муку?

Лесоруб побледнел, его огромные кулаки задрожали, он затравленно оглянулся на мужиков. В деревне поджог считался самым позорным, страшным преступлением. За такое могли и самосуд устроить, и в уезд в кандалах отправить.

— Да я… да это не я! — закричал Силантий, оборачиваясь к жене. — Это Марфа мне плешь проела! «Иди, говорит, спали лавочку этой сумасшедшей, пускай как все по миру идет!» Ей-богу, мужики, она подговорила!

Марфа взвизгнула, попыталась закрыть лицо платком, но соседки-бабы уже переглядывались с глухой, недоброй яростью. Сегодня Марфа подожгла сиротский сарай, а завтра её зависть на их коровники перекинется?

Староста Еремей понял, куда дует ветер. Защищать Силантия перед всей общиной было опасно для его собственного места.

— Ладно… — хмуро вымолвил староста, глядя на притихшего лесоруба. — След четкий, против общины не попрешь. Силантий, завтра на сходе будешь перед миром ответ держать. Отработаешь Ксюшке сожженную шерсть — привезешь ей из леса три воза хороших, сухих березовых дров. А бабу твою… пускай община сама рассудит, как её наказать за такие мысли. Разойдись, мужики! Пожар кончился.

Народ стал медленно расходиться, бросая на Марфу и Силантия презрительные взгляды.

Я проводила их глазами, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество шестидесятишестилетней Анны. Хотели сжечь моё дело, а в итоге — сами принесут мне то, чего нам так не хватало для выпечки хлеба и тепла. Сухие березовые дрова едут к нам во двор бесплатно.

Я повернулась к маме и Уле, которые стояли на крыльце, обнявшись.

— Всё, мои хорошие, идите в дом. Опасность прошла. Завтра у нас будет много дров, и мы сможем запустить наши маленькие станки на полную силу.