Глава 19. Березовые возы и ямщицкий заказ

Утро следующего дня началось со скрипа тяжелых полозьев. Не успело зимнее солнце подняться над верхушками темного ельника, как к нашему плетню одна за другой подкатили три длинные дровни. На них высились огромные, аккуратно уложенные поленницы колотых березовых дров. Береза была сухой, звонкой, без гнили — Силантий, бледный и осунувшийся после утреннего деревенского схода, не посмел схалтурить. Под суровыми взглядами соседей он молча, увязая по колено в снегу, перетаскал всю эту гору к нашему крыльцу. На Марфу после суда община наложила позорный запрет: три недели не показываться на деревенской площади и не заговаривать с бабами у колодца.

Я стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и молча принимала работу. Мой взрослый разум Анны понимал — этот урок Глуховка запомнит надолго. Сироту Митрия теперь не просто жалели, её начали опасаться. А в наших краях уважение всегда идет рука об руку со страхом.

— Забирай, Ксюшка… Всё честно, три воза, как староста велел, — глухо буркнул Силантий, сгружая последнее тяжелое полено. Он не смотрел мне в глаза, поспешно развернул лошадь и уехал прочь.

Зато в избе теперь начался настоящий праздник. Березовые дрова горели совсем не так, как обломки старого забора. Они давали ровное, жаркое, золотистое пламя. Печь загудела, быстро прогревая толстые глиняные бока. По избе поплыл плотный, живой жар. Мама Василиса, повеселевшая и окончательно окрепшая, споро замесила в большой деже новое ржаное тесто — на этот раз на той самой ягодной закваске, что бродила у нас двое суток. К полудню из печи достали два огромных, пышных каравая с блестящей темной корочкой. Запах свежего хлеба заполнил избушку до самого потолка.

Уля сидела за столом, уплетая горячую горбушку, а я уже раскладывала перед собой четыре маленьких липовых станка.

Вдова Аксинья свое слово тоже сдержала. Накануне вечером она принесла узелок с идеально вычесанной, пушистой шерстью весеннего барашка. Колючек и сора внутри не было совсем, а сами жгуты-ровницы вышли ровными, плотными — баба усердно катала их по колену, как я ей показывала. За эту работу я честно отсыпала ей полную чашу муки, и теперь у меня было сырье на несколько дней вперед.

— Уля, за работу, — я пододвинула к сестренке первый липовый квадрат. — Я натягиваю основу, а ты помогай мотать узелки.

Маленькие станки сорок на сорок сантиметров оказались невероятно удобными. Натягивать на них шерсть было одно удовольствие — тонкие сапожные гвоздики стояли часто, через один сантиметр, удерживая пушистую ровницу намертво. Ткать маленькую сидушку было куда быстрее, чем огромный плед: пальцы мелькали между гвоздями, затягивая крохотные, плотные узелки. Уля уже наловчилась и своими тонкими пальчиками споро перевязывала пересечения нитей.

К вечеру, когда за окном завыла очередная метель, все четыре сидушки были сотканы и разрезаны. Они вышли удивительными. Маленькие, толстые, похожие на пышные, меховые подушечки из серого и бурого бараньего пуха. Из-за частой вязки помпоны сидели так плотно друг к другу, что полотно казалось цельным куском дорогого зверя. Стоило сесть на такую подушечку, как она тут же принимала форму тела и начинала греть, словно живая.

— Ксюша, они такие мягкие, как живые крольчата! — смеялась Уля, прижимая одну сидушку к щеке.

— Это не крольчата, ушастик. Это наш завтрашний торг, — я аккуратно уложила все четыре подушечки в чистый холщовый мешок.

На следующий день я снова отправилась на уездный тракт. Мороз стоял лютый, но три воза березовых дров дома грели маму и сестру, так что на душе у меня было спокойно. До постоялого двора Прохора я дошла быстро — лесная тропа после суда над Силантием была чистой, и волки больше не рисковали переходить мне дорогу.

Кабак встретил меня привычным шумом и теплом. Прохор Савельич, заметив меня на пороге, сразу расплылся в улыбке и поманил пальцем за стойку:

— О, Митриевна пришла! Ну здорово, зубастая. С чем пожаловала? Неужто еще одно солнце соткала? Так Фомин-то уехал, богатых купцов сегодня в зале почитай что и нет.

— Я не к купцам, Савельич, — я опустила мешок на стойку и достала одну пушистую серую сидушку. — Я к ямщикам твоим пришла. Посмотри вещь.

Прохор взял подушечку в руки, пожмякал её своими широкими пальцами, и его усы удивленно поползли вверх:

— Ишь ты… Маленькая какая. Мягкая, густая. И куда её?

— А туда, Савельич. Ямщик твой на козлах по одиннадцать часов в день сидит? Сидит. Задница у него на ледяной доске синеет от стужи? Синеет. А ну-ка, позови Степку-кучера, пусть примерит. Коли не понравится — я вещь заберу и слова больше не скажу.

Кабатчик ухмыльнулся и крикнул в глубину зала, где у печи грелись трое извозчиков в тяжелых армяках:

— Степка! А ну поди сюда, девка тебе сидушку царскую принесла!

Большой, чернобородый ямщик Степан нехотно подошел к стойке, недоверчиво разглядывая пушистый серый квадрат.

— Чего за тряпка? На кой она мне?

— Ты не гляди, Степа, ты сядь, — спокойно сказала я, пододвигая к нему жесткую деревянную табуретку и укладывая на нее помпонную подушечку. — Сядь прямо в своем армяке.

Мужик хмыкнул, пристроился на табурет и вдруг замер. Его заросшее лицо медленно вытянулось от удивления. Сидушка мгновенно промялась под его тяжелым весом, окутав теплом, словно под ним была не деревянная сижка, а жарко натопленная печь.

— Ож-жиг… — выдохнул Степан, поежившись. — Ну и ну… Мужики, а ну гляньте! Она ж греет сразу! Словно угли под штаны подложили, да только не жжет, а ласково так… Савельич, да я на такой подухе до самой столицы в один присест долечу и седалище не отморожу! Девка, сколько просишь? Половину полушки дам!

— Полушку себе оставь на табак, Степан, — я оперлась руками о стойку, глядя на него строго и деловито. — За такую работу — гривенник серебром. Или мешок овса для коней. Работа честная, ручная, спина на козлах болеть не будет.

Ямщики у печи вмиг зашумели, обступив Степана. Через десять минут торга у меня в кармане весело зазвенели три новеньких серебряных гривенника, а Прохор пообещал к вечеру выписать со своего амбара полмешка хорошего сухого овса — четвертую сидушку забрал молодой парень-почтарь, которому предстояло скакать в ночь по уездному тракту.

Я уже собиралась уходить, довольная первым быстрым доходом, как дверь кабака с грохотом распахнулась. В зал, поднимая клубы морозного пара, вошел человек в богатом суконном кафтане с серебряными пуговицами. В руках он держал тяжелую нагайку.

— Хозяин! Где тут Прохор? — зычно крикнул вошедший. — Приказ от управляющего графским имением барона фон Клота! Живо коней под карету и... где девка, что ковры из помпонов вяжет? Барон её к себе в усадьбу требует!

Весь кабак вмиг притих, а я медленно повернулась к вошедшему приказчику, чувствуя, как внутри снова включается холодный расчет взрослой Анны. Большой мир пришел за моим ремеслом.

Дорогие читатели! Наша история Ксении пишется с большим теплом, печным духом и упрямым сибирским характером. Книга выходит абсолютно бесплатно, и если вам нравится следить за судьбой героев, греться у нашей печки и вам хочется подкинуть Ксюшке «шерсти на новые пледы» — я буду безумно рада любой вашей награде или доброму комментарию! Это очень вдохновляет писать дальше. Спасибо, что вы со мной! Глава 20. Графский приказчик и визит в усадьбу

В кабаке Прохора Савельича повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как гудит пламя в изразцовой печи. Ямщики у стойки медленно отступили в стороны, пряча глаза. Графский приказчик стоял посреди зала, небрежно постукивая нагайкой по своему кожаному голенищу. Его суконный кафтан с серебряными пуговицами так и лоснился от сытости, а взгляд был надменным — человек, привыкший повелевать крепостными, не ждал отпора от сироты в дырявой свитке.

Я медленно опустила руку в карман, где приятно холодили кожу три заработанных ямщицких гривенника. Взрослый разум Анны внутри меня мгновенно зажал девичью панику Ксении мертвой хваткой. За свою прошлую жизнь в шестьдесят шесть лет я видела немало таких надменных проверяющих, мастеров и мелких начальников. Все они ломались, если не показывать им страха и говорить на языке их же выгоды.

— Я Ксения, — спокойно и громко ответила я, выходя из-за стойки. — Митрия-колесника дочь. Зачем я барону понадобилась? У нас в Глуховке барщины отродясь не было, мы люди вольные, общинные.

Приказчик удивленно приподнял бровь, разглядывая меня с ног до головы. То, что нищая девка не бухнулась ему в ноги, а стоит прямо и поминает вольность, явно выбивалось из его привычного порядка.

— Ишь ты, языком как чешет, — ухмыльнулся он, пряча нагайку за пояс. — Вольная, говоришь? Это до поры, девка. Барон фон Клот — управляющий всем графским имением, для него тут вся волость как ладонь. Ковры твои пушистые, что купец Фомин в город увез, дошли до ушей баронессы. Уж больно хвалился Фомин на тракте диковиной. Барыня теперь покою не знает, такой же ковер в свою зимнюю карету требует. Живо собирайся, кони у крыльца ждут. Поедешь в усадьбу, барон сам с тобой толковать будет.

Я повернулась к Прохору Савельичу. Кабатчик незаметно, одними глазами, кивнул мне: мол, езжай, Ксюха, с господами спорить — себе дороже, но зубы не прячь.

— Ладно, — согласилась я, завязывая холщовый мешок, где оставались две нераспроданные теплые сидушки. — Поеду. Только мешок мой на стойке у Прохора постоит, в усадьбу я его не повезу. Савельич, приглядишь?

— Пригляжу, Митриевна, пригляжу, — прогудел кабатчик в усы.

Мы вышли на крыльцо. У коновязи стояли легкие господские сани, запряженные парой холеных вороных коней. На козлах сидел кучер в тяжелом армяке. Приказчик бесцеремонно толкнул меня в спину:

— Садись вперед, в ноги к кучеру. Не барыня, доедешь.

Я промолчала, упрямо сжав губы. Устроилась на жестком передке саней, посильнее закутавшись в свой старый шерстяной платок. Лошади рванули с места так, что мелкая снежная крупа из-под копыт больно ударила по лицу. Сани вылетели на уездный тракт и с бешеной скоростью понеслись в сторону графской усадьбы.

Дорога заняла от силы полчаса. Вскоре за лесной полосой открылся широкий, расчищенный до самой земли въезд. За коваными воротами высился огромный, двухэтажный каменный дом с белыми колоннами и широким крыльцом. Кругом стояли чистые, крытые железом амбары, конюшни и людские избы. Настоящее господское гнездо, дышащее богатством и строгим, немецким порядком.

Приказчик высадил меня у заднего, служебного крыльца и повел по узким, пахнущим мылом и воском коридорам. Нас вывели в просторную, жарко натопленную контору управляющего. На стенах висели чертежи делянок, ружья и тяжелые дубовые полки с конторскими книгами. За большим столом, усыпанным бумагами с сургучными печатями, сидел сам барон фон Клот.

Это был высокий, сухой старик лет шестидесяти с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами и холодными, водянистыми глазами. На нём был строгий серый сюртук с золотыми петлицами. Он курил длинную трубку, мерно пуская под потолок сизый дым.

— Привел, барон Савельевич, — приказчик почтительно согнулся в три погибели, стаскивая шапку. — Вот та самая девка из Глуховки, Ксюшка. Что ковры помпонные ладит.

Барон медленно выпустил струю дыма, отложил трубку в фарфоровую подставку и уставился на меня своим тяжелым, немигающим взглядом немецкого чиновника. В его глазах я была всего лишь деталью огромного механизма поместья.

— Так, — сухо, с легким иностранным акцентом произнес барон. — Ксения, дочь колесника Митрия. Мне доложили, что ты делаешь уникальные шерстяные пледы без швов. Моя супруга, баронесса, желает иметь такой плед для парадных выездов в карете. Но вещь должна быть непростая. Белый фон, по краям — черный графский герб с орлом. Срок — ровно неделя. К следующей субботе в имение приезжает важный гость из самой столицы, барыня должна сидеть на этом ковре.

Я слушала его, и мой внутренний шестидесятишестилетний разум Анны быстро выстраивал технический и коммерческий расчет. Выткать на луме герб с орлом, используя только узлы и помпоны — задача невероятно сложная, почти ювелирная. Нужно точно рассчитать количество слоев шерсти и шаг гвоздей, чтобы при разрезании рисунок не превратился в кривое грязное пятно. А срок в неделю для такого объема работы — это чистая каторга для моего слабого девичьего тела. Придется ткать день и ночь, вообще не смыкая глаз.

— Сделать можно, барон Савельевич, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в лицо и не опуская головы. — Рисунок я угольком на доске прикину, орла выведу. Шерсть белая у меня кончилась, да и черной в ларе нет, только серая овчина осталась. Но главное не в этом. Какова будет господская плата за такой спешный и тяжелый труд? За неделю я руки в кровь собью, батюшкин нож затуплю.

Приказчик за моей спиной аж задохнулся от возмущения, а барон фон Клот медленно приподнял брови. Крепостные и общинные девки обычно умоляли о пощаде или благодарили за саму возможность услужить господам, а эта сирота в лохмотьях сразу завела торг о плате.

— Плата? — барон холодно усмехнулся, поворачивая в руках тяжелое гусиное перо. — Ты дерзка, Ксения. Но я люблю практичных людей. Если ковер будет готов к субботе, и герб выйдет четким — я дам тебе пять золотых целковых. И выпишу из графского амбара мешок белой пшеничной муки, окорок и пуд соли. Твоя семья забудет о нужде до самой весны. Но… — взгляд барона внезапно стал острым, как лезвие бритвы. — Если ты не успеешь к сроку, или герб выйдет кривым, и баронесса будет опозорена перед столичным гостем… Я прикажу старосте Еремею отобрать у вас избу за подрыв господского заказа, а тебя саму отправлю на графскую сукновальню, отрабатывать потраченное сырье. Там быстро спесь сбивают.

Барон ударил ладонью по столу, подвигая ко мне чистый лист бумаги.

— Сырье — белую и черную тонкую шерсть из графских овчарен — тебе привезут сегодня же к вечеру вместе с рисунком герба. Выбирай, девка. Пять золотых и сытая жизнь, или сукновальня и пустой двор. Что скажешь?

Внутри меня всё замерло. Пять золотых монет и мешок пшеничной муки — это было настоящее состояние, на которое можно было выкупить корову обратно и жить припеваючи. Но и ставка была смертельно опасной: барон не шутил, если я не справлюсь, он сотрет нашу семью в порошок. Взрослый, упрямый сибирский характер внутри меня поднял голову. Я один раз уже умерла от рака, мне больше ничего не страшно в этой жизни.

— Давайте рисунок герба, барон Савельевич, — твердо сказала я, шагнув к столу. — В следующую субботу ковер будет лежать на крыльце вашей усадьбы. Готовьте золото.