Глава 20. Графский приказчик и визит в усадьбу

В кабаке Прохора Савельича повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как гудит пламя в изразцовой печи. Ямщики у стойки медленно отступили в стороны, пряча глаза. Графский приказчик стоял посреди зала, небрежно постукивая нагайкой по своему кожаному голенищу. Его суконный кафтан с серебряными пуговицами так и лоснился от сытости, а взгляд был надменным — человек, привыкший повелевать крепостными, не ждал отпора от сироты в дырявой свитке.

Я медленно опустила руку в карман, где приятно холодили кожу три заработанных ямщицких гривенника. Взрослый разум Анны внутри меня мгновенно зажал девичью панику Ксении мертвой хваткой. За свою прошлую жизнь в шестьдесят шесть лет я видела немало таких надменных проверяющих, мастеров и мелких начальников. Все они ломались, если не показывать им страха и говорить на языке их же выгоды.

— Я Ксения, — спокойно и громко ответила я, выходя из-за стойки. — Митрия-колесника дочь. Зачем я барону понадобилась? У нас в Глуховке барщины отродясь не было, мы люди вольные, общинные.

Приказчик удивленно приподнял бровь, разглядывая меня с ног до головы. То, что нищая девка не бухнулась ему в ноги, а стоит прямо и поминает вольность, явно выбивалось из его привычного порядка.

— Ишь ты, языком как чешет, — ухмыльнулся он, пряча нагайку за пояс. — Вольная, говоришь? Это до поры, девка. Барон фон Клот — управляющий всем графским имением, для него тут вся волость как ладонь. Ковры твои пушистые, что купец Фомин в город увез, дошли до ушей баронессы. Уж больно хвалился Фомин на тракте диковиной. Барыня теперь покою не знает, такой же ковер в свою зимнюю карету требует. Живо собирайся, кони у крыльца ждут. Поедешь в усадьбу, барон сам с тобой толковать будет.

Я повернулась к Прохору Савельичу. Кабатчик незаметно, одними глазами, кивнул мне: мол, езжай, Ксюха, с господами спорить — себе дороже, но зубы не прячь.

— Ладно, — согласилась я, завязывая холщовый мешок, где оставались две нераспроданные теплые сидушки. — Поеду. Только мешок мой на стойке у Прохора постоит, в усадьбу я его не повезу. Савельич, приглядишь?

— Пригляжу, Митриевна, пригляжу, — прогудел кабатчик в усы.

Мы вышли на крыльцо. У коновязи стояли легкие господские сани, запряженные парой холеных вороных коней. На козлах сидел кучер в тяжелом армяке. Приказчик бесцеремонно толкнул меня в спину:

— Садись вперед, в ноги к кучеру. Не барыня, доедешь.

Я промолчала, упрямо сжав губы. Устроилась на жестком передке саней, посильнее закутавшись в свой старый шерстяной платок. Лошади рванули с места так, что мелкая снежная крупа из-под копыт больно ударила по лицу. Сани вылетели на уездный тракт и с бешеной скоростью понеслись в сторону графской усадьбы.

Дорога заняла от силы полчаса. Вскоре за лесной полосой открылся широкий, расчищенный до самой земли въезд. За коваными воротами высился огромный, двухэтажный каменный дом с белыми колоннами и широким крыльцом. Кругом стояли чистые, крытые железом амбары, конюшни и людские избы. Настоящее господское гнездо, дышащее богатством и строгим, немецким порядком.

Приказчик высадил меня у заднего, служебного крыльца и повел по узким, пахнущим мылом и воском коридорам. Нас вывели в просторную, жарко натопленную контору управляющего. На стенах висели чертежи делянок, ружья и тяжелые дубовые полки с конторскими книгами. За большим столом, усыпанным бумагами с сургучными печатями, сидел сам барон фон Клот.

Это был высокий, сухой старик лет шестидесяти с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами и холодными, водянистыми глазами. На нём был строгий серый сюртук с золотыми петлицами. Он курил длинную трубку, мерно пуская под потолок сизый дым.

— Привел, барон Савельевич, — приказчик почтительно согнулся в три погибели, стаскивая шапку. — Вот та самая девка из Глуховки, Ксюшка. Что ковры помпонные ладит.

Барон медленно выпустил струю дыма, отложил трубку в фарфоровую подставку и уставился на меня своим тяжелым, немигающим взглядом немецкого чиновника. В его глазах я была всего лишь деталью огромного механизма поместья.

— Так, — сухо, с легким иностранным акцентом произнес барон. — Ксения, дочь колесника Митрия. Мне доложили, что ты делаешь уникальные шерстяные пледы без швов. Моя супруга, баронесса, желает иметь такой плед для парадных выездов в карете. Но вещь должна быть непростая. Белый фон, по краям — черный графский герб с орлом. Срок — ровно неделя. К следующей субботе в имение приезжает важный гость из самой столицы, барыня должна сидеть на этом ковре.

Я слушала его, и мой внутренний шестидесятишестилетний разум Анны быстро выстраивал технический и коммерческий расчет. Выткать на луме герб с орлом, используя только узлы и помпоны — задача невероятно сложная, почти ювелирная. Нужно точно рассчитать количество слоев шерсти и шаг гвоздей, чтобы при разрезании рисунок не превратился в кривое грязное пятно. А срок в неделю для такого объема работы — это чистая каторга для моего слабого девичьего тела. Придется ткать день и ночь, вообще не смыкая глаз.

— Сделать можно, барон Савельевич, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в лицо и не опуская головы. — Рисунок я угольком на доске прикину, орла выведу. Шерсть белая у меня кончилась, да и черной в ларе нет, только серая овчина осталась. Но главное не в этом. Какова будет господская плата за такой спешный и тяжелый труд? За неделю я руки в кровь собью, батюшкин нож затуплю.

Приказчик за моей спиной аж задохнулся от возмущения, а барон фон Клот медленно приподнял брови. Крепостные и общинные девки обычно умоляли о пощаде или благодарили за саму возможность услужить господам, а эта сирота в лохмотьях сразу завела торг о плате.

— Плата? — барон холодно усмехнулся, поворачивая в руках тяжелое гусиное перо. — Ты дерзка, Ксения. Но я люблю практичных людей. Если ковер будет готов к субботе, и герб выйдет четким — я дам тебе пять золотых целковых. И выпишу из графского амбара мешок белой пшеничной муки, окорок и пуд соли. Твоя семья забудет о нужде до самой весны. Но… — взгляд барона внезапно стал острым, как лезвие бритвы. — Если ты не успеешь к сроку, или герб выйдет кривым, и баронесса будет опозорена перед столичным гостем… Я прикажу старосте Еремею отобрать у вас избу за подрыв господского заказа, а тебя саму отправлю на графскую сукновальню, отрабатывать потраченное сырье. Там быстро спесь сбивают.

Барон ударил ладонью по столу, подвигая ко мне чистый лист бумаги.

— Сырье — белую и черную тонкую шерсть из графских овчарен — тебе привезут сегодня же к вечеру вместе с рисунком герба. Выбирай, девка. Пять золотых и сытая жизнь, или сукновальня и пустой двор. Что скажешь?

Внутри меня всё замерло. Пять золотых монет и мешок пшеничной муки — это было настоящее состояние, на которое можно было выкупить корову обратно и жить припеваючи. Но и ставка была смертельно опасной: барон не шутил, если я не справлюсь, он сотрет нашу семью в порошок. Взрослый, упрямый сибирский характер внутри меня поднял голову. Я один раз уже умерла от рака, мне больше ничего не страшно в этой жизни.

— Давайте рисунок герба, барон Савельевич, — твердо сказала я, шагнув к столу. — В следующую субботу ковер будет лежать на крыльце вашей усадьбы. Готовьте золото.