Глава 5. Телега дядьки Тихона

Субботнее утро встретило нас глухим, серым рассветом. За маленьким, мутным оконцем избы кружилась редкая, ленивая крупа первого настоящего снега. Воздух в доме за ночь остыл, и у меня изо рта шёл густой пар.

Я тихонько, стараясь не скрипеть досками пола, встала с лежанки. Тело Ксении после вчерашней похлёбки и короткого сна чувствовало себя чуть бодрее, но внутри всё равно сидела тянущая, голодная пустота. Уля спала, свернувшись плотным калачиком и поджав коленки к подбородку. Мама Василиса лежала на печи неподвижно. Я испуганно замерла, вглядываясь в её фигуру, но через секунду облегчённо выдохнула — мамино плечо мерно поднималось и опускалось.

Из-под края помпонного пледа виднелось её лицо: бледное, но без той серой предсмертной тени, что пугала меня вчера. Живое тепло овчины берегло её всю ночь.

«Прости, мамушка, мне нужно одолжить твоё одеяло», — мысленно извинилась я.

Осторожно, буквально по миллиметру, я потянула за край пушистого серого полотна. Василиса во сне тихонько вздохнула, повернулась на бок, но не проснулась. Вместо пледа я аккуратно укрыла её старым отцовским тулупом.

Он был тяжёлым и жёстким, но печь ещё держала остатки вечернего жара, так что мама не должна была замёрзнуть за пару часов.

Я свернула плед. Он оказался на удивление объёмным, но лёгким, словно охапка сухого сена. Чтобы не привлекать лишнего внимания по дороге, я замотала его в старую, чистую мешковину и перевязала обрывком бечёвки.

Напоследок я подошла к лежанке сестры, поправила на ней лоскутное одеяльце и шепнула:

— Я скоро, Улька. Принесу хлеба.

Обув поршни и накинув свою единственную серую свитку, я вышла на крыльцо. Морозный воздух тут же укусил за щёки и пробрался под тонкую ткань одежды. Деревня только просыпалась. Кое-где над крышами уже вились тонкие струйки сизого дыма — бабы растапливали печи. Под ногами хрустела подмёрзшая, схваченная ледком грязь.

Я шла к центру деревни, где у старого деревянного амбара обычно останавливались все проезжие люди. Руки, держащие тяжёлый свёрток, быстро начали неметь от холода, но я упрямо прижимала шерстяное облако к груди.

Дядька Тихон уже был там. Его старая, видавшая виды телега стояла возле амбарной стены. Хромая каурая кобыла уныло жевала сухую солому из подвешенного к оглоблям мешка. Сам Тихон — приземистый, бородатый мужик в потёртом армяке и огромных рукавицах — уже суетился на телеге, расставляя деревянные ящики с товаром.

Пахло от его повозки сказочно для здешних мест: дёгтем, дешёвым мылом, солёной рыбой и махоркой.

Вокруг телеги уже топтались три деревенские бабы, среди которых я с досадой узнала нашу вчерашнюю гостью — куму Марфу. Они шумно спорили, прицениваясь к серой крупной соли.

— Здорово, дядька Тихон, — громко сказала я, подходя ближе и стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и деловито.

Торговец обернулся, сощурил маленькие хитрые глазки на Ксению, а потом перевёл взгляд на огромный свёрток в моих руках.

— А, Ксюшка, сирота... Пришла-таки? Слыхал я, слыхал, что у вас в избе творится. Еремей сказывал, умом ты тронулась после лихорадки-то. И чего это ты притащила? Тряпьё отцовское?

Так мне старое барахло без надобности, у самого полная телега.

Бабы у телеги дружно обернулись. Кума Марфа тут же подбоченилась, ехидно улыбаясь:

— Да уж куда там, Тихон! Она вчера весь день во дворе топором махала, раму какую-то ржавыми гвоздями утыкала. Сказала — картину ладит!

Мы в Глуховке-то теперь богато живём, картины посреди зимы покупаем!

По толпе прошёл смешок.

Я не удостоила Марфу даже взглядом.

В моём прошлом мире такие базарные кумушки пытались пролезть без очереди в поликлинике или устраивали скандалы в автобусах. Лучшее средство против них — полное, ледяное презрение.

Я подошла вплотную к борту телеги, положила свой свёрток на свободный край доски и не торопясь, узел за узлом, развязала бечёвку.

— Я принесла вещь, дядька Тихон, — спокойно произнесла я. — Такой вещи ты ни в уезде, ни в самом городе ни у одного купца не найдёшь. Посмотри сначала, а потом про ум мой судить будешь.

Я резко откинула края грубой мешковины.

Серый помпонный плед, освободившись от пут, мягко вспушился, расправляясь на досках телеги. Сотни круглых пушистых шерстяных шариков задрожали от лёгкого морозного ветра.

Смешки вокруг телеги мгновенно утихли.

Тихон замер с мешочком соли в руке.

Его купеческий взгляд в секунду изменился — исчезла ленивая насмешливость, а вместо неё появилось острое, хищное внимание человека, который всю жизнь выискивает выгоду.

Он осторожно коснулся помпонов.

Его ладонь буквально утонула в мягком, густом шерстяном пуху.

— Это... это что за мех такой? — сипло спросил торговец.

— Это не мех, дядька Тихон. Это обычная овечья шерсть. Из того самого ларя, что у нас в сарае стоит. Только отмытая, вычесанная и сотканная особым способом.

Тихон долго молчал.

— Ладно, Ксюшка. Вещь ладная. Дам тебе за неё полмешка ржаной муки, круг топлёного сала и две пачки свечей.

Я спокойно потянула плед обратно к себе.

— За такую цену, дядька Тихон, ты себе у Марфы старый половик купи. Этот плед стоит три мешка пшеничной муки, мешок крупы, три фунта соли и два отреза хорошего холста.

Тихон аж крякнул от удивления.

Купеческая жадность боролась в нём со страхом упустить огромную выгоду.