Глава 6. Купеческий расчет

Дядька Тихон долго молчал, шумно сопя в густую, заросшую бороду. Он то смотрел на мой сверток, то переводил взгляд на притихших деревенских баб, которые ловили каждое наше слово. Для него это был не просто торг. Если он сейчас уступит малолетней нищенке при всех, его авторитет среди местных баб рухнет, и они тоже начнут цену ломить за свое масло да холсты. Но и упустить такую диковину его купеческая душонка не могла.

— Ты, Ксюшка, никак с ума сошла, — наконец выцедил он через зубы, злобно щурясь. — Три мешка пшеничной муки! Да ты знаешь, сколько та мука в городе по зиме стоит? Пшеничная — она для господ, а не для сиротского брюха! За такие припасы я в соседней волости целую телку взять могу!

— Ну так и поезжай в соседнюю волость за телкой, дядька Тихон, — я спокойно, не торопясь, завязала первый узел на мешковине, аккуратно пряча серые пушистые помпоны от падающего снега. — Только телка твоя за зиму половину стога сожрет, а весной еще неизвестно, выживет ли. А этот плед кормить не надо. Он уже сейчас готов на лавке у богатого человека лежать. Ему цена в городе — три золотых рубля, никак не меньше. А я с тебя золота не прошу. Мне детей кормить надо.

Я затянула второй узел и уверенно закинула тяжелый сверток на плечо. Развернулась, собираясь уходить. Наглого перекупщика нужно ломать его же оружием — демонстрацией того, что ты в нём не нуждаешься. Мой шестьдесят шестилетний жизненный опыт четко говорил: если он сейчас не окликнет меня до того, как я сделаю пять шагов, значит, действительно не сговоримся.

Один шаг. Под поршнем хрустнул тонкий лед.

Второй шаг. Бабы за спиной зашептались, кума Марфа что-то ехидно зашипела.

Третий шаг.

— Ладно! Стой ты, девка упрямая! — злобно гаркнул с телеги Тихон, аж притопнув тяжелым сапогом по доскам. — Стой, говорят тебе! Тьфу ты, чистая ведьма, всю душу вымотала…

Я остановилась, но оборачиваться не спешила. Повернула голову вполоборота, выжидая.

— Пшеничной муки у меня столько в телеге нет, — уже тише, угрюмо проворчал торговец, косясь на притихших баб. — Два мешка ржаной дам. Но хорошей, сухой, без костра. Мешок крупы ячневой — ладно, забирай, как раз один остался. Соли фунт дам, больше не проси, самому в уезде менять надо. А вместо холста… — он залез в глубину телеги, поворошил рогожу и вытащил плотный рулон темной, грубой, но очень прочной синей саржи. — Вот, отрез господской ткани. На одну рубаху тебе и на сарафан малой хватит. Больше ничего не добавлю, хоть пешком в город иди!

Я мысленно улыбнулась. Два мешка ржаной муки и мешок крупы — это сытая зима для мамы и Ульки. Хлеб из ржаной муки даже сытнее, а синяя саржа — куда лучше обычного серого холста, девчонки хоть на людей похожи будут.

Я повернулась, подошла обратно к телеге и сгрузила сверток на борт.

— Ладно, дядька Тихон. Давай свои припасы. По старой памяти об отце моем соглашусь на твой уговор. Только чур — муку и крупу сам до моей избы на телеге довезешь. У меня силенок не хватит такие мешки на себе тащить.

— Ишь, барыня какая выискалась! — сплюнул в снег Тихон, но сверток с пледом ухватил быстро, словно боялся, что я передумаю. Он тут же спрятал его под тяжелую рогожу в самый низ своего сундука. — Подержи кобылу, мужики, я сиротам припасы до двора докину.

Бабы вокруг телеги стояли, словно громом пораженные. Кума Марфа аж позеленела от зависти, шумно хватая ртом воздух. За какую-то «грязную шерсть» и «деревянный квадрат» Ксюшка только что выторговала столько еды, сколько Марфин муж за два месяца на лесозаготовках не зарабатывал.

— Ксюшка… — тихонько подошла ко мне одна из баб, молодая вдова Аксинья. Она испуганно оглянулась на Марфу и шепотом, с затаённой надеждой спросила: — А скажи, девка… неужто правда сама сотворила? Из простой овчины? Может, покажешь, как? У меня ведь тоже девки голые-босые зиму встречают...

Внутри меня на секунду шевельнулась прежняя жалость, но мой шестидесятишестилетний разум тут же жёстко осадил её.

«Стоп, Аня, — приказала я себе. — Какая ещё учёба? Ты едва от старосты откупилась. Это ремесло — твой единственный щит. Если сейчас покажешь технологию одной, завтра вся деревня набьет гвоздей в доски, и твои пледы станут стоить три копейки в базарный день. Хочешь Ульку по миру пустить?»

Я посмотрела на Аксинью — холодно, спокойно, без капли прежней девичьей мягкости.

— Сама сотворила, Аксинья, — ровно ответила я. — Да только отцовский это секрет, он перед смертью мне его на душу положил и строго-настрого запретил чужим руки к ремеслу прикладывать. У каждого свой крест. Хочешь девчонок одеть — неси мне шерсть. Две охапки принесёшь — из одной я тебе одеяло сделаю, а вторую себе за работу возьму. По-другому не бывать.

Аксинья отпрянула, поджав губы, но в глазах её вместо обиды появилось уважение. В деревне понимали силу и зубы. Сироту, которая прячет своё добро, уважают больше, чем ту, что всё раздаёт да плачет.

Тихон тем временем уже укладывал на мою тележку тяжелые, холщовые мешки. От них густо и сладко пахло зерном и настоящей, сытой жизнью.

Впервые за всё время в этом мире у меня отлегло от сердца. Сегодня Уля будет есть настоящий, тёплый хлеб. И теперь у меня было сырьё, чтобы работать дальше, не открывая дверей посторонним.